1938

{220} Н. И. Ежову.

20 июля 1938 г. Москва.

Народному комиссару внутренних дел Николаю Ивановичу Ежову.

В конце апреля м[еся]ца т[екущего] г[ода], т. е. почти три месяца тому назад, вне дома, органами НКВД был арестован мой пятнадцатилетний сын – Платонов Платон Андреевич. 4-го мая 1938 г., в связи с арестом сына, у нас был произведен обыск (ордер № 2915 от 4 мая 1938)[667].

Причина ареста моего несовершеннолетнего сына была и остается для меня совершенно неизвестной[668]. Я просил несколько раз (подавал заявления)[669], чтобы меня вызвали к следователю для объяснений, но меня не вызвали.

Так как сын мой несовершеннолетний подросток, я очень прошу Вас, Николай Иванович, чтобы он был освобожден или отпущен мне на поруки – под любые гарантии с моей стороны. Если органы НКВД поставят мне в качестве условия для освобождения сына особые требования, то я все эти требования согласен буду выполнить и строго выполню[670].

Уже прошло три месяца, как сын сидит в Бутырской тюрьме. Но ведь пятнадцатилетний подросток это еще мальчик, и к нему полностью могут быть применены основные законы и принципы советской власти, обеспечивающие интересы и благосостояние детей.

Кроме того, мой сын обладает одним, опасным для его жизни, дефектом[671]. У него несколько лет назад была три раза произведена операция – трепанация черепа (в связи с гнойным заболеванием среднего уха), и сейчас он страдает постоянным гноетечением левого уха. При каком-либо небольшом заболевании, которое может дать осложнение на ухо, гной легко проникнет в мозг (большая кость за ухом удалена) и дело кончится быстрой смертью. Я говорю об этом с полной уверенностью потому, что уже дважды мой сын был в таком смертельно опасном положении, дважды он лежал по нескольку суток в предсмертной агонии, не просыпаясь[672].

Все эти обстоятельства позволяют мне рассчитывать, что Вы уделите немного своего времени, чтобы ознакомиться с делом моего сына, и дают мне надежду, что мой сын, как советский несовершеннолетний подросток, встретит с вашей стороны снисхождение и помощь.

Глубоко уважающий Вас [А. Платонов].

20/VII 1938 г.

Адрес: Москва, Тверской бульв[ар], д. 25, кв. 27. А. П. Платонов.

Печатается по первой публикации: Архив. С. 637. Публикация Л. Сурововой.

Ежов Николай Иванович (1895–1940) – с сентября 1936-го по ноябрь 1938 г. – нарком внутренних дел СССР.

В Уголовном кодексе РСФСР, принятом в 1926 г., лица с нездоровой психикой выделены в особую категорию. Пункт 11 общих начал уголовной политики РСФСР гласил: «Меры социальной защиты судебно-исправительного характера не могут быть применяемы в отношении лиц, совершивших преступления в состоянии хронической душевной болезни или временного расстройства душевной деятельности или в ином болезненном состоянии, если эти лица не могли отдавать себе отчета в своих действиях или руководить ими, а равно и в отношении тех лиц, которые хотя и действовали в состоянии душевного равновесия, но к моменту вынесения приговора заболели душевной болезнью. К этим лицам могут быть применяемы лишь меры социальной защиты медицинского характера» (Уголовный кодекс с изменениями на 1 октября 1934 г. ОГИЗ, 1934). Следующий пункт тех же общих начал определяет возрастные рамки лиц, подвергаемых наказанию, т. е. тот самый пункт о несовершеннолетних, который должен был автоматически освободить Платона от наказания наравне с лицами, не достигшими определенного возраста.

До 1935 г. комиссии по делам несовершеннолетних помещали подростков от 14 до 16 лет в трудовые дома. Но в 1935 г. комиссии упразднили и несовершеннолетних поделили на малолетних и подростков с 14 до 16 лет, поэтому на Платона чиновники НКВД не смотрели как на ребенка и могли обращаться с ним пусть и не со всей строгостью, но с применением известных мер для получения нужных для следствия результатов.

{221} Л. И. Тимофееву.

27 июля 1938 г. Москва.

Уважаемый товарищ Тимофеев! Изд[ательст]во мне прислало Ваше письмо от.

25/VII[673]. Первые три вопроса, т. е. три пункта В[ашего] письма не имеют того значения, чтобы отвечать на них длинно и подробно. Т. е.: 1) Биографией Н. Островского книжку можно дополнить; 2) Редакторов книжки можно указать (рекомендую Мих. Ал. Лифшица[674] или.

Вл. Б. Александрова[675]); 3) О псевдониме или авторстве книжки – мы согласуем с Вами вопрос: это пустяки;.

4) этот пункт единственный и самый важный: из него, этого пункта, видно, что литературоведческие книжки вроде не нужны[676]. Тут уж я ничего не могу поделать. Тут Ваше дело. Если Вы тоже ничего не можете поделать, то я буду очень огорчен.

Жму Вашу руку. Привет.

27/VII 38. Андр. Платонов.

P.S. Просьба ответить на последний вопрос.

Впервые: Воспоминания. С. 423. Публикация М. А. Платоновой. Печатается по автографу: РГАЛИ, ф. 2124, оп. 1, ед. хр. 113, л. 1.

Тимофеев Леонид Иванович (1904–1984) – литературовед, критик; в это время заведующий отделом критики и литературоведения издательства «Советский писатель».

В письме от 1 августа 1938 г. Тимофеев писал о сложностях с изданием второй литературно-критической книги, советовал заручиться поддержкой правления ССП: «Иначе дело может затянуться. У меня есть книги, на которые не заключаются договора уже больше года, несмотря на мои усилия» (Воспоминания. С. 423). Неизвестно, в каких инстанциях решался вопрос второй книги, но 10 августа Платонов представил в издательство сборник «Размышления читателя», Тимофеев в целом поддержал новое издание (письмо от 14 августа); 22 октября издательство заключило договор с Платоновым «на представленную рукопись» книги. Сигнальные экземпляры «Размышлений читателя» вышли в конце августа 1939 г.; тираж книги был уничтожен.

{222} В Комитет по делам кинематографии при СНК СССР.

Апрель-август 1938 г. Москва.

В сценарный отдел Комитета по делам кинематографии.

Два года тому назад «Ленфильм» предложил мне написать сценарий на современную бытовую тему (причем было выражено желание, чтобы действие происходило среди железнодорожников)[677]. Такой сценарий был мною написан и послан в «Ленфильм».

Вскоре я получаю официальное заключение по своему сценарию, подписанное заместителем директора «Ленфильма» – Пиотровским[678]. В этом заключении было сказано следующее (точной формулировки я не помню, но за смысл ее ручаюсь): что ваш (т. е. мой) сценарий настолько своеобразен и талантлив, что не может быть и речи о его постановке[679].

Удивленный таким откровенно антинародным суждением, я специально поехал в Ленинград[680]: в Ленинграде я увиделся с Пиотровским и заявил ему, что я согласен переработать сценарий, если он (сценарий) страдает какими-либо дефектами. Но я не понимаю, почему талантливое, по мнению «Ленфильма», произведение в то же время не пригодно для экрана. Мне ответили, что сценарий переделывать не нужно, т[ак] к[ак] он все равно поставлен не будет.

Спустя некоторое время я все же переделал этот сценарий[681], но до сих пор никуда его не предлагал, потому что был обескуражен отношением «Ленфильма» к моей работе.

Если этот мой сценарий представляет для Вас интерес, то он может быть представлен Вам немедленно.

По этому сценарию мною получен в «Ленфильме» аванс (25 %), который должен быть учтен на тот случай, если со мной будет заключен новый договор.

[А. Платонов].

Печатается по машинописи: ИМЛИ, ф. 629, оп. 4, ед. хр. 8. Подпись отсутствует.

Датируется условно – по содержанию письма.

Сценарный отдел Комитета по делам кинематографии был создан в марте 1938 г. в результате преобразования Главного управления кинематографии (ГУК) Комитета по делам искусств при СНК СССР в Комитет по делам кинематографии при СНК СССР (Постановление СНК СССР № 382 от 23 марта 1938 г.).

Реорганизация системы управления государственным кинопроизводством проходила на фоне развернувшейся с конца 1936 г. кампании борьбы с «вредителями» в кино, «групповщиной» творческих работников («самостийников», «богемщиков» и т. д.) (см.: Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: Документы. М., 2005. С. 372490). К началу 1938 г. были обвинены во «вредительстве» и репрессированы руководители, члены ГУКа, ряда киностудий («Востокфильм», «Мосфильм», «Ленфильм» и др.). Вместо председателя ГУКа Б. Шумяцкого (1886–1938) назначен сотрудник НКВД С. Дукельский, который был инициатором создания Комитета по делам кинематографии при СНК СССР (см. его докладную записку В. М. Молотову и И. В. Сталину: Кремлевский кинотеатр. С. 487488). Комитет должен был обеспечить централизацию всех процессов в области кинематографии. В его ведение переходили задачи управления производством, планированием, финансированием, прокатом, образованием, разработкой норм эксплуатации кинооборудования и т. д. Комитету были переданы в подчинение все кинематографические предприятия и организации страны, включая киностудии «Мосфильм», «Ленфильм», «Украинфильм», «Белгоскино», «Туркменфильм», «Союздетфильм», «Союзмульфильм» и т. д.

Одним из первых шагов нового подразделения стало объявление конкурса на написание киносценариев. Обсуждение условий конкурса начинается уже с марта-апреля 1938 г., а 14 июня принимается соответствующее Постановление СНК СССР («Об организации конкурса на киносценарии»), утверждаются правила участия, премирования конкурсантов (РГАЛИ, ф. 2456, оп. 1, ед. хр. 319, л. 22–26). В средствах массовой информации (печать, киножурнал) запущена широкая агитационная кампания. В очередной раз была объявлена «мобилизация» писателей на фронт киноискусства. «Плачевное» положение дел в сценарном производстве теперь связывалось с ««деятельностью» бывшего вредительского руководства кинематографией» (Писатель и кино // ЛГ. 1938. 20 июня. С. 5).

По всей видимости, широкое распространение информации о востребованности сценариев – на фоне общей, радикально изменившейся ситуации в кинематографе – подтолкнуло Платонова к обращению в сценарный отдел (правда, предложенной писателем «железнодорожной» темы не было заявлено в конкурсных документах).

{223} В Комитет по делам кинематографии при СНК СССР.

27 августа 1938 г. Москва.

В сценарный отдел Комитета по делам кинематографии.

Обращаюсь к Вам с предложением написать сценарий, основным героем которого будет великий творческий работник практического социализма. Исходным материалом для создания такого героя послужит образ Л. М. Кагановича[682]. При этом темой послужит деятельность Л. М. Кагановича на жел[лезно]дор[ожном] транспорте[683] либо в тяжелой промышленности. И в той, и в другой области своего творчества Л. М. Каганович дал благодарный повод для создания полноценного произведения искусства. Какую именно эпоху – на транспорте, или в тяжелой промышленности – из деятельности Л. М. Кагановича взять для нашей темы – об этом следует договориться.

Ясно, что в проектируемом сценарии я не предлагаю писать Л. М. Кагановича в его конкретном, точном образе. Л. М. Каганович является основой, взятой из действительности, для создания героя драматургическими, художественными средствами.

В этом направлении я уже делал неоднократные попытки (главным образом в прозе[684]), и мне отчасти удалось кое-что сделать. Поэтому мысль о таком сценарии для меня не нова и я имею для его написания большой, уже освоенный мною материал.

Андр. Платонов.

27/VIII 38 г.

Адрес: Москва, Тверской бульв[ар], д. 25, кв. 27, А. П. Платонов.

Печатается по авторизованной машинописи: РГАЛИ, ф. 2124, оп. 1, ед. хр. 22, л. 1.

{224} И. А. Сацу.

30 августа 1938 г. Москва.

30/VIII.

Дорогой Игорь!

Сейчас сразу получил и открытку и закрытое письмо[685]. Это меня очень обрадовало (не потому, что даже письма без марок доходят, а по другой причине).

Тошка болен тяжело[686], может быть, и не выздоровеет. Диагноз его болезни мне известен довольно точно.

Больше всего я занят тем, что думаю – как бы помочь ему чем-нибудь, но не знаю чем. Сначала придумаю, вижу, что хорошо, а потом передумаю и вижу, что я придумал глупость. И не знаю, что же делать дальше. Главное в том, что я знаю – именно теперь мне надо помочь Тошке (некому ему помочь, кроме меня, как ты знаешь), и не знаю, чем же помочь реально – не для успокоения себя, а для него. Он болен уже пятый месяц, и болен, может быть, смертельно. Я не по-отцовски преувеличиваю, а говорю объективно.

И посоветоваться мне не с кем. Вл[адимир] Бор[исович][687] занят своими делами. Ты ошибся, что я деликатничал. Дело хуже, Вл[адимир] Бор[исович] распсиховался до того, что даже наше детище остерегается редактировать[688]. Я (и ты тем более) не обижаюсь на него. Что же делать? Пусть так будет. Я не хочу продолжать эту тему, п[отому] ч[то] у меня есть тема своя и более серьезная, и степень серьезности этой темы знает Вл[адимир] Бор[исович], и все же тем более (тем более – для него) он не изменил своего решения. Мне очень жалко. Но для меня, и для тебя, я думаю, тоже, это пустяки.

Твое письмо очень хорошее. Я читал его вслух М[арии] А[лександровне][689] и Сергею (брату)[690] о собаках и о Воронеже – Чернигове[691]. Увижу Вл[адимира].

Бор[исовича] – прочту и ему. Ты заметил, что я все время поминаю Вл[адимира] Бор[исовича], но это потому, что я с ним 16–17 лет дружу, и потому, что он не совсем понял, что есть разная степень горя – его и моего.

Выше я написал, что Тошка болен, м[ожет] б[ыть], смертельно, и здесь нет преувеличения. Он действительно болен опасно для жизни. Я здравый человек и не шучу в этих вещах.

Ты писал в письме, что Вл[адимир] Бор[исович] и Е[лена] Ф[еликсовна][692] будут на тебя обижаться, п[отому что] ч[то] ты им не пишешь. Это еще не предмет для обиды. Ты мне мог бы не писать ничего, и я на тебя ничуть бы не обиделся. Да тебе и нельзя, и не к чему писать, иначе бы твой отпуск превратился бы в чепуху, в деловую суету. Я тебе писал открытки только по делу, и такие, которые требовали от тебя тоже деловых и спокойных открыток, т. е. пустяковых усилий. Привет Рае[693] и Жене[694].

Обнимаю тебя, дорогой мой. Андрей.

М[ожет] б[ыть], 31/VIII или 1/IX поеду в Воронеж на 1–2 дня. Дело выяснится завтра, 31/VIII.

Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 41.

{225} В НКВД.

19 сентября 1938 г. Москва.

В конце апреля т[екущего] г[ода] вне дома был арестован мой пятнадцатилетний сын, Платонов Платон Андреевич (ордер на обыск № 2915 от 4 мая 1938 г.).

Ввиду того, что мой сын – несовершеннолетний, что он обладает плохим здоровьем (в частности потому, что он несколько раз перенес трепанацию черепа), и, наконец, ввиду того, что он уже почти пять месяцев сидит в Бутырской тюрьме, – убедительно прошу вас разрешить мне и моей жене, матери арестованного, – или одному из нас – свидание с сыном и разрешить сделать передачу для сына – белье, верхнюю одежду и башмаки, а также деньги. Мы надеемся, что эта просьба родителей несовершеннолетнего заключенного будет удовлетворена.

Андр. Платонов, писатель.

19/IX-38 г.

Адрес: Москва, Тверской бульвар, д. 25, кв. 27, А. П. Платонов.

Печатается по первой публикации: Архив. С. 638. Публикация Л. Сурововой

{226} М. П. Фриновскому.

26 сентября 1938 г. Москва.

Заместителю народного комиссара внутренних дел тов. Фриновскому.

Секретарь Союза советских писателей А. А. Фадеев был ознакомлен с обвинительным материалом по делу моего несовершеннолетнего сына[695], Платона Андреевича Платонова, арестованного в конце апреля с[его] г[ода] (ордер на обыск № 2915 от 4.05.1938), и сообщил существо этого дела мне[696].

Тов. А. Фадеев сказал, что, по его впечатлению, дело моего сына идет к окончанию. Возможно поэтому, что участь моего сына близка к решению.

Я вновь обращаюсь к Вам с убедительной просьбой – облегчить участь моего сына. Я прошу об этом не только потому, что я его отец и что положение сына заставляет меня страдать. Мой сын болен. У него несколько раз была трепанация черепа в связи с мастеидитом среднего уха: очаг болезни до сих пор окончательно не залечен, и я думаю, что продукты этого гнойного очага проникают в мозг (место трепанации – на голове, за левым ухом), отчего происходит отравление мозга; последнее обстоятельство, конечно, должно болезненно влиять на психику сына и предвещать ему смерть от любой, даже неопасной болезни, если это заболевание даст осложнение в пораженное место.

Сын – несовершеннолетний подросток переходного, трудного возраста (он родился 22 сентября 1922 г.)[697]. По этой естественной причине он не может нести полной ответственности за свое поведение. И затем – ведь у него еще жизнь впереди, ему надо учиться, он будет в Красной Армии, и он уже достаточно наказан тем, что пять месяцев просидел в тюрьме.

Я прошу освободить моего сына – под мое поручительство, под любые гарантии с моей стороны. Все условия, которые мне поставит НКВД в отношении воспитания сына, режима его содержания, места его жительства и т[ому] п[одобное], я заранее принимаю и обещаю их в точности выполнить.

И еще я прошу, пока будет решаться судьба моего сына, чтобы Вы сделали указание о разрешении мне и моей жене, матери арестованного, или одному из нас, дать свидание с сыном и сделать передачу для него – белье, верхнюю одежду, башмаки и деньги.

Прошу Вас принять меня. Уважающий Вас [А. Платонов]. 26/ix 1938 г.[698].

Адрес: Москва, Тверской бульвар, д. 25, кв. 27.

Печатается по первой публикации: Архив. С. 638–639. Публикация Л. Сурововой.

Фриновский Михаил Петрович (1898–1940) – с октября 1936 г. заместитель наркома внутренних дел СССР. В сентябре 1938 – апреле 1939 гг. – нарком военно-морского флота СССР. Арестован 6 апреля 1939 г., приговорен 4 февраля 1940 г. к высшей мере наказания.

{227} Я. З. Черняку.

1938 г. Москва.

Яков Захарович!

У вас есть мой сценарий «Воодушевление»[699], он уже давно у вас. Когда же будет решение по нему[700]? Сообщи мне, пожалуйста: Тверской бульв[ар], 25, кв. 27, – или вызови меня.

Привет. А. Платонов.

Печатается по автографу: РГАЛИ, ф. 2208, оп. 2, ед. хр. 407, л. 1. Датируется условно – концом 1938 г.

Черняк Яков Захарович (1898–1955) – литературовед, редактор. В 1922–1929 гг. – ответственный секретарь журнала «Печать и революция»; в 1929–1931 гг. – редактор отдела прозы издательства «Земля и фабрика»; с конца 1938 г. – редактор сценарного отдела Комитета по делам кинематографии. Черняк высоко ценил прозу Платонова, о чем свидетельствует оставшаяся неопубликованной его статья «Сатирический реализм Андрея Платонова» (РГАЛИ, ф. 2208, оп. 2, ед. хр. 10), а также выступление на обсуждении повести «Впрок» в 1930 г. (см. прим. 10 к п. 158).

{228} И. В. Сталину.

1938 г. Москва.

Я обращаюсь к Вам, Иосиф Виссарионович, с отцовской просьбой[701]. В конце апреля этого года арестован мой пятнадцатилетний сын, Платонов Платон Андреевич. Он был арестован вне дома, и я узнал об аресте 4/V, когда пришли делать обыск.

До последнего времени мой сын сидел в Бутырской тюрьме, а недавно мне сказали, что он выслан. Приговор и место, куда его выслали, мне неизвестны.

Мне кажется, что плохо, если отказывается отец от сына или сын от отца, поэтому я от сына никогда не могу отказаться, я не в состоянии преодолеть своего естественного чувства к нему. Я считаю, что если сын мой виновен, то я, его отец, виновен вдвое, потому что не сумел его воспитать, и меня надо посадить в тюрьму и наказать, а сына освободить.

Сын мой ведь всего подросток. В его возрасте бывают всякого рода трудности, связанные просто с формированием тела человека. Кроме того, сын мой болен.

Если же нельзя меня посадить в тюрьму в качестве заложника ради освобождения сына, то прошу освободить его под [залог][702].

Иосиф Виссарионович! Я и мать моего сына просим Вас понять наше глубокое горе и облегчить его.

Верящий Вам [А. Платонов].

– 2Обращаюсь к Вам, Иосиф Виссарионович, с отцовской просьбой. В конце апр[еля] прошлого г[ода] органами НКВД был арестован мой сын – мальчик пятнадцати л[ет], Пл[атонов] П. А. С тех пор прошло 9 месяцев, но ни я, ни моя жена, мать арестованного, не имеем от сына никаких известий и даже место его заключения нам не известно.

Я считаю, что пятнадцатилетнего мальчика нельзя считать политическим преступником и подвергать его полному и суровому наказанию, как врага народа. Он, мой сын, и так уже достаточно настрадался в девятимесячном тюремном заключении.

Кроме того, мой сын тяжело и опасно болен. У него три раза была трепанация черепа (за левым ухом), в результате мастеидита среднего уха, и очаг болезни до сих пор не удалось залечить, отчего, возможно, происходит отравление мозга продуктами гнойного очага болезни.

Последнее обстоятельство должно, конечно, болезненно влиять на психику сына и предвещать ему смерть от любой, даже неопасной болезни, если это заболевание даст осложнение в поражении мозга.

Мать сына (он у нас один) по естественным материнским человеческим причинам дошла до очень тяжелого душевного состояния. Два раза я предупреждал ее попытки к самоубийству, но может оказаться, что я не смогу уберечь ее. Сам я еще держусь и не отчаиваюсь, потому что верю в человечность советской власти и в Вас, и никогда мое большое горе не перейдет в мелкое ожесточение.

Я прошу Вас указать, чтобы дело моего сына было пересмотрено и чтобы он был освобожден.

Верящий Вам [А. Платонов].

Печатается по первой публикации: Архив. С. 640–641. Публикация Л. Сурововой.