1936

{207} Вс. В. Иванову.

22 января 1936 г. Москва.

Уважаемый Всеволод Вячеславович!

Я к Вам обращаюсь с одной просьбой. Если она трудно выполнима, то оставьте ее без последствий.

От В. Шкловского[630] я случайно узнал, что Вы едете к А. М. Горькому[631]. И у А. М. Горького можно решить мою небольшую просьбу.

По договору с редакцией «Две пятилетки»[632] я написал повесть под названием «Джан» (душа). Договор был на три листа, в повести – 8. Повесть эта, если она подойдет, будет напечатана в специальных книгах, выпускаемых к 20-летию Октябр[ьской] револ[юции], т. е. в 1937 г.

У меня есть надежда, что, если бы эта повесть была опубликована, она бы сняла с меня тяжесть, которую я ношу за многие свои ошибки. Но опубликование ее категорически запрещено впредь до издания книги «Люди пятилетки», т. е. до 1937 г.

По-моему, если эта вещь удовлетворительная, то нужно ее напечатать теперь же, хотя бы в альманахе «Год девятнадцатый»[633]. А я даю гарантию, что через два-три месяца напишу для редакции «Люди пятилетки» другую вещь. Ведь если они издадут книги в 1937 г., то рукописи им нужны не ранее осени 1936 г. Какой деловой смысл в том, что моя рукопись будет лежать в столе редакции год-два, а для меня будут действовать всё те же плохие обстоятельства, которые вышли из моей плохой работы в прошлом.

Я обещаю, что для редакции «Люди пятилетки» дам другую рукопись и нисколько не повлияю на задержку в выпуске книги, куда моя рукопись предназначена.

Дело это простое и ясное. Я пробовал всячески уяснить его другим людям, ничего не вышло[634], и теперь у меня осталась последняя инстанция – А. М. Горького.

Я прошу Вас, Всев[олод] Вячесл[авович], передать эту информацию А. М. Горькому. От него потребуется всего две-три секунды размышления, потому что дело пустяковое. А для меня это очень важное дело: мне будет сильно облегчена жизнь и главное – дальнейшая работа.

Если Вы согласны и есть надежда на успех, то поговорите с Ал[ексеем] Макс[имовичем], если нет, то бросьте это письмо куда хотите. Извините, что затрудняю Вас, другого пути не мог придумать.

С тов. приветом Андр. Платонов.

22/I 36.

Адрес (если он понадобится): М[осква], Тверской бульв[ар], д. 25, кв. 27. А. Платонов.

Впервые: Волга. 1989. № 8. С. 165. Публикация Е. Литвин. Печатается по автографу: РГБ, ф. 673, к. 45, ед. хр. 35, л. 2–2 об.

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1963) – писатель, с осени 1927 г. – член редколлегии журнала «Красная новь», с 1934 г. – председатель Литфонда, один из секретарей СП СССР. Знакомство Иванова с Платоновым состоялось, видимо, в середине 1926 или в 1927 г. (см.: Творчество, 2008. С. 281–284). В 1929 г. Иванов поддержал публикацию в журнале фрагментов из романа «Чевенгур» (см.: Воспоминания. С. 218). Свое письмо с просьбой Платонов не случайно адресует Иванову: в писательских кругах было известно, что Иванов, при поддержке Горького приехавший в 1921 г. из Сибири в Петроград, был человеком, близким к семье Горького, и после его возвращения в СССР считал необходимым участвовать в его общественных и литературных проектах.

{208} М. А. Платоновой.

12 февраля 1936 г. Станция Красный Лиман.

Кр[асный] Лиман[635], 12/II, вечер. Дорогая Муся!

Вчера в 6 ч[асов] утра я приехал в Лиман с рабочим поездом из Славянска (18 км). Было холодно, ночь я не спал (в Славянск из Москвы поезд пришел в 3 ч[аса] ночи), и я простудился. В ж. д. поселке мне дали комнату, я лег в кровать и пролежал два дня. Сейчас мне лучше. Завтра осмотрю станцию, поеду на ФД[636] до ст[анции] Основа и обратно (350 км). Мне «повезло»: пропало два дня. Здесь, говорят, было тепло, а сейчас вьюга, мороз. Цейтлин[637] человек умный (правда, я говорил с ним пока минут 10), очень похож на свой образ в моем рассказе. Приеду – расскажу.

Мне очень скучно, я совершенно один лежу вторые сутки. Но простуда прошла, завтра утром выйду и займусь делами.

Целую тебя и сына, твой А.

Печатается по первой публикации: Архив. С. 531. Почтовая карточка. Публикация Н. Корниенко.

{209} А. В. Кожевникову.

9 июля 1936 г. Коктебель.

Дорогой товарищ Кожевников!

Рассказ «Среди животных и растений»[638] набирайте и печатайте в той редакции, которую (редакцию) Вы сделаете для этого рассказа[639]. Т[ак] к[ак] я вне Москвы и т[ак] к[ак] я совершенно доверяю Вашему вкусу и уменью, то печатайте рассказ без согласования со мной, – я спорить и прекословить не буду, останусь лишь благодарным.

Ваш Андр. Платонов.

9/VII 36.

Печатается по автографу: архив Р. Чандлера (Лондон). Почтовая карточка.

На карточке указан адресат: «Москва, Воздвиженка, редакция «Крестьянской газеты», журнал «Колхозные ребята». Тов. Кожевникову». Отправлено из Коктебеля, где Платонов отдыхал с Марией Александровной и сыном Платоном.

Кожевников Алексей Венедиктович (1891–1980) – прозаик; в это время – редактор журнала для детей «Колхозные ребята».

{210} Вс. В. Иванову.

30 сентября 1936 г.

Приветствую старшего товарища. Андрей Платонов.

Печатается по: РГБ, ф. 673, к. 35, ед. хр. 45, л. 2. Телеграмма. Телеграмма отправлена в связи с отмечавшимся в сентябре 1936 г.

20-летием литературной деятельности Вс. Иванова. 30 сентября состоялось юбилейное заседание Президиума правления СП СССР, в этот же день «Литературная газета» и «Известия» напечатали Приветствие СП СССР и поздравления писателей.

{211} Письмо в редакцию.

Декабрь 1937 г. Москва.

Уважаемый товарищ редактор.

В 12-м номере журнала «Колхозные ребята» за 1936 г. был напечатан мой рассказ «Стрелочник»[640]. Рассказ этот предназначался для другого издания[641] и вовсе не подходил, по-моему, для «Колхозных ребят». Но редакция этого журнала заявила мне, что рассказ будет ею (редакцией) сокращен и переработан таким образом, что станет пригодным для журнала[642]. Действительно, моя рукопись была сильно изменена редакцией, сокращена и переработана[643]. Однако после такой обработки я сомневался в полезности печатания этого рассказа, о чем говорил с сотрудником редакции[644], редактировавшим рассказ. Дело в том, что рассказ выпадал или отклонялся из того потока работы, из той серии сочинений, которые я написал за последнее время: он был хуже и не сообщал читателю воодушевления[645]. Я был почти убежден, что этот рассказ – брак. Но редакция журнала «Колхозные ребята» и главный редактор того издания, для которого первоначально назначался рассказ, этого не считали; главный редактор написал на рукописи рассказа: «Рассказ хорош, но нет конца»[646]. Все же я более точно, чем мои редакторы[647], ощутил порочность моего рассказа и написал в конце концов редактору «Колхозных ребят» письмо, в котором категорически требовал снять мой рассказ из очередного номера и не печатать его вовсе[648]. А поскольку к этому времени рассказ уже был набран, то я просил стоимость набора, разбора и прочие типографские расходы отнести за мой счет, а вместо этого рассказа я напишу другой (что я и сделал).

Однако через некоторое время рассказ все же появился в журнале. Я не обвиняю редактора – им руководили хорошие соображения и подвела, вероятно, лишь перегруженность работой, вследствие чего он не имел возможности применить всю силу своей квалификации к оценке рассказа. Но вместе с тем я не могу нести никакой ответственности за опубликование рассказа «Стрелочник».

Андр. Платонов.

Печатается по первой публикации (Литературное обозрение. 1937.

№ 6), с исправлением опечаток по черновому автографу (ИМЛИ, ф. 629, оп. 4, ед. хр. 6, л. 1–2).

Датируется условно – декабрем 1936 г.

Очевидно, Платонов писал письмо, зная, что рассказ уже подписан к печати, однако журнала с публикацией у него еще не было. Первое предложение в автографе: «В 11-м или 12-м номере журнала…» (рассказ был опубликован в № 12).

{212} Неизвестному лицу.

1936 г. Москва.

В ноябре м[есяце]це пр[ошлого] г[ода][649] я был экстренно, с нарочным вызван на 1-ю звуковую кинофабрику «Межрабпомфильма»[650] (Москва, Лихов пер.).

На фабрике завед[ующий] худож[ественно]производ[ственным] управлением Д. А. Фельдман предложил мне срочно, в течение 3–4 дней переделать весь диалог (реплики) только что законченной съемкой картины «Джульбарс»[651], чтобы не задержать ее озвучание. Срок для работы был очень краток, но я согласился. Надо сказать, что перед этим я производил на той же фабрике переработку другого сценария («Глюкауф»)[652], гораздо более глубокую и обширную по объему и тоже в очень короткие сроки. Моя работа по «Глюкауфу» была высоко оценена режиссерами этой картины и руководством фабрики.

Через 3–4 дня я выполнил всю работу по «Джульбарсу» и передал свою рукопись режиссеру этой картины Шнейдерову. Должен сказать, что при чтении сценария «Джульбарса» меня удивила чрезвычайная наивность т[ак] сказать, «голубая глупость» этой картины, лишенной каких бы то ни было литературных или драматургических достоинств.

Но критика, как мне сказали, была уже снята, – моя работа заключалась лишь в улучшении диалогов. Это улучшение было произвести очень трудно, т[ак] к[ак] я имел дело с совершенно мертвым материалом (в смысле характеров героев картины), драматургически предопределенным с первого же кадра: что хорошо, что плохо. И выправлять картину радикально я уже не имел права, и было уже поздно: картина снята. Картина, как произведение сценического искусства, – ясно было, – не могла иметь никакой цены. Больше того, здоровое пропагандистское намерение темы картины могло бы быть выполнено средствами искусства совершенно иначе, и тогда бы картина была возможна как искусство. После я убедился в своем мнении: в «Джульбарсе», кроме превосходной работы оператора (действительного искусства), ничего нет. Агитационный ее замысел погиб благодаря неспособности режиссера, чрезвычайно простецки понявшего свою задачу.

В узких, «железных» пределах сценария (поскольку он заснят) я постарался сделать свою работу, т. е. попытался через диалоги «голубые», мертвые роли сделать насколько возможно живыми. Непосредственному моему «заказчику» Д. А. Фельдману работа моя понравилась. Шнейдеров же (режиссер), получив мою работу, ни разу не поговорил со мной о ней, а ограничился тем, что резко отрицательно оценил мою работу в присутствии третьих лиц. Его оценку я не привожу, потому что сам ее слышал лишь от третьих лиц. Скажу только, что эта оценка была груба, некорректна, и я понял, что имею дело с человеком, имеющим / одинаково чуждым искусству и человеческим отношениям обладающим лишь невысокой квалификацией как в области искусства, так и в области человеческих отношений.

Далее. Перед работой я предложил, чтобы со мной заключили, как обычно, договор. Но мне сказали: разве ты нам не веришь? Я ответил, что верю, конечно. Затем мне была предложена со стороны кинофабрики зарплата:

3000 р[ублей] – я согласился.

После же сдачи работы со мной, нигде не консультируя мою работу (кроме грубо-оскорбительного отзыва Шнейдерова), фактически отказались заключать договор на уже проделанную работу и ничего не заплатили за нее.

Вышло так, что сначала представитель кинофабрики упрашивал меня сделать работу, сам назначил за нее плату, а после того как я сделал работу в самые краткие сроки, чтобы не задержать выпуска картины, меня оскорбили и отказались платить деньги, причем качество моей литературной работы никем и не проверялось, кроме двух людей – Фельдмана и Шнейдерова, вынесших моей работе полярно противоположную оценку.

Формально я виноват, что не заключил с кинофабрикой соглашения, доверившись ее представителю, которому не было смысла и расчета меня обманывать. Но по существу это дело ясное: я ведь сделал всю работу в назначенные мне сроки.

Поэтому я прошу Вас предложить 1-й звуковой кинофабрике «Межрабпомфильма» уплатить мне за проделанную в ноябре м[еся]це 1935 г. работу по сценарию «Джульбарс» 2000 р[ублей], т. е. 60 % от условленной с представителем фабрики Д. А. Фельдманом суммы.

При этом я прошу найти эффективный способ выплаты этой суммы фабрикой, иначе – в случае Вашего положительного решения – эти деньги придется получать в течение неопределенно долгого времени с огромными, мучительными затруднениями.

Печатается по первой публикации: Страна философов, 2011. С. 508–510. Черновой автограф. Публикация Е. Роженцевой.

Датируется условно по содержанию письма – концом 1936 г.