ТРИНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Весна 1945 года: победа близка, но недоверие между Западом и Советским Союзом мешает общему делу

ТРИНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД

Весна 1945 года: победа близка, но недоверие между Западом и Советским Союзом мешает общему делу

Немцы предлагают капитуляцию в Италии; поразительное советское недоверие – март-апрель 1945 года

Пока тянулись неприятности, связанные с Польшей, произошел поразительный эпизод, связанный с сигналом о капитуляции немецких сил в Северной Италии. Недоверие Сталина, сдерживаемое во время войны, вырвалось наружу. Его поведение теперь ясно выдало его патологическую подозрительность, а речь свидетельствовала о том, какой негодяй прикрывался сдержанными, ровными манерами.

Во второй половине февраля видный итальянский промышленник барон Луиджи Парилли информировал Геро фон Геверница, доверенного члена Бюро стратегических служб в Швейцарии, что некоторые немецкие официальные лица, включая генерала Карла Вольфа, высокопоставленного офицера СС в Италии, ищут контакта с союзниками с целью прекратить сопротивление в Северной Италии. (Карл Вольф был бывшим офицером Имперской немецкой армии, перешедшим в 1932 году в личный персонал Гиммлера в чине штурмбаннфюрера, что соответствовало капитану, и впоследствии оставался одним из его наиболее близких сторонников.)

Как считают, Вольф был готов передать союзникам Северную Италию на условиях, которые бы помогли избежать бесполезных смертей и бессмысленных разрушений. После тщательной проверки в Лугано состоялась встреча с одним из главных сторонников и помощников Вольфа, который обещал вернуться 8 марта с мандатом и определенными решениями. Аллен Даллес, глава Бюро стратегических служб, сообщил об этом в Вашингтон, Лондон и в штаб союзных сил в Казерте, заявив, что, если не поступит противоположных указаний, он выслушает эмиссара и отпустит его. Вольф 8 марта сам прибыл в Цюрих и информировал Даллеса, что убежден в необходимости немедленной капитуляции Германии и сделает все возможное, чтобы заставить фельдмаршала Кессельринга, немецкого главнокомандующего в Италии, согласиться на капитуляцию и убедить его тайно приехать в Швейцарию и встретиться с нашими военными представителями.

Отчет об этой беседе был тотчас же передан в штаб союзных сил в Казерте и американскому и британскому начальникам штабов. В своих посланиях Даллес подчеркнул, что не участвовал ни в каких переговорах, а просто выслушал генерала Вольфа и уведомил его, что мы заинтересованы лишь в безоговорочной капитуляции. Он по-прежнему считал, что вопрос еще подлежит тщательной проверке. Но фельдмаршал Александер решил действовать, не ожидая решения Кессельринга. 11 марта он сообщил Объединенному комитету, что собирается послать своего американского заместителя начальника штаба генерала Лемницера и его британского помощника, начальника штаба (разведки) генерала Эри, в Швейцарию. Он объяснил, что эти офицеры получили указание передать немцам, что те должны прибыть в его штаб в Казерте, договорившись о способе сообщения с Кессельрингом; и что переговоры в Казерте должны касаться только военной стороны безоговорочной капитуляции. Необходима осторожность, заметил Александер, потому что Вольф и остальные члены его группы связаны с Гиммлером.

Объединенный комитет разрешил Александеру действовать и тотчас же послать в Швейцарию своих представителей. Однако ему было сказано, что, по мнению Объединенного комитета, о происходящем следует немедленно сообщить русским. Кроме того, Объединенный комитет приказал Александеру не вступать в контакт с немцами до получения особого распоряжения. 12 марта Гарриман и Кларк Керр отдельными письмами передали отчет Александера Молотову. Объединенный комитет, говорилось в них, согласился на предложение Александера при условии, что тот не пошлет своих людей в Берн до тех пор, пока не будет информировано советское правительство.

В действительности же два офицера сразу же улетели из штаба Александера в Лион, во Францию, не дожидаясь посланий из Советского Союза. Но границу Швейцарии они пересекли лишь 15 марта – после того как стал известен ответ Советского Союза. Вольф приехал в Швейцарию только 19 марта.

Молотов сообщил о решении СССР незамедлительно. Его ответы на оба письма были, в сущности, одинаковыми: советское правительство не возражает против продолжения этих «переговоров» (он настаивал на этом названии); но оно бы хотело, чтобы в них приняли участие представители советского Верховного Командования и чтобы нескольким старшим советским офицерам во Франции было позволено сделать то же самое.

13 марта Гарриман уведомил Государственный департамент, что он не видит никаких оснований для удовлетворения требований Советского Союза, поскольку немцы предлагают капитуляцию войск лишь на англо-американском фронте. Он не думает, что Советский Союз позволил бы американским офицерам участвовать в подобной акции на Восточном фронте, и вообще сомневается, известил ли бы он нас о предложении капитуляции со стороны немцев. По его мнению, мы ничего не выиграем, уступив желанию Советского Союза; напротив, русские воспримут это как знак слабости наших позиций и в будущем предъявят еще более неразумные требования. Далее, полагал посол, если офицеры Красной армии примут участие в переговорах в Швейцарии, они могут выдвинуть неудобные для нас требования. Генерал Дин в одновременном послании генералу Маршаллу выразил то же мнение. Он считал, что с военной точки зрения идти навстречу требованию Советского Союза не необходимо, не желательно и не полезно.

Объединенный комитет пришел к тому же выводу. Его чиновники не хотели, чтобы советские официальные лица играли важную роль в этих предварительных переговорах в Швейцарии. Но, признавая интерес Советского Союза к подготовке и проведению капитуляции, они охотно позволили его представителям присутствовать на важных переговорах, которые могли состояться в Италии. Таким образом, в ответе на письмо Молотова от 15 марта, переданном обоими послами, объяснялось, что единственной целью встречи в Швейцарии было достижение контакта с немецкими представителями в штабе союзных сил в Италии, где будут обсуждаться все вопросы, связанные с капитуляцией. В нем также сообщалось, что Александер получил приказ информировать советское правительство о результатах первых контактов в Швейцарии и договориться об участии советских представителей в любых переговорах, которые потом состоятся в Италии. «Однако, поскольку немцы предлагают капитуляцию войск на американо-британском фронте, фельдмаршал Александер, как главнокомандующий на этом театре военных действий, является ответственным за проведение переговоров и принятие решений».

Если первое послание Молотову от 12 марта можно было понять так, что офицеры, которых Александер собирался послать в Швейцарию, могут участвовать в предварительном совещании об условиях капитуляции, то из второго становилось совершенно ясно, что это не так. На самом деле в нем говорилось, что до встречи в Италии вопрос о переговорах о капитуляции остается открытым, при условии что она обязательно должна быть безоговорочной и касаться только военных проблем.

Прибыв в Берн 15 марта, генерал Лемницер отправил Александеру послание, в котором разрешил включить в группу русского офицера: «Теперь я имею возможность оценить меры безопасности, предпринятые для того, чтобы привезти меня и Эри в Берн. Наше положение в значительной степени конспиративное, так как мы в гражданской одежде и живем под вымышленными именами. Введение в группу русского офицера, очевидно, потребует еще большей конспирации».

Вне всяких сомнений, ответ Молотову Объединенного комитета от 15 марта преследовал две цели: сохранить свободу действовать быстро, не принимая во внимание возможные условия или возражения Советского Союза, если желание немцев договориться о капитуляции окажется искренним. Но при этом он также хотел гарантировать советскому правительству шанс высказаться прежде, чем будет принято решение. О его доброй воле говорят настойчивые требования, посланные Объединенным комитетом американскому и британскому военным атташе в Москве и Эйзенхауэру, выяснить, где во Франции находятся советские офицеры, которым Молотов хотел поручить принять участие в переговорах, и предупредить их, чтобы они были готовы по первому же требованию выехать в Казерту.

Но советское правительство не хотело оставаться безучастным, пока продолжались эти предварительные контакты. Ответ Молотова от 16 марта, переданный через обоих послов, был недоверчивым и грубым. В нем говорилось, что «отказ американского правительства в участии советских представителей в переговорах в Берне явился для советского правительства совершенно неожиданным и непонятным с точки зрения союзных отношений между нашими странами. Ввиду этого советское правительство считает невозможным дать свое согласие на переговоры в Берне американских и британских представителей с представителями германского командующего и настаивает на том, чтобы уже начатые переговоры в Берне были прекращены. Кроме того, советское правительство настаивает, чтобы впредь была исключена возможность ведения сепаратных переговоров одной или двух союзных держав с германскими представителями без участия третьей союзной державы».

В отчете от 17 марта Гарриман отметил возможные причины столь вызывающего поведения русских. Вероятно, писал он, они нам не верят и считают, что способ и условия капитуляции будут на самом деле обговорены в Швейцарии, а на более поздних переговорах в Италии, куда будут допущены советские представители, состоится официальное оформление договоренностей, достигнутых ранее, когда прислушиваться к мнению Советского Союза будет уже поздно. А может быть, они боятся, что остальные немецкие командующие по примеру командующего в Северной Италии сделают предложение о капитуляции Западу, а не Востоку? Возможно также, что они борются за свой престиж. Советское правительство хвасталось, что Германия почти полностью разгромлена Красной армией, а так как дальнейшее наступление на Восточном фронте может замедлиться из-за весенних оттепелей, оно хочет иметь гарантии, что явится миру как полноправный участник значительной капитуляции в Италии, которая может повлечь за собой капитуляцию на Западе.

Александер, не зная, что Советский Союз потребовал прекращения переговоров с немцами, 16 марта направил американской и британской военным миссиям в Москве послание, в котором попросил уведомить советское правительство, что в целях безопасности просит не направлять в его штаб офицеров, которые должны принять участие в переговорах, до официального приглашения. Он заверил советское правительство, что они будут предупреждены заранее, а чтобы не опоздать к началу переговоров, они должны быть готовы к вылету в Казерту через двадцать четыре часа после получения приглашения. Хотя безапелляционное письмо Молотова было получено раньше послания Александера, генерал Дин и адмирал Арчер (глава британской военной миссии) передали его генералу Антонову. Их тотчас же вызвали в Генеральный штаб, где Антонов ознакомил их с письмом, адресованным им обоим. В нем, ссылаясь на письмо Молотова, говорилось, что советским офицерам приказано не ехать в Казерту.

Фактически в этот период времени переговоры с немцами были нарушены серией удивительных происшествий, полное описание которых я предоставлю авторам приключенческих романов. Одним из них был вызов Кессельринга Гитлером, чтобы поручить ему командование Западным фронтом. Несмотря на риск разоблачения, Вольфу было передано, что, если он готов приехать в Швейцарию с конкретным планом, его примут, и союзники срочно обсудят с ним любые процедурные вопросы. Однако его не информировали о прибытии офицеров штаба союзных сил. Встреча была назначена на 19 марта в Асконе, маленьком городке вблизи итало-швейцарской границы. Союзные офицеры прибыли туда в гражданской одежде и с фальшивыми документами.

Там Вольф сделал подробный обзор проблемы и предложил альтернативные пути ее решения. Хотя генералы Лемницер и Эри старались убедить его поспешить, он придерживался мнения, что ему следует посоветоваться с Кессельрингом (в Берлине или во Франции), прежде чем обращаться к новому командующему в Италии Витингоффу. В конце концов договорились, что Вольф вернется в Италию, попробует убедить Витингоффа и, если это удастся, в Швейцарию будут направлены посланники, которых союзники перевезут в Казерту, чтобы обговорить военные вопросы и подписать механизм капитуляции.

Столкнувшись с негодованием Советского Союза, американский и британский начальники штабов сошлись во мнении, что предварительный путь к переговорам должен быть пройден командирами действующей армии без постороннего вмешательства. Это мнение они твердо повторяли в ответ на требования Молотова прекратить переговоры. В письме от 21 марта Гарриман заявил, что американское правительство удивлено письмом Молотова. Советское правительство, писал он далее, похоже, не понимает, что единственной целью встречи в Швейцарии является установление контакта с немцами, чтобы сообщить им о необходимости прибытия назначенных представителей немецкого командования в штаб Александера в Италии. Было подчеркнуто, что перед офицерами штаба, посланными в Швейцарию, поставлена именно эта задача. Далее, если и поскольку немцы должны прибыть в Казерту, переговоры с ними ограничатся подписанием безоговорочной капитуляции немецких сил в Северной Италии, которую проведет Александер. Советских офицеров попросили присутствовать при всех подобных переговорах, чтобы советское правительство удостоверилось, что все сделано именно так. Где бы ни возникла возможность дискуссии между нашими тремя державами по политическим, а не просто военным вопросам капитуляции, само собой разумеется, в них должны участвовать все три державы. В заключение говорилось, что после данных объяснений решено идти уже известным путем, и союзники надеются, что Советский Союз будет участвовать во всех встречах в Казерте. В тот же день аналогичное письмо Молотову направил Кларк Керр.

Советское правительство имело веские причины знать, как будет организована капитуляция на Итальянском фронте. Оно имело право быть уверенными, что капитуляция не позволит немцам перебросить войска и снаряжение из Италии на Восточный фронт. Американцы и британцы полностью понимали опасения Советского Союза и никоим образом не были намерены причинять какой-либо вред советским войскам соглашениями, которые могут быть приняты в Казерте. С другой стороны, они боялись, что русские из соображений тактики или престижа могут поставить условия, которые вызовут неоправданную отсрочку. Возможно, советское правительство действительно не хотело, чтобы капитуляция в Италии произошла до прорыва на востоке. Несколько дней спустя Эйзенхауэр, упоминая о возможности такого развития событий на Западном фронте, заметил: «Боюсь, если русские поставили вопрос о капитуляции сил Кессельринга, то, что я мог бы урегулировать в течение часа, может продлиться три-четыре недели с тяжелыми потерями для наших войск».

Однако советское правительство ничего не принимало на веру. В следующем ответе Молотова от 22 марта прозвучало явное подозрение, что за спиной русских что-то происходит, если уже не произошло. По сути, в нем говорилось, что американцы и британцы лгут. В течение двух предыдущих недель советское правительство чувствовало, что за его спиной ведутся настоящие переговоры с представителями немецкого командования. Советское правительство считает это совершенно недопустимым и снова настаивает на прекращении переговоров. «В данном случае, – говорилось в письме, – советское правительство видит не непонимание, а нечто худшее».

Теперь Рузвельт проявил осторожность. В послании Сталину (отправленном 24 марта и доставленном, вероятно, 25 марта) он писал, что, вероятно, советскому маршалу были представлены неточные сведения. Подробно изложив ход событий, он сообщил, что пока попытки наших представителей организовать встречу с уполномоченными немецкими офицерами не увенчались успехом, но по-прежнему представляется вероятным, что такая встреча возможна. Он подчеркнул, что долг американского правительства – оказывать всяческое содействие всем офицерам действующей армии, командующим вооруженными силами союзников, которые верят в возможность ускорить капитуляцию вражеских войск в их районе. Он упомянул и о параллельной возможности: немцы могут выкинуть белый флаг в Кенигсберге или Данциге. Было заявлено, что «в подобной капитуляции вражеских войск не может быть никакого нарушения согласованных нами принципов безоговорочной капитуляции и никакого политического подтекста». Он продолжил, что был бы очень рад «при любом обсуждении деталей капитуляции командующим нашими американскими войсками на поле боя воспользоваться опытом и советом любых из Ваших офицеров, которые могут присутствовать». Но, говорилось в заключительной части его послания, он не может согласиться на приостановку рассмотрения этой возможности из-за возражения Молотова по каким-то совершенно непонятным ему причинам.

В ответе Сталина от 29 марта чувствовалось полное недоверие. Он выдвинул претензию, что немцы используют переговоры в Швейцарии как дымовую завесу, приводящую в замешательство англо-американское командование в Италии; и что, пока идут эти переговоры, нацисты перебросили из Италии на Восточный фронт три дивизии. «Это обстоятельство, – заявил он, – нервирует советское командование и создает почву для недоверия».

Объединенный комитет начальников штабов был немало расстроен этим клеветническим обвинением. Маршалл и Лихи тщательно разработали ответ, который отплатил Сталину его же монетой. Он был послан в виде личного обращения Рузвельта к Сталину. Немного раньше, чем это послание оказалось на столе Сталина, Гарриман вместе с Кларком Керром передали в Кремль важное послание Эйзенхауэра к Сталину. Оно касалось координации наступлений с запада и востока и планов соединения американо-британской и советской армий. Но об этом и последовавшем охлаждении отношений между американским и британским правительствами будет подробнее рассказано в другом месте.

Здесь же достаточно заметить, что планы очень понравились Сталину. В докладе президенту о беседе со Сталиным вечером 31 марта, где речь шла о предложении Эйзенхауэра, Гарриман писал: «Я сожалею, что не получил до нашей беседы Вашего последнего послания, касающегося встречи в Берне, которое я послал маршалу Сталину письмом [1 апреля]. Судя по настроению, в котором он пребывал в конце нашей беседы, я чувствую, что, если бы я передал ему Ваше послание лично, мне бы удалось докопаться до подлинной причины странного поведения Советов в связи с этим инцидентом».

В своем последнем сообщении Сталину Рузвельт писал: «Мне кажется, что в процессе обмена посланиями относительно возможных будущих переговоров с немцами о капитуляции их вооруженных сил в Италии, несмотря на то что между нами обоими имеется согласие по всем основным принципам, вокруг этого дела создалась теперь атмосфера достойных сожаления опасений и недоверия». Далее президент повторил, «что если будут какие-либо переговоры, то они будут вестись в Казерте все время в присутствии Ваших представителей». «Не может быть и речи о том, – продолжал он, – чтобы вести переговоры с немцами так, чтобы это позволило им перебросить куда-либо свои силы с Итальянского фронта. Если и будут вестись какие-либо переговоры, то они будут происходить на основе безоговорочной капитуляции». Он отрицал, что отсутствие наступательных операций союзников в Италии является следствием каких-либо надежд на соглашение с немцами; перерыв в наступательных операциях в Италии в последнее время объясняется главным образом недавней переброской войск союзников с этого фронта во Францию. Примерно через десять дней Александер собирается начать новое наступление в Италии; у него будет только семнадцать надежных дивизий, которым предстоит противостоять двадцати четырем немецким дивизиям, но тем не менее будет сделано все возможное, чтобы воспрепятствовать какой-либо переброске германских войск из Италии. Президент напомнил Сталину, что инициатива капитуляции исходит от немецкого офицера, о котором известно, что он близок к Гиммлеру, и вполне вероятно, его целью является посеять подозрение и недоверие между союзниками. «У нас нет никакой причины, – заключил он, – позволить ему преуспеть в достижении этой цели».

В переговорах в Швейцарии произошел поворот, который, вероятно, может объяснить последующий резкий ответ Сталина. Вольф сталкивался с серьезными трудностями на каждом шагу выполнения своего плана, намеченного в беседе, состоявшейся 19 марта в Асконе. До 30 марта о нем не поступало никаких известий. Потом американцы узнали, что ему удалось добраться до Кессельринга и вернуться в Италию, но связаться с Витингоффом оказалось сложно; что его предупредил Гиммлер, и теперь за ним и его семьей ведется усиленная слежка. В послании, полученном от него, говорилось: «Готов прибыть на заключительную беседу с целью урегулирования спорных вопросов. Надеюсь прибыть с Витингоффом или офицером штаба». Встречу с Вольфом назначили на 2 апреля, но в Локарно прибыл только Парилли, объяснив, что Вольф в данный момент не решился уехать из Германии. Но он доложил, что Вольф встретился с Витингоффом и заручился его одобрением.

В ходе этих переговоров Парилли, вероятно выполняя указание этих двух немецких командующих, намекнул, что их устроило бы соглашение, которое позволило бы их войскам после капитуляции пересечь итальянскую границу. Ему ответили, что этот вопрос даже не обсуждается. Всем участникам этой акции снова стало ясно, что представители Александера заинтересованы только в том, чтобы на переговоры с британскими, русскими и американскими властями о капитуляции немцы могли послать того, кого захотят. С помощью пароля «Нюрнберг» эти люди смогут пройти через линию фронта союзников прямо в штаб Александера в Казерте или через Швейцарию под охраной союзников.

Может быть, отчет обо всех переговорах или части их в искаженной форме передали Сталину его агенты или те, кого он считал своими агентами. Сталин, как мы увидим, не скрывал того факта, что у него есть собственные источники информации. Возможно, он следил за всеми передвижениями Вольфа и сделал неверные выводы из поездки Вольфа в штаб Кессельринга на Западном фронте и возвращения в Италию, решив, что Вольф действует в качестве посредника, организующего капитуляцию нового командующего на западе – Кессельринга.

Подозрительный Сталин, вероятно, был склонен верить, что к обману прибегали из-за видимых успехов союзных сил на западе в конце марта и начале апреля. Значительные силы под командованием фельдмаршала фон Моделя оказались в кольце диаметром примерно в восемьдесят миль в Руре в Центральной Германии.

К югу от Рура американские силы, встретив лишь слабое сопротивление, заняли Франкфурт и, повернув на север, устремились к Касселю и Падерборну. Немецкая армия на западе терпела поражение за поражением, и в первые две недели апреля западное командование предполагало взять в плен больше полумиллиона немецких солдат.

Каковы бы ни были причины, в письме Сталина Рузвельту от 3 апреля звучали еще более сильные сомнения. Он высказал мысль, что поскольку президент утверждает, что до сих пор не велось никаких переговоров с немцами, значит, он плохо информирован. «Что же касается моих военных коллег, – продолжал советский маршал, – они, на основании имеющейся у них информации, не сомневаются, что переговоры имели место и в результате их было заключено соглашение с немцами, на основании которого командующий немецким Западным фронтом фельдмаршал Кессельринг согласился открыть фронт и позволить англо-американским войскам продвинуться на восток, за что англо-американцы пообещали облегчить им условия мира. Полагаю, мои коллеги близки к истине».

Еще более оскорбительным было заявление Сталина, будто в результате этих событий немцы на Западном фронте прекратили борьбу с американо-британскими войсками, но продолжают сражаться против русских. Это, заключал он, вряд ли может служить поддержанию доверия между нашими странами и может принести лишь одномоментную выгоду.

В тот же день, 3 апреля, когда Сталин выдвинул эти обвинения, офицеры штаба Александера готовились к отъезду из Швейцарии, так как от немецких эмиссаров не поступало никаких вестей.

Они оставили письмо Вольфу, в котором просили передать Витингоффу, что Александер всегда будет рад видеть полномочных представителей, чтобы принять у них капитуляцию.

Сталина и советский Генеральный штаб информировали об этом 4 апреля.

До сих пор Черчилль, в отличие от Рузвельта, не принимал личного участия в этой неприятной схватке. Может быть, он поступал так потому, что ни Сталин, ни Рузвельт до сих пор не прислали ему копий своих посланий друг к другу, а может быть, просто хотел с достоинством избежать еще одного столкновения со Сталиным, с которым у него в это время возникли острые разногласия по поводу Польши. Вполне вероятно, что премьер-министр и министерство иностранных дел не были вполне уверены, что первоначальное требование русских следовало отклонять. Как явствует из его мемуаров, он верил в возможность того, что переговоры в Швейцарии могут выйти за рамки договоренности о встрече в Казерте, перейдя в «мирные переговоры и „копание“ в политических проблемах».

Но Сталин и его советники не знали об этих сомнениях британцев. В заговоре, о котором они подозревали, первое место отводилось британцам. Они помнили прошлые старания Черчилля остановить большевизм; сыграло свою роль и то, что Александер был британцем. А может быть, все дело было в том, что русские чувствовали личную неприязнь Рузвельта к Черчиллю. В такой ситуации Москва могла неправильно истолковать его молчание.

Рузвельт был возмущен обвинением Сталина в том, что американские и британские друзья обманывают его. Он был раздражен уверениями Сталина, что его плохо информируют собственные помощники. По его распоряжению генерал Маршалл и адмирал Лихи подготовили твердый, но сдержанный ответ на экспансивное обвинение Сталина. Оно было доставлено 5 апреля. Президент писал, что его потрясли заявления Сталина. Он с полным на то основанием отрицал их достоверность и надежность. Он снова повторил, что Эйзенхауэр, согласно полученным указаниям, будет требовать безоговорочной капитуляции для вражеских войск на его фронте, а ускорение продвижения союзных войск на западе вызвано только военными обстоятельствами, а не секретными переговорами. В заключение президент сказал: «…было бы величайшей трагедией, если бы в тот момент, когда победа у нас в руках, такое недоверие поставит под удар все дело после колоссальных жертв – людских и материальных. Откровенно говоря, я не могу не чувствовать крайнего негодования в отношении ваших информаторов, кто бы они ни были, в связи с таким гнусным, неправильным описанием моих действий или действий моих доверенных подчиненных».

Черчилль, извещенный Рузвельтом об этой переписке, тотчас же ответил, что британское правительство полностью согласно с этим решительным посланием. «В целом, – заметил он, – я склонен считать это не более чем естественным выражением досады или ревности. Поэтому я считаю чрезвычайно важным, чтобы две наших страны оказали твердое и решительное сопротивление с целью разрядить обстановку и дать им понять, что есть грань, которую не позволено переходить».

Премьер-министр направил и Сталину аналогичное послание.

Но Сталин не верил ничему. В ответах, адресованных отдельно президенту и премьер-министру, он продолжал отстаивать свою точку зрения. Он отрицал все сомнения в честности и надежности обоих, но заявлял, что главный вопрос заключается в том, как союзники поладят между собой. Если кто-то из них потребует своего участия в какой-либо дискуссии по капитуляции, очень важно, чтобы такой шанс был ему предоставлен. Американцы и британцы ошибались, отказывая русским в участии в переговорах в Швейцарии. «Я все же думаю, – писал он, – что точка зрения русских единственно верная, так как она предотвращает возможность взаимных подозрений и мешает врагу сеять между нами недоверие». Он сознался, что ему было трудно победить собственное недоверие. «Тяжело признавать, что отсутствие сопротивления немцев на Западном фронте является лишь результатом их слабости». После небольшого описания действий немцев на Восточном фронте Сталин заключал: «Согласитесь, что подобное поведение немцев более чем любопытно и непонятно».

Немцы твердо удерживали позиции на фронте, проходящем от Балтики до северных регионов Чехословакии. Они также ожесточенно сражались в Венгрии и, удерживая Братиславское ущелье, перекрывали ближайший путь на Вену.

Интересно, что Черчилль тоже был озадачен немецкими стратегическими действиями, считая это предвестием того, что Гитлер. может быть, планирует отступить в Южную Германию и попытается продолжить там борьбу. В меморандуме от 17 марта с просьбой к генералу Исмею дать на это пояснения начальников штабов он писал: «Странное сопротивление оказывал он [Гитлер] в Будапеште, а теперь оказывает на озере Балатон, а удержание армии Кессельринга в Италии пока подтверждает подобные намерения». Затем он, однако, добавил: «Но конечно, он [Гитлер] настолько упрям, что его действия, возможно, не имеют никакого смысла».

Что касается надежности своих информаторов, Сталин ручался за них, как в высшей степени честных и скромных людей, надежность которых проверена на практике. Судите сами, писал он, в феврале прошлого года генерал Маршалл передал в советский штаб информацию о планах немцев на Восточном фронте, которая вызвала сомнение этих агентов. Сведения Маршалла оказались ложными, а информация наших агентов – верной. Только благодаря этому Красной армии удалось избежать катастрофы.

Заметим вскользь, что, кто бы ни были информаторами Сталина. теперь они вводили его в заблуждение. Курс, которого придерживались американцы и британцы, строго соответствовал их заверениям. Вольф, получив послания союзников, переданные Парилли 3 апреля, провел еще несколько встреч с Витингоффом. Отчет о них 9 апреля привез Парилли вместе с посланием от Вольфа, снова подтверждающим, что он считает дальнейшее сопротивление немцев бессмысленным и готов отвечать за последствия ситуации. Однако. по-видимому, говоря также и от имени Витингоффа, он искал гарантий сохранения результатов капитуляции и возможности переброски немецких войск на восток. Гарантии, собственно, включали отступление (Abzug) с воинскими почестями после прекращения военных действий и сохранение ограниченного контингента группы армии, как будущего инструмента порядка внутри Германии.

Парилли также заявил, что немецкие командующие в Италии. якобы для того, чтобы ускорить капитуляцию, совместно выразили настойчивое требование заранее просмотреть набросок текста капитуляции, который им предстоит подписать.

Ответ, полученный на эти подозрительные предложения, был прямо противоположным тому, о чем говорил Сталин. Меморандумы Парилли и его отчет о переговорах были тотчас же направлены в Казерту. Александер полностью согласился с мнением представителей Бюро стратегических служб, что требование предоставить текст капитуляции выглядит коварным и похоже на попытку втянуть союзников в нечто похожее на переговоры. Поэтому Штаб союзных сил дал указание представителям Бюро стратегических служб уведомить Вольфа, что копия текста капитуляции будет передана немецким парламентариям только по прибытии их в Штаб союзных сил и по предъявлении ими документов, удостоверяющих их полномочия. Это послание Вольфу было передано Парилли 10 апреля. Во всех хитросплетениях этих прерванных в будущем контактов не было и намека на отступления ни от этого принципа, ни от процедуры.

Вот и вся правда о переговорах с немцами о капитуляции, так возбудивших Сталина. Черчилль был готов дать Сталину помучиться от своих подозрений. Что касается последнего послания, только что полученного от Сталина, которое было мягче, он заметил Рузвельту: «У меня такое чувство, что это лучшее, что мы от них получим, и, безусловно, это чуть ли не извинения». Но Рузвельт дал Сталину последний, короткий ответ, свой самый последний ответ этому главе государства:

«Благодарю Вас за Ваше искреннее объяснение советской точки зрения в отношении бернского инцидента, который, как теперь представляется, поблек и отошел в прошлое, не принеся какой-либо пользы. Во всяком случае, не должно быть взаимного недоверия, и незначительные недоразумения такого характера не должны возникать в будущем. Я уверен, что, когда наши армии вступят в контакт в Германии и объединятся в полностью координированном наступлении, нацистские армии распадутся».

Гарриман, прежде чем передавать это послание Сталину, спросил президента, не хочет ли он опустить слово «незначительные». По его мнению, оно может быть неправильно понято в Москве, и он считает, что недоразумение было «крупным». Рузвельт ответил, что опускать ничего не нужно, поскольку он хочет считать случившееся недоразумением.

Одновременно он написал Черчиллю:

«Я бы свел к минимуму основную советскую проблему, так как эти проблемы, в той или иной форме, похоже, возникают каждый день, и большинство из них разрешаются, как в случае со встречей в Берне. Однако мы должны быть твердыми, ведь до сих пор мы шли по верному пути».

Продолжение политики Рузвельта-Трумэна

Нигде яснее, чем в этом последнем послании Сталину, не проявился оптимизм Рузвельта, с которым он брался за урегулирование наших отношений с советским правительством. Он собирался действовать исходя из предпосылки, что терпением, доказательствами доброй воли и честной цели можно победить недоверие советских властей и они, на благо всего человечества, станут добрыми партнерами. К этому он стремился до последнего вздоха. Это, наверное, было нелегко, учитывая отрицательные ответы Сталина на многие вопросы. Кроме того, к концу жизни на него могло повлиять навязываемое ему мнение, будто советское правительство надо вести по верному пути не дружбой и великодушием, а противостоянием и обходиться с ним методом кнута и пряника. Подобный совет ему дал один из его самых близких помощников. Черчилль придерживался именно такого мнения, но на самом деле британский лидер и не менял его. Он сдерживался лишь из военных соображений, прекрасно сознавая необходимость поддержания дружеских отношений с советским правительством.

Причины изменения нашего способа обхождения с советским правительством, вероятно, яснее всего отражены в двух посланиях. которые Гарриман отправил из Москвы Стеттиниусу. Первое было отправлено 4 апреля, на следующий день после обвинительного послания Сталина, касающегося переговоров в Берне, и выражено в комментарии по поводу американской политики в области поставок продовольствия. В пересказе оно выглядит примерно так:

«Что касается политики, мы теперь имеем множество доказательств того, что советское правительство все вопросы рассматривает с точки зрения своих эгоистических интересов. Русские представили в выгодном для себя свете сложную ситуацию с продовольствием в регионах, освобожденных нашими войсками, таких, как Италия, Бельгия и Франция… В регионах, находящихся в нашей зоне ответственности, коммунистические партии и их сторонники используют экономические трудности для подрыва влияния западных союзников и содействия концепциям и политике Советского Союза… Советский Союз и правительства меньшинства, которые Советы навязывают народам Восточной Европы, имеют цели прямо противоположные нашим. Мы должны признать, что советская программа является установлением тоталитаризма, кладущим конец личной свободе и демократии, которую мы любим и уважаем».

Второе послание (отправленное 6 апреля) в аналитической мысли зашло дальше. «Уже в течение нескольких месяцев заметно, – говорилось в нем, – что советское правительство в своей внешней политике придерживается трех линий:

1. Всеобъемлющее сотрудничество с Соединенными Штатами и Британией во всемирной организации безопасности;

2. Создание собственного кольца безопасности путем установлением господства в пограничных государствах;

3. Проникновение в другие страны путем насилия над демократическими процессами с помощью местных коммунистических партий и использования экономических трудностей.

Остается надежда, что советское правительство ради продолжительного сотрудничества ограничит свои цели, нарушающие равновесие. Но оно, конечно, на это не пойдет; оно, безусловно, сделает все возможное, что бы ни ожидалось от всемирной организации мира, чтобы создать кольцо безопасности вокруг Советского Союза путем контроля над пограничными государствами».

«По крайней мере, – продолжал посол, – советское правительство уверено, что ему удастся заставить нас согласиться с этим. Поэтому, когда мы сопротивляемся, оно платит нам тем же, например, когда Сталин отказался послать Молотова на конференцию в Сан-Франциско, хотя знал, какое значение мы придаем ее успеху. Есть много доказательств того, что наше отношение, которое я считаю великодушным и тактичным, рассматривалось как признак нашей слабости и потребности в сотрудничестве с ними. Урок, преподанный Москве, заключается в том, что мы должны платить той же монетой: мы должны отстаивать позиции, неприятные для советских властей, если они будут отстаивать позиции, неприятные для нас; и причинять им вред, если они причинят вред нам. Именно таким образом, кажется мне, нам удастся заключить соглашение с Советским Союзом на приемлемых условиях». Посол добавил, что, предлагая этот совет, он надеется, что его не поймут превратно. «До недавнего времени спорные вопросы, возникавшие у нас с Советами, были относительно мелкими в сравнении с их вкладом в войну, но теперь нам надо устанавливать новые отношения. Я, как Вам известно, являюсь самым серьезным защитником наиболее тесных взаимопониманий с Советским Союзом, поэтому я лишь пытаюсь найти лучший способ достижения этого взаимопонимания».

Это мнение о необходимости изменения основы отношений с советским правительством постепенно переросло в твердое убеждение, разделяемое послом Гарриманом и генералом Дином. Посла больше всего шокировала и встревожила его неудачная попытка заключить в комиссии соглашение по реорганизации польского правительства. Кроме того, на его чувства и суждения повлияли многие действия Советского Союза, которые он считал недружественными и алчными. Вот некоторые из них:

1. Отказ на нашу просьбу послать в Польшу контактные команды с целью помощи в эвакуации военнопленных американцев, противоречащий соглашению, заключенному в Ялте.

2. Закрытие аэродрома в Полтаве на том основании, что он стал неэффективным. Это оправдывало задержание летчиков, последовавшее после нескольких признанных инцидентов, когда они помогали польскому подполью и даже поспособствовали нескольким людям бежать из Польши.

3. Отказ в нашей просьбе разрешить послать в Москву миссию с целью договориться об использовании американцами аэродромов близ Будапешта.

4. Игнорирование неоднократных требований улучшить курьерскую, почтовую и морскую службы, обеспечивающие связь американского посольства в Москве с внешним миром.

5. Нежелание позволить американским морским офицерам вести наблюдение за разгрузкой американских судов, обеспечивающих поставки от Организации помощи и реабилитации странам антигитлеровской коалиции в порту Констанца.

Добавим, что и Гарриман, и Дин чувствовали, что с ними и их персоналом зачастую обходятся оскорбительно.

На поведение Рузвельта влиял его опыт, но способ, которым Советский Союз стремился достичь определенных социальных целей, к которым стремился и он, не очень нравился ему. Не осталось свидетельств порывов его ума и души, которые бы рассказали нам, до какой степени в этот последний и наиболее трудный период его пребывания в должности, незадолго до смерти, отказ следовать совету Гарримана согласуется с его собственным взглядом на факты и проблемы.

Союзникам, столкнувшимся со сложностями в отношениях с Советским Союзом, потребовалось сделать паузу прежде, чем изменить способ обхождения с ним, несмотря на то что они были общими врагами Германии. Если даже цели Советского Союза в Европе окажутся именно такими, как говорилось, можно ли помешать их осуществлению имеющимися у нас мерами? Можно ли их сдержать противодействием, если мы не хотим надолго оставлять американскую армию в центре Европы? Даже если это можно сделать, не лишимся ли мы помощи русских в войне против Японии? В общем, не практичнее и не перспективнее ли продолжать влиять на Советский Союз дружбой и пониманием его нужд? Не станут ли многочисленные вопросы, по которым возникли особенно острые разногласия, например состав польского правительства и поведение контрольных комиссий в некоторых странах Восточной Европы, со временем не такими уж важными?

В Варм-Спрингс Рузвельт выглядел усталым человеком, надеющимся вернуть нормальную силу и здоровье. Его все больше и больше занимали мысли о встрече, которая вскоре начнется в Сан-Франциско, но каждодневные события постоянно отвлекали его от этих мыслей. Какая цена должна быть и будет заплачена за успех этой встречи? Такая, думал, наверное, он, которая будет оправдана верой и справедливостью. С таким вот широким спектром важных и запутанных проблем столкнулся Трумэн.

Трумэн решил не отступать от курса Рузвельта и не отказываться от его методов до тех пор, пока они не окажутся полностью бесплодными. Он воздержался от действий, направленных только на то, чтобы отомстить Советскому Союзу за какой-либо отказ или оскорбление. Он не стал прибегать к возмездию. И что очень важно, он сопротивлялся совету, столь искусно данному Черчиллем, чтобы ходом военных действий в Европе положить предел экспансии советского влияния; и чтобы наши силы оставались в Европе до тех пор, пока это будет необходимо для того, чтобы помешать Советскому Союзу вести себя столь деспотично. Все, что он вынужден был делать, продолжая попытки умерить желания и намерения Советского Союза, имело целью отсрочить принятие соглашений о помощи американцев в восстановительных работах в Советском Союзе после войны.

Следуя этому курсу, Трумэн чувствовал себя верным идеям и идеалам военачальника, в наследство от которого ему достались эти важнейшие вопросы. Уверенность ему придавал тот факт, что он действовал при надежной поддержке адмирала Лихи, секретаря Стимсона, генерала Маршалла и других военных советников, на которых он полагался.

Примечательно, что в начале марта Объединенный комитет рассмотрел программу возмездия и давления, представленную генералом Дином, и не одобрил ее. Он категорически высказался против более поздних подобных предложений, несмотря на многочисленные отрицательные ответы Советского Союза на требования по различным военным вопросам, тон которых становился все грубее.

На американцев произвело впечатление, как русские выполняли свои военные обязательства. Они прохладно относились к мерам возмездия и ограничениям, которые могли бы помешать участию Советского Союза в войне на Тихом океане. Маршалл на встрече в Белом доме 23 апреля, прямо после того, как Стеттиниус доложил, что его переговоры с Молотовым по Польше проходят «в высшей степени неудовлетворительно», заявил: «…он надеется на вступление Советского Союза в войну против Японии тогда, когда это будет полезно для нас. Русские вправе отложить свое вступление в войну на Дальнем Востоке до тех пор, пока мы не сделаем всю грязную работу… и он склонен согласиться, что упустить шанс было бы серьезной ошибкой».

Американцы с опаской относились к военным планам или обязательствам с «политическими» целями. Прежде чем предпринять шаги, которые могли бы привести Советский Союз в негодование, они еще раз проверяли, что можно сделать путем дружеских объяснений и длительных переговоров.

Таким образом, пока война заканчивалась, Трумэн тщательно выполнял все соглашения, заключенные Рузвельтом, даже те, которые внушали ему тревогу, как, например, ялтинское соглашение по Дальнему Востоку. Хотя некоторые из его советников, к примеру Гарри Гопкинс и Джозеф Дэвис, были склонны критиковать перспективы британско-русского соперничества за власть, он приветствовал теплые и сдобренные иронией замечания Черчилля. Трумэн стремился лично встретиться с Черчиллем и Сталиным. Когда ему пришлось отказаться от этого из-за неотложных дел в Вашингтоне, он отправил в Москву и Лондон дипломатических представителей, которым поручил обсудить с этими главами государств полный спектр нерешенных проблем в Европе и на Дальнем Востоке и подготовить почву для будущей конференции. Он приложил все силы и дар дипломата, чтобы в Сан-Франциско появилась Хартия нового мира, в соответствии с которой военная коалиция постепенно распадалась.

Великие стратегические решения – весна 1945 года; капитуляция Германии

После многих решений о стратегии на Восточном фронте, достигнутых на встречах на Мальте и в Ялте, казалось, что курс ясен до конца. Но теперь возникли разногласия между американцами и британцами, почти столь же тревожные, как и разногласия по второму фронту в 1942 году. Они продолжались до тех пор, пока немцы не сложили оружия, а затем распространились на последующую расстановку военных сил.

У американцев и британцев обнаружились три взаимосвязанных различия во взглядах на военную программу:

1. По каким направлениям должно проходить заключительное наступление с запада?

2. Должны ли наступления с запада остановиться вдоль линий, намеченных заранее, или продолжаться до тех пор, пока союзные войска не встретятся с русскими?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

РЕЧЬ тов. И. В. СТАЛИНА ПРИ ПОДПИСАНИИ ДОГОВОРА О ДРУЖБЕ, ВЗАИМНОЙ ПОМОЩИ И ПОСЛЕВОЕННОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ МЕЖДУ СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ И ПОЛЬСКОЙ РЕСПУБЛИКОЙ 21 апреля 1945 года

Из книги О Великой Отечественной Войне Советского Союза автора Сталин Иосиф Виссарионович

РЕЧЬ тов. И. В. СТАЛИНА ПРИ ПОДПИСАНИИ ДОГОВОРА О ДРУЖБЕ, ВЗАИМНОЙ ПОМОЩИ И ПОСЛЕВОЕННОМ СОТРУДНИЧЕСТВЕ МЕЖДУ СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ И ПОЛЬСКОЙ РЕСПУБЛИКОЙ 21 апреля 1945 года Господин Президент, господин Премьер-Министр, господа!Я думаю, что Договор о дружбе, взаимопомощи и


Взаимоотношения Литвы с Советским Союзом. Рапорт посла Финляндии в Литве Э. Х. Палина 29 марта 1937 г

Из книги Прибалтика и геополитика. 1935-1945 гг. Рассекреченные документы Службы внешней разведки Российской Федерации автора Соцков Лев Филиппович

Взаимоотношения Литвы с Советским Союзом. Рапорт посла Финляндии в Литве Э. Х. Палина 29 марта 1937 г Документ 7 отдела ГУГБ НКВД СССРСОВ. СЕКРЕТНО7-ым Отделом ГУГБ НКВД получен из Гельсингфорса следующий документальный материал.СЕКРЕТНОДокументальноПеревод с


Приложение 24 Запись беседы между Риббентропом и советским послом в Берлине Деканозовым

Из книги Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке автора Осокин Александр Николаевич

Приложение 24 Запись беседы между Риббентропом и советским послом в Берлине Деканозовым 22 июня 1941 г. в 4 часа утра. Канцелярия Имперского Министра иностранных дел Имперский Министр иностранных дел начал беседу с замечания, что враждебное отношение советского


Раскол между Востоком и Западом

Из книги Византийцы [Наследники Рима (litres)] автора Райс Дэвид Тальбот

Раскол между Востоком и Западом События, приведшие к окончательному расколу между Востоком и Западом в 1054 году, несомненно, были не только религиозного характера, но и политического. Они сосредоточились вокруг выражения «филиокве» в символе веры, которое с современных


ОДИННАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Начало 1945 года: конференции на Мальте и в Ялте; военные соглашения и дипломатические компромиссы

Из книги Черчилль. Рузвельт. Сталин. Война, которую они вели, и мир, которого они добились [litres] автора Фейс Герберт

ОДИННАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Начало 1945 года: конференции на Мальте и в Ялте; военные соглашения и дипломатические компромиссы На Мальту и в Ялту; февраль 1945 годаАссамблея трех глав государств и их военных советников, как мы уже видели, все время переносилась. Рузвельт с


ДВЕНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД После Ялты: трения внутри коалиции из-за расширения Советским Союзом сферы своего влияния

Из книги Подводный флот Третьего рейха. Немецкие подлодки в войне, которая была почти выиграна. 1939-1945 гг. автора Буш Харальд

ДВЕНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД После Ялты: трения внутри коалиции из-за расширения Советским Союзом сферы своего влияния После Ялты: ослабление коалиции после победы в войнеСовместные наступления в Германии, намеченные в Ялте, шли с сокрушительной мощью. Ко второй половине марта


ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Май 1945 года: битва выиграна; разногласия между тремя волями; омраченная победа

Из книги Такой была подводная война автора Буш Харальд

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ПЕРИОД Май 1945 года: битва выиграна; разногласия между тремя волями; омраченная победа Развитие политики в отношении Германии и Австрии после Ялтинской конференцииНи с одним из своих могущественных противников нацистской Германии не удалось заключить


Часть четвертая Весна 1943 года – май 1945 года

Из книги Асы союзников автора Спик Майк

Часть четвертая Весна 1943 года – май 1945 года ОБЗОР БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙТрудности растутВ течение нескольких месяцев весны и лета 1942 года потери немецких подводных лодок достигли угрожающих размеров. Связано это было с появлением противолодочных радаров воздушного


Четвертая фаза подводной войны. Весна 1943 года-май 1945 года

Из книги Флаг Святого Георгия: Английский флот во Второй мировой войне автора Роскилл Стефен Уэнтворт

Четвертая фаза подводной войны. Весна 1943 года-май 1945 года С весны 1942 года в результате применения противником радиолокатора, который устанавливался и на самолетах, потери Германии в подводных лодках катастрофически возросли. Однако после того как в Германии был создан


Глава 9. Победа на Тихом океане. 1943–1945 гг

Из книги Японский фронт маршала Сталина автора Кошкин Анатолий Аркадьевич

Глава 9. Победа на Тихом океане. 1943–1945 гг Поражение японцев на Гуадалканале стало переломным пунктом всей войны на Тихом океане. Теперь японские войска продолжали наступательные операции только в Бирме, да и там вскоре перешли к обороне.Задача, которая стояла перед


9. Пакт о нейтралитете между Японией и Советским Союзом

Из книги Слово и «Дело» Осипа Мандельштама. Книга доносов, допросов и обвинительных заключений автора Нерлер Павел

9. Пакт о нейтралитете между Японией и Советским Союзом Подписан 13 апреля 1941 годаВеликая Японская Империя и Союз Советских Социалистических Республик, руководимые желанием укрепить мирные и дружественные отношения между обеими странами, решили заключить пакт о


1945 Неповторимая весна

Из книги автора

1945 Неповторимая весна 7-й чемпионат. 1945 год. 13 мая — 24 сентября. Участники: 12 команд. 226 футболистов. Проведено 132 матча, забито 412 мячей (в среднем 3.12 гола за игру). Лучший бомбардир — В. Бобров (ЦСКА) — 24 мяча. В чемпионате зафиксировано в автоголов, назначен 31 пенальти,


2 Реабилитация 1956 года по делу 1938 года

Из книги автора

2 Реабилитация 1956 года по делу 1938 года Постепенно волны реабилитации, расходясь во все стороны, достигали берегов и литературы и искусства.Первыми из репрессированных писателей, насколько можно судить, реабилитировали Михаила Кольцова и Исаака Бабеля – соответственно, 8


3 Отказ в реабилитации 1956 года по делу 1934 года

Из книги автора

3 Отказ в реабилитации 1956 года по делу 1934 года Ко времени, когда Анне Андреевне с Надеждой Яковлевной примерещились в подворотнях «шпики, которые за них», по крайней мере одной из них уже было что сказать о реалиях реабилитации и было с чем сравнивать. Задолго до этого


4 Реабилитация 1987 года по делу 1934 года

Из книги автора

4 Реабилитация 1987 года по делу 1934 года Окончательная реабилитация Осипа Мандельштама по его «первому делу» – делу 1934 года – состоялась в 1987 году. И это, во многом, заслуга Роберта Ивановича Рождественского – третьего председателя Комиссии по литературному наследию