Глава шестнадцатая. В глубине Аляски

Глава шестнадцатая.

В глубине Аляски

Я желал обрести простоту, естественные чувства и добродетели дикой жизни, очистить себя от надуманных привычек, предрассудков и несовершенств цивилизации … и обрести среди одиночества и величия западной глуши более глубокое понимание человеческой природы и истинных ценностей. Снежное время было предпочтительней, так как давало возможность испытать удовольствие от страданий и новизну опасности.

Эствик Эванс “Путешествие пешком, или Четыре тысячи миль по западным штатам и территориям зимой и весной 1818 года”

Дикая природа притягивает тех, кому надоели или опротивели люди и их дела. Она не только давала убежище от общества, но и была для романтиков идеальной сценой для следования культу, который они нередко делали из собственной души. Одиночество и абсолютная свобода дикой природы были совершенными декорациями и для меланхолии, и для экзальтации.

Родерик Нэш “Дикая природа и американский дух”

15 апреля 1992 года Крис МакКэндлесс покинул Картэйдж, штат Южная Дакота, в кабине грузовика Мэк. Его “великая аляскинская одиссея” началась. Три дня спустя он пересек в Рузвилле канадскую границу и двинулся автостопом на север через Скукумчак и Радиум Джанкшн, Лейк Льюис и Джаспер, Принц Джордж и Доусон Крик – где, в центре города, он сфотографировал указатель, обозначавший начало автомагистрали “Аляска”. “Миля 0, – гласил он. – Фербэнкс 1523 миль”.

Автостоп на магистрали весьма непрост. На окраине Доусон Крик часто можно встретить дюжину унылых мужчин и женщин, стоящих плечом к плечу с поднятыми пальцами. Некоторые могут ждать попутки больше недели. Но МакКэндлессу повезло. 21 апреля, всего за шесть дней путешествия из Картэйджа, он прибыл в Горячие источники Лайэрд Ривер, на границе Территории Юкон.

На Лайэрд Ривер есть общественный кемпинг, из которого дощатый тротуар ведет к болоту и горячим источникам в полумиле от города. Это – самая известная перевалочная станция на магистрали, так что МакКэндлесс решил сойти с трассы и окунуться. Но когда он закончил купание и попытался поймать другую попутку, то обнаружил, что удача изменила ему. Никто не останавливался. Прошло два дня, а он все еще в нетерпении сидел у Лайэрд Ривер.

В пол-седьмого утра в четверг, когда земля еще была основательно промерзшей, Гейлорд Стаки вышел по тротуару к самому крупному из источников. С удивлением он увидел среди пара молодого человека, представившегося как Алекс.

Стаки – лысый и веселый шестидесятитрехлетний индианец с лицом, похожим на кусок окорока, перегонял на Аляску дом на колесах – так он подрабатывал, уйдя на пенсию после сорока лет в ресторанном бизнесе. Когда он сказал об этом Алексу, тот воскликнул: “Вау, я тоже еду туда! Но торчу здесь уже на пару дней, пытаясь поймать попутку. Можно поехать с вами?”

“Вот ведь не слава Богу! – ответил Стаки. – Я бы хотел, сынок, но не могу. Фирма строго запрещает подбирать автостопщиков. Они мне голову снимут”. Однако во время беседы среди сернистого тумана Стаки передумал: “Алекс был чисто выбрит, с короткими волосами, и по его речи было ясно, что пацаненок не прост. Он не был типичным автостопщиком. Я им обычно не доверяю. Считаю, что если парень не может купить автобусный билет, с ним что-то не так. Тем не менее, через полчаса я сказал, что подвезу его на пятьсот миль до Уайтхорса, а остаток пути он проделает и без моей помощи”.

Однако когда через полтора дня они прибыли в Уайтхорс – столицу Территории Юкон и самый крупный, космополитический город на всей автомагистрали “Аляска”, Стаки так понравилось общаться с МакКэндлессом, что он снова передумал, и согласился довезти парня до Фербэнкса. “Поначалу он не раскрывался и говорил мало, – вспоминает Стаки, – но это долгая, неспешная дорога. Три дня мы провели вместе на этих колеях, и под конец он вроде как избавился от скорлупы. Вот что я вам скажу: он был парень первый сорт. Очень вежливый, не чертыхался, не употреблял всяких словечек. Наверняка из хорошей семьи. В основном мы говорили о его сестре. Думаю, он не особо ладил с предками. Говорил, что его отец – гений и ученый из НАСА, но также что он был двоеженцем, и это пришлось Алексу не по нутру. Сказал, что не видел родителей уже пару лет, с окончания колледжа”.

МакКэндлесс был откровенен со Стаки по поводу своих планов провести лето одному в глуши. “Сказал, что мечтает об этом с детства, – говорит Стаки. – Что он не хочет видеть ни людей, ни самолетов, ни малейших следов цивилизации. Он желал доказать себе, что может сделать это сам, без чьей-либо помощи”.

Стаки и МакКэндлесс прибыли в Фербэнкс 25 апреля. Водитель отвел юношу в продуктовый магазин, где купил ему большой мешок риса, “а затем Алекс сказал, что хочет отправиться в университет, чтобы разузнать о съедобных растениях. Ягоды и прочее. Я сказал ему: ‘Алекс, ты слишком торопишься. Там еще два-три фута снега. Ничто еще не растет’. Но он уже все решил. Закусил удила и рвался в путешествие”. Стаки довез его до университетского кампуса на западной окраине города и высадил в пять-тридцать вечера.

“Перед тем, как попрощаться, – говорит Стаки, – я сказал ему: ‘Алекс, я провез тебя тысячу миль. Я кормил тебя целых три дня. Как минимум, ты должен прислать мне письмо, когда возвратишься с Аляски’. И он обещал, что напишет.

Я также умолял его позвонить родителям. Что может быть хуже положения, когда сын странствует, а ты годами не знаешь где он, жив или нет. ‘Вот номер моей кредитки, – сказал я ему. – Прошу, позвони им!’ Но он лишь ответил: ‘Может быть, да, а может, нет’. Когда он ушел, я пожалел, что не взял номер телефона его родителей, дабы позвонить самому. Но все произошло слишком быстро”.

Высадив МакКэндлесса, Стаки вернулся в город, чтобы доставить дилеру передвижной дом, но выяснил, что ответственный за приемку уже уехал домой и не вернется до утра понедельника, поэтому перед возвращением в Индиану ему надо было убить еще два дня в Фербэнксе. Воскресным утром он вернулся в кампус. “Я надеялся найти Алекса и провести с ним еще денек, посмотреть достопримечательности. Искал два часа, все изъездил, но его и след простыл”.

Попрощавшись со Стаки субботним вечером, МакКэндлесс провел два дня и три ночи в окрестностях Фербэнкса – в основном, в университете. В книжной лавке кампуса он отыскал в углу нижней полки секции “Аляска” дотошное полевое руководство по съедобным растениям региона: “Травник Танаина / Дена’ина К’ет’уна: Этноботаника индейцев Дена’ина южной Аляски” Присциллы Рассел Кэри. Со стеллажа рядом с кассой он взял две открытки с белым медведем, на которых отправил из университетского почтамта свои прощальные послания Уэйну Вестербергу и Джен Буррс.

Листая рекламные страницы, МакКэндлесс нашел подержанный полуавтоматический Ремингтон с оптическим прицелом и пластиковой ложей. Модель Найлон 66 была снята с производства, но местные охотники любили ее из-за легкого веса и надежности. Он заключил сделку на парковке, вероятно, уплатив 125 долларов, а затем купил в ближайшей оружейной лавке четыре коробки по сотне экспансивных полых пуль.

Закончив подготовку, МакКэндлесс упаковал рюкзак и направился на запад от университета. Покидая кампус, он прошел мимо Геофизического института – высокого здания из стекла и бетона, увенчанного огромной спутниковой тарелкой. Эта тарелка, одна из самых значительных отметин в рельефе города, была построена для сбора данных со спутников, оборудованных радарами с синтетической апертурой, спроектированными Уолтом МакКэндлессом. Во время запуска приемной станции Уолт посетил Фербэнкс и написал несколько программ, важных для ее функционирования. Если Геофизический институт и напомнил Крису об отце, юноша не оставил записей об этом.

Вечерний морозец усиливался. В четырех милях от города МакКэндлесс установил палатку на клочке мерзлой земли, окруженном березами, неподалеку от гребня утеса, возвышающегося над “Голд Хилл Бензин amp; Спиртное”. В пятидесяти ярдах от его лагеря находилась ступенчатая выемка грунта под шоссе Джорджа Паркса, которое позднее приведет его к тропе Стэмпид. 28 апреля он проснулся пораньше, дошел в предрассветном мареве до шоссе, и был приятно удивлен, когда первая же машина остановилась, чтобы подвезти его. Это был серый фордовский пикап с наклейкой на заднем бампере: “Я рыбачу – следовательно, я существую. Петербург, Аляска”. Водитель пикапа оказался электриком, чуть старше МакКэндлесса. Он ехал в Анкоридж, и звали его Джим Голлиен.

Три часа спустя Голлиен свернул с шоссе на запад, и проехал так далеко, как только мог по заброшенной боковой дороге. Когда он высадил МакКэндлесса на тропе Стэмпид, температура была чуть выше тридцати (ближе к ночи она опускалась до десяти). Полтора фута жесткого весеннего снега покрывали землю. Юноша еле сдерживал восторг. Наконец-то он был один в бескрайней глуши Аляски.

Когда МакКэндлесс продирался по тропе в парке из искусственного меха и с ружьем на плече, из еды у него были только десятифунтовый мешок длиннозерного риса, два сэндвича и пакет кукурузных чипсов. Годом раньше у Калифорнийского залива он существовал более месяца на пяти фунтах риса и рыбе, которую ловил дешевой удочкой – опыт, придавший ему уверенности, что и на Аляске он сможет добыть себе пропитание.

Самым весомым грузом в его наполовину пустом рюкзаке была библиотека: девять или десять книг в мягкой обложке, большую часть которых дала ему Джен Буррс в Найленде. Среди них были творения Торо, Толстого и Гоголя, но МакКэндлесс не был литературным снобом. Он просто брал книжки, которые ему было приятно читать, включая ширпотреб от Майкла Крайтона, Роберта Пирсига и Луи Л’Амура. Не взяв с собой писчей бумаги, он начал лаконичный дневник на пустых страницах в конце “Травника Танаина”.

На прилегающей к Хили оконечности тропы Стэмпид зимой можно встретить собачьи упряжки, лыжников и снегоходы, но лишь до конца марта – начала апреля, когда на реках вскрывается лед. Когда МакКэндлесс уходил в чащу, на большинстве крупных рек показалась открытая вода, и уже две-три недели никто не рисковал путешествовать по тропе слишком далеко. На земле оставался лишь слабый след от гусениц снегохода.

На второй день МакКэндлесс достиг реки Текланика. Хотя вдоль берегов тянулись изломанные ледяные карнизы, ледяных мостов над потоком уже не осталось, и он был вынужден переходить вброд. В начале апреля случилась оттепель, и ледоход уже прошел, но потом снова похолодало, так что уровень реки был очень низок – менее чем по пояс МакКэндлессу, так что ему удалось перебраться без осложнений. Он не подозревал, что переходит свой Рубикон. Неопытный, он не мог и предположить, что через два месяца, когда ледники и снежники в верховьях Текланики растают под летней жарой, их стоки увеличатся в десять раз, превратив реку в глубокий свирепый поток, ничем не напоминающий уютный ручеек, через который он беззаботно переправился в апреле.

Из его дневника мы знаем, что 29 апреля МакКэндлесс где-то провалился сквозь лед. Это, вероятно, случилось, когда он переходил через скопления тающих бобровых запруд сразу за западным берегом Текланики, но вряд ли это причинило ему какой-то вред. Днем позже, когда тропа поднялась на гребень, он впервые увидел высокие, ослепительно белые бастионы МакКинли, а днем позже, первого мая, в двадцати милях от места, где он был оставлен Голлиеном, МакКэндлесс набрел на старый автобус у реки Сушана. Тот был оснащен нарами и печкой, а предыдущие посетители оставили в импровизированном убежище спички, средство от комаров и прочие нужные вещи. “День волшебного автобуса”, – записал он в своем дневнике. Он решил остановиться на некоторое время в автобусе, воспользовавшись его скромными удобствами.

Это приводило его в восторг. Внутри автобуса, на прибитом к оконной раме куске старой фанеры МакКэндлесс нацарапал восторженную декларацию независимости:

Два года прошли в дорожной пыли. Телефона и ванны нет, ни собаки, ни сигарет. Абсолютная свобода. Экстремист. Странствующий эстет, чей дом – дорога. Спасшийся из Атланты. Да не возвратишься ты, ибо “хоть объезди целый свет, лучше Запада мест нет”. И теперь, после двух бурных лет, пришел час последнего и величайшего приключения. Кульминационная битва, чтобы убить фальшивое существо внутри и победно завершить духовную революцию. Десять дней и ночей автостопом и на товарняках ведут его на Великий Белый Север. Не отравляемый более цивилизацией, он бежит и уходит один, чтобы затеряться в дикой природе.

Александр Супербродяга

Май 1992

 Реальность, однако, быстро вторглась в мечты МакКэндлесса. Охотиться было сложно, и среди записей первой недели в глуши есть “Слабость”, “Засыпан снегом” и “Бедствие”. 2 мая он видел, но не застрелил гризли, 4 мая стрелял по уткам, но промахнулся, и, наконец, 5 мая убил и съел канадскую дикушу. В следующий раз он добыл дичь лишь 9 мая, это была лишь одна маленькая белка, к тому времени он записал в дневнике “голодаю четвертый день”.

Но вскоре удача круто повернулась к нему лицом. К середине мая солнце кружило высоко в небесах, заливая тайгу сиянием. Оно ныряло за северный горизонт менее чем на четыре часа, и в полночь небо светило так ярко, что можно было читать. Везде кроме северных склонов и тенистых оврагов снежный покров растаял, обнажив прошлогодние плоды шиповника и бруснику, которыми МакКэндлесс просто объедался.

И на охоте ему стало больше везти. Следующие шесть недель он регулярно лакомился бельчатиной, дикушами, гусятиной и мясом дикобраза. 22 мая у него слетела с зуба коронка, но даже это не испортило ему настроение, поскольку на следующий день он вскарабкался на безымянный трехтысячефутовый холм, высящийся прямо за автобусом, с которого ему открылись ледяные просторы всего Аляскинского хребта и многие мили необитаемых земель. Дневниковая запись этого дня привычно коротка, но, несомненно, восторженна: “ВЗОШЕЛ НА ГОРУ!”

МакКэндлесс сказал Голлиену, что не собирается засиживаться на одном месте: “Я буду все время двигаться на запад. Может, даже дойду до Берингова моря”. Пятого мая, после четырех дней в автобусе, он возобновил свой поход. Судя по фотографиям из Минолты, МакКэндлесс потерял (или намеренно оставил) малоразличимую тропу и направился на запад и север через холмы над Сушаной, попутно охотясь.

Продвижение было медленным. Чтобы прокормиться, он должен был тратить много времени на выслеживание дичи. Более того, по мере таяния земли, его путь превращался в череду болот и непроходимого ольшаника, так что МакКэндлесс запоздало оценил одну из главных, хоть и неинтуитивных, аксиом Севера: лучшем временем для путешествия по пересеченной местности является не лето, а зима.

Осознав очевидное безрассудство своего начального замысла пройти пятьсот миль до океана, он пересмотрел планы. 19 мая, продвинувшись к западу не далее Токлат Ривер – менее пятнадцати миль – он повернул назад. Неделю спустя он без заметных сожалений вернулся к заброшенному автобусу. Он решил, что бассейн Сушаны достаточно дик для него, и автобус номер 142 послужит замечательным базовым лагерем до конца лета.

По иронии судьбы, местность вокруг автобуса, где МакКэндлесс решил “затеряться в дикой природе”, едва ли является дикой по стандартам Аляски. Менее чем в тридцати милях к востоку проходит крупная автомагистраль – шоссе Джорджа Паркса. В шестнадцати милях к югу, за барьерами Внешнего Массива, сотни туристов ежедневно приезжают в Парк Денали по дороге, патрулируемой Службой национальных парков. От внимания странствующего эстета ускользнули и четыре хижины, разбросанные в радиусе шести миль от автобуса (впрочем, все они тем летом пустовали).

Но, несмотря на относительную близость автобуса к цивилизации, практически МакКэндлесс был отрезан от остального мира. Он провел в чащобе почти четыре месяца, и не встретил ни одной живой души. В конце концов, лагерь у Сушаны оказался настолько отдаленным, что это стоило ему жизни.

В последнюю неделю мая после переноски своих пожитков в автобус МакКэндлесс написал на обрезке березовой коры перечень хозяйственной рутины: собрать и складировать лед из реки для заморозки мяса, закрыть выбитые окна автобуса пластиком, сделать запас дров, почистить печку от старого пепла. Под заголовком “ДОЛГОСРОЧНЫЕ” он вывел более амбициозные задачи: карта местности, смастерить ванную, собрать шкуры и перья, чтобы сделать одежду, построить мост через ближайшую реку, починить котелок, проложить охотничьи тропы.

Записи дневника после его возвращения в автобус перечисляют изобилие дичи. 28 мая: “Вкуснейшая утка!” 1 июня: “ Белка – 5.” 2 июня: “Дикобраз, Куропатка, Белка – 4, Серая птица.” Пятого июня он подстрелил канадского гуся размером с рождественскую индейку. Затем, девятого июня, добыл главный приз. “ЛОСЬ!” – записал он в дневнике. Вне себя от радости, гордый охотник сфотографировался коленопреклоненным над добычей, ружье торжествующе вскинуто над головой, на физиономии – смесь экстаза и удивления, словно у безработного дворника, сорвавшего джек-пот в миллион долларов.

Хотя МакКэндлесс был достаточно реалистичен и понимал, что охота неизбежна для выживания в дикой природе, его отношение к убийству животных всегда было двойственным. Эта двойственность из-за лося превратилась в угрызения совести. Тот был некрупным – шесть-семь сотен фунтов, но все же на нем было огромное количество мяса. Считая, что аморально выбрасывать съедобные части животного, убитого ради еды, МаКэндлесс провел шесть дней, пытаясь сохранить лосятину. Он разделал тушу под жужжащей тучей мух и москитов, сварил из потрохов похлебку, а затем с трудом вырыл пещеру в каменистом береге реки прямо под автобусом, где попытался закоптить большие куски пурпурного мяса.

Охотники на Аляске знают, что лучший способ сохранить мясо в диких условиях – нарезать его тонкими полосами и вялить на самодельной подставке. Но МакКэндлесс в своей наивности полагался на советы охотников из Южной Дакоты, которые рекомендовали ему копчение – не самую простую задачу в тех условиях. “Разделывать очень сложно, – записал он в дневнике десятого июня. – Полчища мух и комаров. Удаляю кишки, печень, почки, одно легкое, куски мяса. Отнес заднюю четвертину и ногу к ручью.

11 июня: Удаляю сердце и другое легкое. Две передние ноги и голову. Отношу остатки к ручью. Тащу к пещере. Пытаюсь сохранить копчением.

12 июня: Удаляю половину грудной клетки и мяса. Могу работать только ночью. Поддерживаю коптильни.

13 июня: Переношу остатки грудной клетки, плечо и шею к пещере. Начинаю коптить.

14 июня: Уже черви! Копчение не помогает. Не знаю, похоже на катастрофу. Теперь я желаю, чтобы я никогда не убивал этого лося. Одна из величайших трагедий моей жизни”.

Наконец, он бросил попытки спасти большую часть мяса и оставил тушу волкам. Хотя он сурово осуждал себя за то, что впустую лишил лося жизни, днем позже МакКэндлесс, видимо, частично вернул позитивный взгляд на будущее, записав в дневнике: “Отныне буду учиться принимать свои ошибки, какими бы они ни были”.

Вскоре после эпизода с лосем, МакКэндлесс начал читать “Уолдена” Торо. В главе “Высшие законы”, где Торо размышляет о моральности питания, МакКэндлесс подчеркнул: “поймав, почистив, приготовив и съев рыбу, я не чувствовал подлинного насыщения. Она была ничтожной, ненужной и не стоящей стольких трудов”.

“ЛОСЬ”, – написал МакКэндлесс на полях. И в том же абзаце он пометил:

Отвращение к животной пище приобретается не с опытом, а инстинктивно. Мне казалось прекраснее вести суровую жизнь, и хотя я по-настоящему не испытал ее, но заходил достаточно далеко, чтобы удовлетворить свое воображение. Мне кажется, что всякий, кто старается сохранить в себе духовные силы или поэтическое чувство, склонен воздерживаться от животной пищи и вообще есть поменьше. …

Трудно придумать и приготовить такую простую и чистую пищу, которая не оскорбляла бы нашего воображения; но я полагаю, что его следует питать одновременно с телом; обоих надо сажать за один стол. Наверное, это возможно. Если питаться фруктами в умеренном количестве, нам не придется стыдиться своего аппетита или прерывать ради еды более важные занятия. Но добавьте лишнюю специю, и обед становится отравой.

“ДА, – написал МакКэндлесс. И, двумя страницами ниже, – Сознательный характер пищи. Есть и готовить сосредоточенно. … Святая Пища.” На последних страницах книги, служивших ему дневником, он декларировал: 

Я рожден заново. Это моя заря. Настоящая жизнь только началась.

Обдуманный образ жизни: Сознательное внимание к основам жизни и постоянное внимание к непосредственному окружению и его заботам, пример -› Работа, задача, книга; все, требующее эффективной сосредоточенности (Обстоятельства не имеют значения. Главное – как относишься к ситуации. Истинные смыслы сокрыты в личном отношении к феномену, что он значит для тебя).

Великая Святость ПИЩИ, Животворящего Тепла.

Позитивизм, Несравненная Радость Эстетичной Жизни.

Абсолютная Правда и Честность.

Реальность.

Независимость.

Завершенность – Стабильность – Устойчивость.

 По мере того, как МакКэндлесс постепенно прекращал корить себя за утрату лося, состояние довольства, начавшееся в середине мая, вновь снизошло на него, и продолжилось в начале июля. Затем, в разгар идиллии, пришла первая из двух критических неудач.

Удовлетворенный, судя по всему, тем, что удалось узнать за два месяца уединенной жизни в глуши, МакКэндлесс решил вернуться в цивилизацию. Пришло время завершить “последнее и величайшее приключение” и вернуться в мир людей, где он мог хлебнуть пивка, философически беседовать и очаровывать встречных историями о своих свершениях. Судя по всему, он оставил позади потребность столь непоколебимо отстаивать свою независимость, потребность отдаляться от родителей. Возможно, он был готов простить их недостатки. Возможно, даже был готов простить кое-какие из своих собственных. Вероятно, он был готов вернуться домой.

А может, и нет – мы можем лишь строить предположения о том, что он намеревался делать после возвращения. Но он хотел вернуться, это не вызывает сомнений.

На куске коры он записал план действий перед возвратом: “Залатать джинсы. Побриться! Упаковаться. …” Вскоре после этого он установил Минолту на старую бочку и сфотографировал себя, щеголяющего желтой одноразовой бритвой, улыбающегося в камеру, чисто выбритого, с новыми заплатками из армейского одеяла, нашитыми на колени грязных джинсов. Он выглядел здоровым, но крайне истощенным. Щеки уже ввалились. Жилы на шее выступали как натянутые тросы.

2 июля МакКэндлесс закончил читать “Семейное счастье” Толстого, отметив несколько заинтересовавших его фрагментов:

Не даром он говорил, что в жизни есть только одно несомненное счастье – жить для другого. …

Я прожил много, и мне кажется, что нашел то, что нужно для счастья. Тихая уединенная жизнь в нашей деревенской глуши, с возможностью делать добро людям, которым так легко делать добро, к которому они не привыкли, потом труд, труд, который, кажется, что приносит пользу, потом отдых, природа, книга, музыка, любовь к близкому человеку, вот мое счастье, выше которого я не мечтал. А тут, сверх всего этого, такой друг, как вы, семья может быть, и всё, что только может желать человек.

Затем, третьего июля, он закинул на плечи рюкзак и начал двадцатимильный поход к отремонтированной дороге. Два дня спустя, на полпути, под сильным дождем он набрел на бобровые запруды, преграждавшие путь к западному берегу Текланики. В апреле они были подо льдом, и не являлись серьезным препятствием. Теперь он должен был почувствовать тревогу, увидев покрывавшие тропу озера площадью в три акра. Чтобы не идти вброд через мутную воду глубиной по грудь, он взобрался на крутой склон и обошел запруды с севера, а затем спустился обратно к реке у входа в ущелье.

Когда он впервые пересек реку шестьдесят семь дней назад, это был ледяной, но тихий ручеек глубиной по колено, и он просто перешел через него. Однако 5 июля Текланика была в полной силе, напитанная дождями и талой водой с ледников, холодная и стремительная.

Если бы он мог достигнуть дальнего берега, остаток похода к шоссе был бы легким, но для этого он должен был перебраться через поток шириной в сотню футов. Вода, мутная от ледниковых отложений и лишь немногим теплее льда, которым недавно являлась, была цвета мокрого бетона. Слишком глубокая, чтобы перейти вброд, она грохотала, как товарный поезд. Могучее течение быстро сбило бы его с ног и унесло.

МакКэндлесс был неважным пловцом и признавался, что боится воды. Пытаться одолеть ледяной поток вплавь или даже на самодельном плоту было слишком рискованно. Ниже по течению Текланика взрывалась хаосом бурлящих бурунов в узком ущелье. Задолго до того, как он сумел бы добраться до противоположного берега, его бы снесло на эти пороги и утопило.

В дневнике он записал: “Катастрофа. … Промок. Переправиться невозможно. Одинок, напуган.” Он правильно сообразил, что если попытается пересечь реку на этом месте и в это время, его ждет верная смерть.

Если б МакКэндлесс поднялся на милю вверх по течению, он бы обнаружил, что река распадается на множество проток. Если б он долго искал, то методом проб и ошибок сумел бы найти места, где эти протоки были глубиной лишь по грудь. Сильное течение наверняка сбило бы его с ног, но, плывя по-собачьи и отталкиваясь от дна, он, возможно, достиг бы берега прежде, чем его снесло бы в ущелье или он погиб от переохлаждения.

Но это было бы все равно слишком рискованно, а в тот момент МакКэндлесс не видел смысла так рисковать. Он вполне благополучно обеспечивал себя в глуши. Возможно, он сообразил, что если будет терпелив и подождет, река постепенно обмелеет до безопасного уровня. Взвесив все возможности, он принял наиболее осторожное решение. Он развернулся и направился на запад, обратно к автобусу, в переменчивое сердце глуши.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.