Анастасия

Анастасия

Настя – женщина потрясающей красоты, какой-то несовременной: наверное, только в старину существовали такие красавицы. Тоненькая, с лебединой шеей, с царственной осанкой, с тяжелыми пышными волосами. При этом она – обаятельная, начитанная, остроумная. Честно говоря, по внешности и манере поведения совершенно не скажешь, что в ее жизни происходило все то, о чем она мне рассказала. Но я-то знала, что почти у всех, кто постоянно или хотя бы по полгода живет в Гоа, очень интересные истории. Я записала Настю. И не ошиблась.

Мне 31 год. В Индию меня привел сильный нервный стресс. История долгая. Началась она с того, что я развелась со своим вторым мужем, имея девятилетнего ребенка от другого мужчины (у меня было два брака и сейчас двое детей, но ни один из них не рожден в браке). Второй брак жутко меня вымотал: муж даже рукоприкладством занимался. Он был совершенно финансово несостоятелен, а из-за этого очень закомплексован; видимо, у него совсем снесло крышу, и в итоге больше всех получала от него именно я. У него до меня было две жены, от каждой по ребенку, и я помогала ему с детьми. Его сын даже стал меня называть «мама Настя»… У нас дома вообще был полный трамтарарам: мой ребенок, его двое детей, плюс все это финансово на моих плечах, благо мои родители помогали (у меня родители занимаются бизнесом, и я тоже в бизнесе, мы – не очень богатая, но обеспеченная семья).

Я очень долго старалась спасти этот брак. Я пыталась забеременеть, пила гормональные таблетки, но у меня были выкидыши за выкидышами, причем последний – такой жуткий… Уже несколько недель беременности, вечером скандал, ночью у меня идет кровь, я его толкаю: что делать? А он отмахивается: я, мол, утром еду к старшему сыну. Я говорю: мне надо в больницу, вызывай скорую. А он – отвернулся, уснул. А я в шесть утра встала – кровь идет – понимаю, что к врачу нужно ехать, говорю: может, ты меня отвезешь? А он: вызывай себе скорую. Ну, в результате я села за руль, поехала, мне там сделали чистку, а оттуда я опять поехала сама за рулем, потому что он не подходил к телефону. В какой-то момент я поняла, что теряю сознание, и тут он перезванивает: что ты мне тут названиваешь, я был у сына на утреннике, а потом его отвозил домой, ты же знаешь, ему не хватает моего внимания… И тут я поняла, что на этого человека вообще никак не могу рассчитывать.

Мы расходились, сходились, это все продолжалось еще несколько месяцев, вплоть до того момента, когда он меня уже просто побил. К тому же он начал травить моего ребенка. Однажды ночью я расплакалась, а малыш мой, Сашенька, меня жалеет: мама, мама, ты не плачь, он того не стоит… И когда через несколько дней муж вернулся и говорит: прости, я полный козел, я три дня сидел в монастыре, мне все объяснили, так нельзя жить, и ты вообще тут ни при чем, ты вообще – святая женщина, – и я его опять прощаю, а вечером малыша приводят из школы, и я слышу, как он в коридоре мужу говорит: если еще раз моя мама будет из-за тебя плакать, я тебя убью. А тот ему отвечает: да что ты, сопляк, тут несешь? А сын: я-то, может, и сопляк, но мама плакала у меня на плече, а ты не имеешь права ее до этого доводить. И я поняла, что больше не могу так травмировать ребенку психику. Я тогда, конечно, пережила просто кошмар, но, в общем, рассталась с мужем.

Мы с малышом полетели отдыхать, вернулись – у меня адвокат занимается разводом. И однажды она дала мне послушать запись разговора с мужем. Она ему предлагает ознакомиться с бракоразводными документами, а он: да вы не понимаете, она все равно меня простит, она меня слишком любит, все стерпит, никуда не денется, вы тут зря время тратите. Потом он адвокату предлагает деньги за то, чтобы она затягивала процесс. А мне во время брака родители подарили квартиру. Он в конце концов говорит: хорошо, но я претендую на половину квартиры, я там прописан (а я действительно его прописала, он ведь из Самары, еще потом и с выпиской были проблемы). Короче, нервов он мне потрепал – просто мама не горюй!

В общем, разрыв был сложный и жестокий, и, видимо, я слишком сильно перенервничала. А женское здоровье – это все-таки наша психика. И у меня на матке возникли какие-то жуткие наросты. Мне делают исследование в клинике у папиных друзей, говорят, что, скорей всего, это рак. У мамы пару лет назад был рак, удалили все, и у меня по виду – то же самое: видимо, наследственное. Взяли биопсию, сказали: готовьтесь к тому, что вам все удалят. А мне 28 лет, и я хочу еще ребенка.

И тут у меня сорвало крышу. Я случайно познакомилась с одним мужчиной, Анатолием, очень интересным, он за мной замечательно ухаживал: не в смысле там цветы и рестораны, а он проникся всей этой историей и буквально выхаживал меня каждый день, а потом я к нему просто переехала жить. Он говорил, что очень сильно влюбился. Результатов анализов надо было ждать три-четыре недели. Все это время я сидела у Толи дома и пила. Это я-то, никогда в жизни не пившая! У нас в семье вообще не принято выпивать… А тут я начинаю пить вино: утром, днем, вечером…

Толя, который мотался со мной по клиникам, знал, что у меня уже не может быть детей. Мы не предохранялись. А он и не хотел детей. Я, говорит, child free[20], а у тебя уже есть ребенок, ты не парься, я действительно не люблю детей, я против того, чтобы их рожать в современном мире: экология плохая и так далее.

И вот мне делают операцию. В общем, врачи так и не смогли найти причину болезни, но точно поняли, что это не раковые клетки, просто эти наросты счистили лазером.

А этот чудесный Толя еще месяц, наверное, со мной прожил. Я уже пить перестала – у меня же все нормально, и мы даже начали предохраняться. Жить ко мне переехали.

Однажды он приезжает домой поздно и говорит: так и так, я пять лет любил одну женщину, мы разошлись два года назад, а вот сейчас встретились: она развелась и хочет, чтобы мы были вместе. А я теперь не знаю, что делать. Я говорю: Толь, ну если ты ей веришь и ее любишь, то ты со мной счастлив-то уже не будешь. В любом случае, значит, надо тебе туда идти. Он такой: но ты мне тоже нравишься… Я говорю: мы все-таки с тобой знакомы без году неделя, а там у тебя пять лет. В общем, мы с ним очень мирно посидели, поболтали, и он поехал. А меня как-то отпустило, я уже спокойная совсем.

Стояло жаркое лето. Мы с подругой и с Сашенькой каждый день ездили в бассейн. И вот однажды, переодеваясь, я подруге говорю: слушай, что-то у меня сиськи в купальник не влезают. Она спрашивает: у тебя месячные когда были? А я: да их и не было (смеется). Ведь когда такие проблемы по гинекологии, на цикл уже и не обращаешь внимания. Подруга говорит: может, у тебя ложная беременность, как у собак бывает? Ты, может, так шизанулась на том, что хочешь второго ребенка, что у тебя крыша поехала? Ну, «хи-хи, ха-ха», а потом я все-таки сделала тест на беременность, а там – две полоски.

И тут начинается жуткий цирк. Сейчас это смешно вспоминать, а тогда все были в шоке. Родители мои просто схватились за голову: Анастасия, ты не можешь рожать! Доктора, которые мне делали операцию, шесть человек, просто все собрались в кабинет, не могли поверить, что у ребенка бьется сердце. И срок они никак не могли установить, ничего не понимали. Я просто в истерике позвонила Толе: не знаю, что делать. Он ночью приехал, говорит: Настя, делай аборт, тебе нельзя рожать, ты родишь непонятно кого. Он очень жестко тогда со мной говорил, и я понимала, что он прав.

Даже когда я поехала к батюшке в мужской монастырь: отец Сергий, что мне делать? – он сказал: Анастасия, я тебе не могу, конечно, сказать: делай аборт, но сейчас тебе это даже и грехом не зачтется, потому что с таким организмом рожать нельзя, ты можешь умереть, а у тебя ответственность за старшего сына. А врачи не давали гарантий не только что ребенок будет жив и здоров, а даже что я выживу. У меня была фактически срезана шейка матки, остался только небольшой кусочек. Врачи говорили: вы не выносите ребенка, вы хоть понимаете, кого вы родите? У ребенка нет будущего, у вас нет будущего с этой беременностью.

Тут я старшего быстро отправляю с няней в Крым, потому что понимаю, что сейчас начнется коллапс. И коллапс начинается. Папа меня чуть ли не силой тащил в больницу делать аборт. Моя лучшая подруга Алиса, она же – мой гинеколог и она же – мать четверых моих крестников, – даже она говорила: «Настя, я не знаю, это же такая ответственность… Будь готова к аборту на пятом месяце – тебе это надо?» Но аборт я не сделала. Фактически всю беременность пролежала в больнице. Сначала я улетела туда же, в Крым, к ребенку, отключила телефоны, сменила симку. Еще я съездила в Италию и в Израиль, а потом вернулась и практически с самолета попала в больницу, потому что в аэропорту у меня начались схватки. Было уже четыре месяца беременности.

Оставшиеся месяцы я уже просто вылеживала ребенка, не могла ходить, мне останавливали схватки всеми правдами и неправдами и не могли понять, как это получается. Роддома от меня отказывались, не знали, что со мной делать, и перевели меня в одну больницу, где еще не было платного отделения для вынашивания. В эту больницу свозят все отребье из Москвы: женщин без регистрации, алкоголичек, наркоманок… Три месяца я там пролежала. Это было жутко: два туалета на весь этаж, грязь, вонизм… Невозможно было ни с кем общаться… Но специалисты там при этом – самые лучшие. Хотя, конечно, они тоже разводили руками, вообще не понимали, что там у меня формируется, что это за схватки постоянные и что со мной делать. Я все время лежала под капельницей, только раз в неделю снимали катетер и водили меня мыться.

Но, в общем, каким-то образом до восьми месяцев я ребенка вылежала. А дальше было «все чудесатее и чудесатее». 22 февраля мне говорят: Анастасия, он не шевелится, и сердцебиения мы не слышим – давайте завтра кесарить. Я говорю: о?кей, но завтра не будем, потому что завтра 23 февраля, праздник, а мне нужна трезвая бригада.

Я с ребенком все время разговаривала, говорила ему: слушай, ты уже столько всего вытерпел, смотрели тебя: пальчики на месте, писюн – тоже, ты давай, мужик, уж как-то держись! В итоге операцию назначили на 12 часов дня 24-го, а прооперировали только в два, пока там всем врачам с похмелья поставили капельницы. Но меня уже знала вся больница, и бригада у меня на операции была высшего уровня. Ребенок не дышал, у него не открылись легкие, – ох, боже, я даже не помню, чего там не было…

Буквально через час после того, как его достали, я подписываю документы на переливание ему плазмы, на введение разных лекарств. Мы, говорят врачи открытым текстом, не знаем, как вытащить этого ребенка, но будем делать все, что в наших силах. Мы, мол, даже не даем гарантии, что не убьем его всем этим: вы готовы на риск? Я говорю: да делайте вы, что вам интуиция подсказывает, и все будет нормально. Ну, отходили они его, продышали… На третьи сутки они мне говорят: он на искусственной вентиляции легких, подключен к аппарату. Вот это маленькое тельце – 2700 он родился, а теперь уже 2500 весит, – в общем, жуть… Охали и вздыхали всем отделением, что надо было семимесячным его доставать…

Но мужик оказался живучий. На третьи сутки я позвонила отцу Сергию. Он говорит: ну, крести его, не умирать же ему некрещеным. Договорились, в реанимацию батюшка пришел, приехали мои родители, его покрестили, назвали Денисом. На четвертые сутки – нам очень повезло – там открыли новое реанимационное отделение в отдельном здании, поставили туда новейшее оборудование – и ребенка перевезли прямо туда.

А мне на четвертые сутки сделали чистку матки. Я помню: меня везут на тележке после операции, и я вижу, что из реанимации выходят люди и перевозят кювез. Я: вы куда, что случилось? Они отвечают: вот сейчас его первого в новое отделение запускаем. Я говорю: я пошла, мне нужно ребенка увидеть, вы ведь его забираете. Они говорят: да ты сейчас ходить не сможешь, у тебя ноги после наркоза обездвижены. Ты после кесарева, у тебя живот распоротый, куда ты вообще пошла? Но тут меня перемыкает, я встаю и иду. Дошла до ребенка, посмотрела – и потеряла сознание… Вот почему я верю в человеческую психику: наше сознание делает больше, чем наша физика, и я это испытала. Когда твое тело не может двигаться, но сознание говорит, что нужно, ты двигаешься. Я верю, что человек – это биоробот с сознанием Вселенной в себе, иначе я не могу объяснить те вещи, которые сама прошла.

На следующий день звонит главврач этого нового отделения: Анастасия, мы нашли у ребенка антитела к краснухе, причем уровень очень высокий. У меня тут же берут кровь, и меня тут же выписывают, потому что и у меня краснуха. То есть получается, что в период беременности мы с ним болели краснухой. А так как я переболела в детстве, то у меня проявлений никаких не было, вот врачи и не заподозрили ничего. Но ведь в этом случае дети рождаются обезображенные, недоразвитые, с отклонениями, и совершенно непонятно, каким образом у меня родился такой чудесный ребенок!

На пятые сутки после операции мой водитель забрал меня из больницы, и мы сразу же поехали в монастырь, он меня на руках внес в храм, я там дала один обет, меня причастили, целый обряд провели. А потом, на полпути домой… У меня дикие боли были, это же первые сутки после чистки, и вдруг я в какой-то момент чувствую внутреннее облегчение. Я ничего не понимаю: боль сумасшедшая, а внутри мне легко. И еще такая мысль: как же может быть так легко, если у меня ребенок умирает? Крыша у меня, что ли, едет? И в этот момент мне звонит врач и говорит: Анастасия, у вас ребенок дышит сам на все 100 процентов! Он пять суток был на вентиляции легких, а тут задышал! Врач сказал: это чудо, мы не знаем, что произошло.

И я начала ездить в больницу каждый день. Там разрешены были посещения: два часа в первой половине дня и два – во второй. Когда оттуда выгоняли, я просто сидела в машине – не ехать же домой, за город… У меня еще кровь шла, я пыталась отсасывать молоко, чтобы ему сохранить, воспаление в груди пошло, правая грудь была как каменная, синяя, температура постоянно…

Короче, они просто сжалились надо мной, разрешили там жить. Никаких условий там тогда для мамочек не было. Все мамы уже уйдут, а я стою до последнего, молитвы читаю рядом с ребенком, пока меня не выгонят. И вот медсестра пришла, вынимает ребенка из кювеза, отсоединяет его от капельниц, достает катетер у него из головы, из вены, и вставляет новую иголку. А выглядит это так, что она реально вставляет иголку в голову. Я на все это смотрю, у меня так глазки закатываются, а потом делаю вдох и думаю: если я сейчас потеряю сознание, меня сюда больше не пустят. У меня сразу все балансируется, я поднимаю голову и вижу, что на меня смотрят через стеклянную стену пять человек из медперсонала. Потом заходит старшая медсестра и говорит: мы решили, что ты здесь останешься. Я спрашиваю: из-за того, что я сознание не потеряла? Она: из-за этого тоже. Обычно, говорит, этого никто не может вынести, мы здесь делаем такие манипуляции с детьми, и если ты останешься, то будешь все это видеть. И нам тут не нужна нервная мамочка, теряющая сознание, за которой тоже надо ухаживать.

Еще три недели мы с ним там находились. Насмотрелась я тогда – передать не могу… Ад – это на земле. Ад – это ночь с младенцами, орущими в кювезах… Дети разрываются от воплей, а медсестра одна на 20 детей, она ничего не может сделать. И я, конечно, сутками там не спала. Даже когда я уже совсем падала с ног и заведующая силой выгоняла меня спать в отдельную комнату, я все равно не могла уснуть: психика съехала.

В таких ситуациях превращаешься в робота. Для меня вообще не существовало внешнего мира. Была вот эта палата, была лестница на его этаж, – вот подняться по лестнице, войти в палату, находиться с ним, с ним, с ним, всем улыбаться, со всеми разговаривать, смеяться, делать вид, что все нормально, быть в адеквате. Ведь если заметят малейшее отклонение в психике, то сразу же отправят оттуда. А невозможно же постоянно сохранять нормальное состояние, если крыша едет. Поэтому ты не допускаешь, чтобы поехала крыша. Но спать тоже не получалось, я и не спала.

А до этого я еще не спала в роддоме, потому что мне каждые три часа меняли капельницу, и плюс еще у меня постоянные схватки, а никаких обезболивающих пить, естественно, нельзя… Но там у меня хоть на два часа иногда получалось уснуть, а тут – уже совсем не получалось. Ведь сон – это все-таки состояние расслабленности, а тут если расслабиться, то можно было все упустить: себя, ребенка… И ребенок нуждался постоянно в моей энергии, в том, чтобы я была рядом, – я это чувствовала. И я не могла сама от него оторваться, когда отрывалась, начинала нервничать, мне надо было его чувствовать: что он есть, что он спит или что он корчится.

Ему голос посадили трубкой для вентиляции легких, и он вообще не кричал. Это страшно видеть, когда ребенок корчит рожи, такое страдальческое лицо – и нету голоса… И я понимаю, что если меня не будет рядом, то медсестра не услышит, никто не придет… (После этого – сколько он у меня орет до сих пор – для меня это лучше музыки!)

Вот эти моменты и держали меня тогда в состоянии постоянного тонуса и не позволяли расслабиться. Я, например, ни разу не плакала. В какой-то момент я думала, что, когда уже все будет хорошо, я выйду в поле и буду орать, орать, орать, рыдать и биться об землю. Я понимала, что сейчас накапливается столько негатива, что рано или поздно он как-то прорвется.

Там был один момент, очень трогательный и на самом деле печальный. Девочка с нами рядом лежала, она родилась семи– или даже шестимесячной. Мне рассказали, что вчера умерла ее сестра (это были двойняшки), а мама лежит в какой-то другой больнице в реанимации: то ли в аварию она попала, то ли еще что… Девочка совсем крохотная, просто зародыш: как две ладошки. Но она орет, – ой, господи! – постоянно! И требовательная такая!

И вот через несколько дней появляется ее папа. Боже мой, совсем ребенок сам: лет восемнадцать, наверное, борода не растет. Глаза несчастные – господи, одна трагедия… Постоял две минуты, на меня посмотрел, на эту девочку – и вышел. Я ему говорю: погоди, ты куда пошел-то? Вернись! За руку его обратно затаскиваю, он смотрит растерянно, говорит: да ты не понимаешь, она ведь тоже умрет… Я говорю: с чего ты взял, что она у тебя умрет? Он: ну, сестра ее умерла… Даже дочкой ее не называет: видно, такой у него шок. Жена, говорит, еще как-то с трудом выживает. Я говорю: слушай, иди сюда и посмотри на моего. Он: а что, у тебя нормальный ребенок… Я говорю: да? Моего ребенка только с вентиляции легких сняли: еще неизвестно, какие у него изменения в мозге, может, он как растение будет, ты понимаешь, что он еще даже не орет? А в этот момент Денис начинает, как по заказу, корчить рожи, то есть орать, но без голоса, извиваться, а он же весь в трубках и иголках, его нельзя взять на руки. Я говорю: твоя, поверь мне, орет каждые три часа, есть просит – твоя выживет!

И когда их уже выписывали, этот папа идет такой счастливый, с женой: она еще слабенькая, но выжила, выздоравливает. А он дочку несет на руках, меня не узнает сначала, а потом: ой, это вы! И жене кричит: вот, вот она, иди познакомься! Мне говорит: вы не представляете, вы же мне тогда просто дали силы, а до этого я был на грани самоубийства. Я говорю: ты офигел, что ли? У тебя вон, смотри, две девки какие: жена, дочка, с ума ты сошел!

Всякие бывают ситуации. Там очень много было отказников. Это страшно. Много симпатичных малышей. Жалко их… Они здоровые – и от них отказались… Никому не нужны… Я спрашиваю: что дальше? Говорят: в Дом малютки, а дальше – по этапу.

Родители были очень против рождения моего второго ребенка. Папа меня затерроризировал. Он очень сильный, волевой человек. Всю беременность я слышала в свой адрес много негатива по поводу того, что не сделала аборт. «Ты с двумя детьми себе никого не найдешь, и так уже второй раз развелась, твой второй муж просто всю психику тебе сожрал, он подонок, и сейчас ты себе еще одного ребенка рожаешь! Ты родишь больного, ты будешь всю жизнь с ним мучиться, что ты с собой делаешь? Ты от него отказывайся!» Чего только я не выслушала, это была жуть… Но когда он родился, они, конечно, приехали, молодцы.

Потом, когда прошло уже несколько месяцев, все стало как-то стабилизироваться, но вот этот виноватый вид папы… К племяннику моему, сыну сестры, папа весь прямо тянется, а на Дениса все время смотрит таким странным взглядом: то есть он его не может принять, чувствует себя из-за этого виноватым, и мне так его жалко… Помню, я к нему подошла и говорю: «Пап, ну слушай, правда, не вини ты себя ни за что. Я – такая, какая есть, я сделала то, что мне нужно было сделать». Он говорит: «Да ты через ад прошла…» А я: «Ну, значит, мне надо было через этот ад пройти. Пап, ну ты же начал йогой заниматься, ты же понимаешь, что дети сами выбирают родителей. Значит, и ему надо было через это пройти». И с этого момента он стал оттаивать, стал к ребенку подходить, а когда мальчику уже было месяца четыре, впервые взял его на руки. Сказал: «По-моему, я перестал его бояться». И я поняла, что у моего сильного, мощного, мудрого папы был просто страх за меня и именно он провоцировал всю эту агрессию. Я стала как-то очень позитивно говорить с ним, подходить к нему, обниматься, и он оттаял, теперь, слава богу, полностью принимает ребенка, сейчас вот очень переживает, что мы так надолго в Индию забрались.

В общем, выписали нас из реанимации, и я нашла замечательного доктора, который 10 лет был заведующим детской реанимацией. Он дорогой доктор. Помимо обычной, традиционной медицины занимается еще нетрадиционной, по славянским Ведам. Он, когда в первый раз приехал, смотрел, смотрел ребенка, а потом сказал: оставьте меня одного. Час один сидел. Я проходила мимо и видела, как с него течет пот, хотя в доме было холодно. Он вызвал моего старшего сына, его смотрел, меня смотрел. Потом опять нас выгонял, сидел один. Делал заметки, что-то рисовал. Потом позвал меня и говорит: «Я возьмусь за вашего ребенка, но ничего не обещаю. Здесь, Анастасия, все будет зависеть от вас. Только ваша энергия и ваша защита может ребенка спасти. Вы сами очень слабая, даже не знаю, каким образом вы еще тут донорствуете, но других вариантов нет». И он отменяет нам все предыдущее лечение, назначает какие-то странные микроэлементы, говорит: отныне вы следуете только моим инструкциям. Наверное, Бог мне послал этого человека, Вселенная.

Начинаем давать микроэлементы. А Денис постоянно орет, просто сутками. Он вообще не спит, плачет, плачет, плачет, все время на руках находится: у меня, у няни. И, опять-таки, я не спала. Няня, баба Лена, по ночам по несколько часов на улице с ним гуляла, чтобы я поспать могла хоть чуть-чуть. А сын спал, только лежа на теле: на мне или на Лене. То есть он все время должен был ощущать тело, его нельзя было спускать с рук, это один из основных методов, которые доктор наш, Сергей Александрович, применял. Он объяснял, что мы сейчас можем давать любые лекарства, но, если он не будет постоянно чувствовать себя защищенным, его психика не справится, он сойдет с ума. Ведь его месяц держали в реанимации, оторвав от мамы, а это нарушает психику.

Естественно, няня Лена – она его просто обожает. Может быть, она его даже больше, чем я, любит. Она – единственный человек, который меня поддерживал всю беременность, кто говорил: раз Бог дал, значит, все будет хорошо. И ее непробиваемая вера в это очень мне помогла. Лена с нами уже 11 лет живет. Денис ее зовет «баба Лена». А она так его любит – это просто сумасшествие какое-то… Она один раз сказала (и я в это верю), что она готова какашки его есть. А ведь у нее есть свои дети, внуки…

Постепенно все начинает приходить в норму, Денис уже понемножку спит, хотя все равно с перерывами, с плачем, с криком. И вот ему уже восемь месяцев, я начинаю заниматься ремонтом квартиры, и тут у подруги на дне рождения знакомлюсь с одним мужчиной. Он дико в меня влюбляется, безумно. И я тоже жутко влюбляюсь. Это с моей-то кучей проблем: живу за городом, квартира в Москве, ремонт, ребенок маленький – я не приспособлена для того, чтобы встречаться с кем-то, у меня и поспать-то времени нет. Но этот мужчина, Миша, тут же предоставил мне джип, начал закрывать все бытовые вопросы. Он настолько занял все мое пространство, что у меня остался ребенок и он: даже и ремонтом уже он занимался. К тому моменту, как мы познакомились, он с женой не жил уже полгода. У них двое детей: старшему было лет шесть или семь, а младший – еще меньше моего.

Он ухаживал, а я поначалу думала: ну, есть он – и есть, слишком была занята. А потом он очень много времени стал проводить со мной, со всей моей семьей подружился, каким-то образом нашел подход к родителям… Ну, короче, я к нему очень сильно привязалась. Влюбилась, как кошка просто. Начала понимать, что если есть мой мужчина на свете, то вот – этот человек. Он настолько гармонично мне подходил… Когда в какой-то момент я осознала, что влюбилась, было поздно, я уже начала зависеть от него, от его настроений.

Миша стал оставаться ночевать, мы переехали в соседний с родителями домик. И вот, помню, в одну из ночей я укачала Дениса, а потом, видимо, уснула на полу. Открываю глаза – ночник горит, я лежу на ковре, у меня какая-то подушка под головой, а он ходит и качает малыша, поет ему песенку. Уже сделал смесь и кормит его из бутылочки. А я на него смотрю и понимаю: боже мой, у него же жена с двумя маленькими детьми… И он с ней сейчас разводится через суд, потому что младшему еще нет года. Я понимаю, что его жена сейчас, может быть, еще более уставшая, чем я, и она сейчас одна, а я забираю у нее мужчину. Мне стало так страшно от того, что я делаю, на меня просто паника напала…

Это была моя первая паническая атака. До того я не знала, что это такое, даже не читала никогда об этом. А это страшная штука. Я выбежала из домика на снег, я не могла дышать, начала гореть. Миша: что с тобой, что с тобой? – а я задыхаюсь и не могу ничего сказать… Это было что-то абсолютно иррациональное. Я ведь ни в чем не виновата, они с женой разошлись до меня, это их отношения развалились. Но почему-то я вдруг увидела, что это все настолько… ну, если сказать по-религиозному, то «от дьявола», а если по-другому, то этого нельзя делать, это вообще против всего…

В конце концов я уснула, в первый раз выпив тогда феназепам. Мне эти таблетки дал Сергей Александрович, сказал: вообще-то это очень стремное лекарство, но, если у тебя будет срыв, выпей его. Он, как потом выяснилось, предвидел этот срыв, считал, что любой сложный момент мог явиться катализатором. И вот после того срыва я позвонила нашему доктору. Он приехал, сидел, смотрел на меня, смотрел, а потом спрашивает: ты хоть раз плакала за все это время? И я поняла, что вообще ни разу не плакала. Он говорит: ну, вот на этом, считай, у тебя и начался процесс. Честно говоря, теперь у тебя постоянно будут срывы: ты слишком долго держала свою психику в ежовых рукавицах. И тут я ему рассказываю про Мишу: так, мол, и так, есть жена. Он: ну, мы с тобой затрагивали уже эту тему в славянских Ведах. Так делать нельзя. Я не могу советовать: если ты так любишь этого человека и тебе так с ним хорошо, то, может быть, я и ошибаюсь. Но, судя по тому, что я знаю, могу только сказать, что тебе сейчас Вселенная дала возможность осознать, какое ты зло творишь.

А Миша вообще ничего слышать не хочет: естественно, у него же любовь, он же жить без меня не может, ему плевать на своих детей. Но эта картинка у меня в голове засела очень серьезно. А Миша… Он стал так общаться с моим старшим сыном, в кино его водил… Как он Дениску на руках таскал… А я тут же думаю: а как же его дети – Артем, который моего старшего на пару лет моложе, и младший, Илюша? И я стала его долбать. А как Артем? А когда ты к нему приезжал? А он по тебе скучает. А сфотографируй мне его. И я стала его постоянно отправлять к жене.

Они живут за городом, по другой дороге, далеко. А он очень много работал, и если ехал после работы к детям, то там и оставался ночевать. Потом говорит: жена просит меня не разводиться. А я стала ревновать. У меня произошло замыкание в голове. С одной стороны, я очень сильно ревную к этой женщине, а с другой – понимаю, что так и должно быть, он и должен там находиться, потому что, когда он находится с моими детьми, я себя чувствую настолько виноватой, что уж лучше я буду к ней ревновать…

В итоге вернула я его к жене. Когда был суд, она приехала с ребенком и плакала там. Миша мне звонит: я выезжаю, а я: ты, наверное, не развелся. Он: откуда ты знаешь? А я: ну, ты же не идиот… Он: я тебя люблю. Я: ну, я тебя тоже люблю, но ты не имеешь права с ней разводиться. А мужчины – они же по-другому все это воспринимают. И он начал меня ревновать, у него пошла неуверенность в себе, говорил: я тебе не нужен, ты просто меня не любишь.

А за мной еще ухаживал один немец. Замечательнейший мужчина, аристократ, он еще до второго замужества предлагал мне совершенно сумасшедший контракт, по которому я миллионершей становилась только за то, что говорила: да, мы сейчас поженимся (я, к сожалению, тогда предпочла второго мужа). И я искренне попыталась переключиться на этого Мартина, но не смогла им увлечься. Мы с ним несколько раз ездили отдыхать, причем Миша сходил с ума, вопил, кричал, пересылал мне деньги на карту, чтобы, не дай бог, Мартин за меня там где-то не заплатил. А Мартин тоже все про Мишу знал, я ничего не скрывала. Летом я получила сначала кольцо от немца, а потом кольцо от Миши.

Я говорила Мише: наши отношения – неправильные. Я не могу тебя послать, потому что – можешь мне не верить, но я тебя люблю. И все-таки надо нам все это разрывать. Я с ним расставалась, уезжала с немцем, возвращалась в Москву, он меня тут же атаковал, я опять с ним сходилась, потом снова расходилась, опять уезжала с немцем, и все это длилось несколько месяцев. У меня съезжала крыша, я начала регулярно пить феназепам. У меня Денис, который все еще не до конца здоров, у меня Сергей Александрович с его славянскими Ведами… Я начала очень сильно худеть от феназепама и от нервов, похудела до 40 килограммов, и у меня уже даже прекратились месячные. Доктор говорил: Анастасия, так невозможно жить. Он ко мне приезжал уже бесплатно, говорил: я не понимаю: мы спасли твоего ребенка – ради чего? Ради того, чтобы ты сдохла? Взял анализ крови и говорит: у тебя в крови крови не обнаружено, ты что? У меня волосы стали выпадать, ногти слоились, – в общем, полная жуть была. Но при этом я все равно ездила с Мартином отдыхать, и Миша мне продолжал мотать нервы.

Мартин мне опять предложил выйти за него замуж. Это было в Ницце. Я сказала, что возьму время подумать, прилетела в Москву – и тут Миша мне дарит кольцо и говорит, что хочет на мне жениться. И я понимаю, что просто схожу с ума, потому что Мартин – достойнейший человек, но у меня вообще нет к нему чувств. Он симпатичный, в нем не к чему придраться, но все в нем меня раздражает. В другой ситуации – я не понимаю, как можно не полюбить такого человека, который носит меня на руках и готов дать все моим детям: любое образование, какое я захочу, причем имеет для этого все возможности. А тут Миша, который в Москве мне предлагает все то же самое. И он тоже очень обеспеченный и тоже очень крутой мужик. Например, улетаю я куда-то, меня на паспортном контроле отзывают в сторону: вот, мол, поговорите по телефону. То есть я уже в базе данных, и если я пересекаю границу, то должна с ним связаться. В общем, со всех сторон, как говорится, обложили, оба истерят и чего-то от меня требуют. Мне папа говорит: слушай, ну, ты уже выбери кого-то… И я расстаюсь с немцем.

В ноябре я вешу 38 килограммов, постоянно теряю сознание, уже не могу держать ребенка на руках, падаю. И тут моя подруга летит в Индию и зовет меня с собой. У нее тоже произошла жутчайшая трагедия, она улетает в Махараштру на реабилитацию, звонит мне оттуда: Настя, ты сейчас либо сдохнешь, либо прилетишь сюда. А я с Мишей не могу расстаться, пью в день по шесть таблеток феназепама, а без этого испытываю всевозможные панические атаки. Меня трясло, у меня шла даже не пена изо рта, а желчь. Я не могла есть, меня рвало, я пила воду, но не могла остановить эту желчь. У меня вылезли волосы, это был кошмар. И Миша уже махнул рукой и отпустил меня в Индию.

Он уже и в психушку меня возил. Психиатр сказал: знаете, надо ее срочно класть, потому что это уже не анорексия, а форменный психоз. И при этом с ней невозможно работать, потому что она блокирует любые методики психологических воздействий и, несмотря на весь феназепам, настолько ясно и рационально мыслит, настолько высмеивает все мои методики, что я не справляюсь. Такое ощущение, говорит, что это она – психиатр, но это, вы понимаете, уже шизофрения.

А мама моя с Сергеем Александровичем общается на ту же тему, он тоже разводит руками и говорит мне в открытую: Настя, у тебя началась шизофрения, потому что так контролировать и осознавать действительность, принимая такое количество антидепрессантов и седативных средств, невозможно. Но шизофрения шизофрении рознь. Есть люди, которые воображают себя Наполеонами, а есть другие. Ну, просто отклонение в психике. У тебя впервые такое отклонение произошло, когда ты решила оставить ребенка. А сейчас все это просто достигло пика, потому что у тебя не было времени пережить постстрессовый синдром от родов и от болезни ребенка, а тут ты получила новый стресс. Ты слишком сильно контролируешь свою психику. Действительно, я даже под феназепамом не могла вырубиться, спала очень чутко, просыпалась, когда слышала, что Денис плачет в соседней комнате. Плюс, он говорит, тебя не отпускает Михаил. Ты понимаешь, что тебе надо просто выдернуть себя из этой страны, отключив мобильную связь?

В итоге подруга выдернула меня сюда, в Гоа. И когда я сошла с самолета, то сразу поняла, что не буду больше пить ни одной таблетки феназепама, никаких седативных препаратов, ничего. Три недели я сидела в Ашвеме, в доме. Раза два, наверное, всего вышла за это время на пляж, потому что мне было страшно. Несмотря на то что со мной были подруга, баба Лена и Денис, паника догнала меня по полной программе, я боялась всего. Потом я тут познакомилась с человеком, который сказал, что феназепам – это очень сильный препарат, с него никто не слезает. Он не верил, что я за три недели слезла с феназепама. И вот я еще немножко тут побыла, оклемалась. У меня случился небольшой роман, приятный такой…

Естественно, Мишу я не разлюбила (чувства к нему и до сих пор есть, ничего тут не поделаешь)… Когда через два с половиной месяца я вернулась в Москву, у нас начало все по новой заворачиваться, и тут уж я поняла, что мне надо с кем-то начинать жить, и быстренько начала жить с одним человеком. Он мне не очень подходил, но я искренне попыталась создать какие-то хорошие отношения. Там тоже не сложилось – ничего страшного, по крайней мере, Миша от меня отстал, потому что ко мне не было уже свободного доступа. Правда, Денис до сих пор называет его «папа Дима», и это, конечно, не очень хорошо… Ну, так получилось…

Потом у меня пошли диагнозы с грудью, осложнения после родов, и опять начались панические атаки. Выросла шишка в груди, врачи говорили, что она, возможно, злокачественная, надо срочно оперировать. Пришлось поездку в Индию перенести с ноября на декабрь. Мне сделали операцию. Слава богу, никакого рака не оказалось, но долго не заживало, потом еще рука болела… Весь этот сезон я провела в Гоа, в Мандреме.

Когда мы с Денисом впервые сюда прилетели, ему было почти два года. Это был жутко подвижный и жутко замкнуто-агрессивный ребенок. Он никого не подпускал к себе, бросался на людей, всех выгонял: еще не мог говорить, но выгонял палками. У него были кошмарные сыпи, аллергия на все, прямо экзема: на щеках, на коленях, на локтях, по телу – шелушащиеся пятна. То количество лекарств, которым его пичкали с рождения, не могло не отразиться на здоровье. Через две недели, проведенные здесь, кожа у него стала чистой. Впервые он у нас стал спокойно спать, хоть по пять часов не орал. А когда мы вернулись в Москву, Сергей Александрович на него посмотрел – и заплакал. Я, говорит, впервые понял, что значит фактически с того света вытащить ребенка и сделать его здоровым.

Ну, и следующей осенью мы опять сюда приехали, уже и старшего, Сашеньку, взяли с собой, у него тоже были проблемы со здоровьем, и тоже здесь все у него прошло. Индия дает энергию и здоровье, мы все это почувствовали. Я сама тут психику восстановила. Индия вообще многим помогает. Люди сюда приезжают за помощью и сами же создают определенную энергетику.

Взять вот даже финансы. Ну, сколько здесь в месяц можно потратить? Даже если снять самый крутой дом, то это полторы тысячи долларов в месяц. Самый крутой байк – максимум тысяча. Ну, три раза в день есть в хороших ресторанах. Но больше 10 тысяч долларов в месяц ты все равно не истратишь! Тут просто не на что больше истратить. Здесь люди не смотрят на деньги: никто не ходит в «Дольче Габбана», никто не ездит на «мерседесах» и «БМВ». Зачем? У тебя «роял энфилд»[21]? О! Круто! У тебя джип «махиндра»? Круто! Здесь люди, по большому счету, не зависят от финансов. Ты можешь тут на тысячу долларов в месяц вполне комфортно прожить, и на 10 тысяч долларов можешь комфортно прожить, но более комфортно не получится. И тебя тут в общем-то никто не спрашивает, кто ты и что ты. Если ты хороший человек и никому не делаешь ничего плохого, то претензий к тебе не будет.

Люди ведь разные. Кто-то приезжает за йогой, кто-то – за травкой, кто-то бухает. Но все добрые и улыбаются. И никто ничего плохого про других не говорит. Здесь нет негатива, нет соперничества, нет соревнования. Здесь преобладает женская энергия, и мужчины тоже попадают в эту женскую энергию, и в них теряется мужское начало: целеустремленность, желание чего-то добиться. Она здесь не нужна, эта цель.

В другой стране, более цивилизованной, есть более дорогие дома, гостиницы, более дорогие машины, – это тебя дергает, ты к этому начинаешь стремиться. А здесь невозможно хотеть чего-то лучшего, потому что все это лучшее доступно всем. Лучшее, что может предложить Индия, можно приобрести за 10 тысяч долларов в месяц. По московским меркам это копейки, ты в Москве вообще не понимаешь, куда эти деньги уходят. А здесь десятку я даже с двумя детьми в месяц не истрачу, притом что мы себе ни в чем не отказываем. Это дает очень много комфорта. И вся обстановка тут, вся аура, вся атмосфера пронизана комфортом. Если, конечно, не обращать внимания на грязь, муравьев и комаров. Даже индусы не раздражают.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.