Кто убийца?

Кто убийца?

Череп лежал на полированной поверхности стола в зале заседаний мюнстерского суда присяжных. Сотня пар глаз напряженно следила за зловещим предметом и элегантным мужчиной с проседью в волосах, который стоял шагах в трех перед судейским столом и смущенно откашливался. Это был 58-летний профессор Вальтер Шпехт; в прошлом он руководил отделом экспертизы уголовного розыска Баварии, а с недавних пор возглавлял ведущую лабораторию одного федерального ведомства, название которого на суде было рекомендовано не упоминать.

Профессор криминалистики, выглядевший скорее бонвиваном, чем ученым, был самой одиозной фигурой сенсационного повторного процесса, который начался в Мюнстере 3 мая 1961 года и к которому многие дни было приковано внимание западногерманской прессы. Более трех лет тому назад экспертное заключение доктора Шпехта послужило основанием для того, чтобы признать 32-летнюю вдову Марию Рорбах виновной в убийстве мужа и приговорить ее к пожизненному заключению.

При вынесении приговора суд констатировал, что Мария Рорбах в ночь с 9 на 10 апреля 1957 года отравила своего опостылевшего мужа, который был на шестнадцать лет старше ее, затем оглушила его и, наконец, ударом по голове убила. Распилив труп на пять частей, она завернула их в куски старого шерстяного одеяла и утопила перевязанные свертки в водоемах в разных районах Мюнстера. Голову же перед этим, как утверждал суд, сожгла в кухонной печи.

Именно эта голова, которая сейчас лежала на судебном столе, и привела в конце концов к отмене действующего приговора.

Доктор Кёстерс, председатель суда присяжных, который приступил к повторному рассмотрению этого дела, указал карандашом на череп и не без иронии спросил:

— Ну что, господин профессор, вы и теперь остаетесь при мнении, что обвиняемая сожгла голову в кухонной печи?

Импозантный профессор дрожащими руками пригладил волосы на висках; уголки рта его нервно дрогнули, и он раздраженно проговорил:

— Я больше вообще ничего не буду говорить.

По-другому он и не мог ответить. В течение многих часов добрый десяток авторитетных ученых, которых одного за другим приглашал адвокат обвиняемой доктор Грос, буквально не оставили камня на камне от экспертного заключения, сыгравшего решающую роль при вынесении первоначального приговора. 5 июня, на восемнадцатый день судебного заседания, профессор Хайнрих Кайзер, директор института спектрохимии и прикладной спектроскопии, не совсем по-научному, но зато очень понятно обобщил мнения своих коллег:

— Заключение экспертизы, о котором идет речь, содержит столько ошибок и упущений, показывает такое невежество и настолько противоречит всем данным современной науки, что в глазах серьезного ученого не может обладать хоть какой-нибудь доказательной силой. Автор его не имеет ни малейшего представления о современных методах исследования и анализа. Он даже не владеет элементарнейшими научными понятиями, использует бессмысленные, не существующие в научном обиходе выражения и, по-видимому, вообще не обладает необходимым научным аппаратом.

После такого разноса профессор Шпехт, подготовивший по поручению прокуратуры это никуда не годное заключение и получивший, кстати, за него гонорар в 3500 марок, только и смог сказать:

— Я отказываюсь отвечать на эти выпады, пусть за меня говорит мой тридцатилетний стаж работы судебным экспертом.

На следующий день скандальное событие было предано огласке западногерманской прессой. Требовали судебной реформы, пересмотра роли экспертизы в судебном производстве и особенно упирали на то, что такие шарлатаны, как профессор Шпехт, не должны по тридцать лет служить в судебной экспертизе. Однако весь этот крик и шум только способствовали сокрытию подлинных причин неприятного юридического инцидента.

Трудно поверить, что такой человек, как профессор Шпехт, который больше десяти лет руководил криминалистическим отделом уголовной полиции всей Баварии, выступал на сотнях процессов как представитель обвинения, то есть как представитель государства, и, наконец, был выдвинут на пост заведующего центральной лабораторией засекреченного федерального ведомства, не владеет элементарными навыками своей профессии и не обладает необходимым научным аппаратом. Такому дилетанту никогда бы не доверили играть решающую роль на подобном судебном процессе.

Осечка, которая по чистой случайности произошла с экспертом Шпехтом, указала еще на одну неблаговидную сторону существующей судебной системы: продажность ученых, находящихся на службе у правосудия. Шпехт, как это будет видно дальше, свалил вину на Марию Рорбах не из-за своей профессиональной некомпетентности, а потому, что так требовала прокуратура. Мария Рорбах была изобличена как убийца мужа, так как в высших политических кругах были заинтересованы в том, чтобы скрыть настоящего преступника.

Что же предшествовало процессу над Марией Рорбах?

28 марта 1957 года при работах по углублению фарватера канала Дортмунд-Эмс землечерпалка вместе с песком и илом вытащила на поверхность обезглавленное тело раздетого мужчины. Туловище неизвестного было обмотано тонким стальным тросом, концы которого, залитые бетоном, находились в банках из-под английских консервов, очевидно, для того, чтобы помешать трупу всплыть.

Следственная группа, занявшаяся изучением ужасной находки, несмотря на отсутствие головы, так и не найденной впоследствии, смогла быстро установить личность убитого. За две недели до этого в мюнстерскую полицию поступило сообщение о бесследном исчезновении 47-летнего предпринимателя-строителя Эриха Бёле. За ним числилось немало преступлений против несовершеннолетних на почве гомосексуализма, и поэтому полиция имела его отпечатки пальцев. Они совпадали с папиллярными линиями на пальцах убитого, выловленного в канале Дортмунд Эмс.

Проверка привычек и знакомств предпринимателя вскоре навела криминалистов на след в те круги, где нужно было искать убийцу, но, как тут же выяснилось, искать его там не полагалось. Большинство из его друзей, которые знали, что Бёле — гомосексуалист, дали показания о его постоянных связях с подверженными таким же наклонностям офицерами Британского королевского полка конной артиллерии, расквартированного в Мюнстере.

Однако служебные полномочия не позволяли мюнстерским сыщикам самовольно проводить расследование среди офицеров полка. Для этого они должны были через министерство внутренних дел получить согласие британской военной администрации.

Но такого согласия они не получили. Только через четыре года, когда скандал, связанный с процессом над Марией Рорбах, достиг своего апогея, тогдашний федеральный министр внутренних дел Шрёдер сообщил в ответ на запрос оппозиции, что в интересах безопасности расположенных в Германии британских войск дальнейшее расследование проводилось английской военной полицией: оказывается, Бёле находился на службе у британской разведки. Однако, к сожалению, и английские полицейские не смогли ничего выяснить о смерти Бёле. Как заверил обеспокоенную оппозицию Шрёдер, по их мнению, его вообще никто не убивал: он просто пьяным упал в канал и угодил головой под гребной винт.

Итак, мюнстерская комиссия по расследованию убийств вынуждена была передать все документы по делу Бёле британской военной полиции. Но не прошло и двух недель, как комиссия была поднята на ноги находкой еще одного трупа. На озере Аа под Мюнстером, вблизи Золотого моста, прибило к берегу перевязанный сверток, обернутый половиной старого шерстяного одеяла. Дети позвали сторожа, который граблями вытащил узел на берег, развязал его и в ужасе выронил. В пакете были верхняя часть тела и руки мужчины. Немного позже на этом же озере школьники вытащили из прибрежных зарослей еще один сверток. Там находилась нижняя часть мужского тела; она тоже была завернута в половину старого шерстяного одеяла и перевязана брючным ремнем. Части тела и части одеяла совпадали. Однако голову, как и на канале Дортмунд — Эмс, так и не нашли.

Обер-комиссару Йохуму, возглавлявшему комиссию по расследованию убийств, снова пришлось заняться установлением личности убитого, и, как и в первый раз, он быстро справился с задачей. Правда, теперь ему помогли не сведения о пропавших, а кожаный ремень, которым был перевязан один из свертков. Убийца, или убийцы, не знал, а может, не обратил внимания на то, что у жертвы была привычка писать фамилию и адрес на одежде, в том числе и на ремне от брюк. И хотя вода размыла сделанную химическим карандашом надпись, Йохум все-таки смог, вооружившись лупой, разобрать семь букв: Герм….бах. Стол прописки помог ему полностью восстановить имя и фамилию. В Мюнстере полиции были известны только два человека, в имени и фамилии которых содержались эти семь букв. Обоих звали Герман Рорбах. Один из них умер месяц назад в возрасте 72 лет, другой — 43-летний маляр, проживал по Керсенброкштрассе, 17, и имел молодую, 27-летнюю, жену Марию Рорбах.

До сих пор обер-комиссару Йохуму не приходило в голову, что между ужасными находками, разделенными двумя неделями, может быть какая-нибудь связь, однако, когда он получил информацию из стола прописки, ему это сразу стало ясно. Маляр Герман Рорбах был уже известен комиссару по делу Бёле. Там он фигурировал как интимный друг секретного агента-гомосексуалиста и даже был коротко допрошен Йохумом. Напуганный Рорбах произнес фразу, на которую он тогда не обратил внимания и которая теперь получала чуть ли не пророческое звучание.

"Если Эрих погиб, то хотел бы я знать, что ожидает меня", — проговорил в каком-то душевном оцепенении Герман Рорбах и с испугом посмотрел на него, как будто хотел сказать: "Не могли бы вы защитить меня от этого?"

Обер-комиссар тогда только улыбнулся; у него даже мысли не закралось, что предчувствия этого человека так скоро оправдаются.

В то время, как Йохум размышлял над странным пророчеством, автомобиль комиссии по расследованию убийств, в котором он ехал, остановился перед домом № 17 по Керсенброкштрассе.

Дверь в квартиру Рорбахов была открыта: Мария Рорбах как раз поднималась по лестнице из подвала с двумя ведрами угля.

— Вы — фрау Рорбах? — обратился к ней Йохум, а его помощники, Шнайдер и Хайнце, уже бегло осматривали маленькую кухню, которая находилась рядом с входной дверью.

Мария Рорбах, казалось, не очень удивилась, увидев жетон уголовной полиции, который Йохум, не говоря ни слова, сунул ей под нос.

Обер-комиссар Йохум полагался не только и не столько на вещественные улики. Его коньком была психология. Одно из главных убеждений комиссара состояло в том, что такие, казалось бы, несущественные детали, как выражение испуга на лице или дрожание рук во время прикуривания, могут сказать больше, чем любой след ноги или отпечаток пальца. Поэтому он очень внимательно наблюдал за маленькой одутловатой женщиной, которая стояла сейчас перед ним. Однако, когда он ей представился, руки ее оставались совершенно спокойными, а выражение лица было скорее скучающим, чем испуганным.

— Пойдемте в дом, — сказала она и сунула ему в руку ведро с углем. Неловко неся ведро, он последовал за ней на кухню.

— А где, собственно, ваш муж? — как бы между прочим поинтересовался Йохум, будто осведомлялся о хорошем знакомом.

— Работает, — ответила женщина и стала складывать уголь в ящик для дров.

— Давно его нет дома?

— Ушел позавчера, рано утром.

— Где же он работает, что его так долго нет?

Мария Рорбах, все еще занятая выгрузкой угля, передернула плечами:

— Где-нибудь за городом, где есть что красить. У него нет постоянного места работы.

Йохум оглядел кухню. На шкафчике лежала газета, которую еще не раскрывали.

— Вы сегодняшних газет не читали?

Женщина покачала головой:

— Все как-то руки не доходят… — Она подошла к водопроводному крану и смыла с рук угольную пыль. — Чего вы все-таки хотите?

— На теле вашего мужа были какие-нибудь приметы? Родимое пятно или что-нибудь в этом роде?

— Да, у него на спине был шрам. А почему вы об этом спрашиваете? С ним что-то случилось?

Она с недоверием посмотрела на обер-комиссара широко раскрытыми глазами:

— Мертв? Как мертв? Он же был здоров…

— Мы еще точно ничего не знаем. Его труп нашли в озере…

— Он мертв?! Нет, нет! — жалобно воскликнула она, внезапно выбежала из кухни и тут же вернулась с маленьким, лет четырех, мальчиком. При виде трех незнакомых мужчин он испуганно прижался к матери. Мария Рорбах, как бы защищая, обняла его за плечи.

— Норберт, говорят, наш папа умер, — сказала она бесцветным голосом и нежно погладила сына по голове.

Позже, на первом процессе, обер-комиссар Йохум сказал об этих минутах: "Я могу только отметить, что реакция фрау Рорбах была очень сдержанной. Даже слез не показалось на ее глазах".

Несмотря на эту, на его взгляд, чересчур сдержанную реакцию, у Йохума при первой встрече с Марией Рорбах еще не появилось подозрения против нее. Он вежливо пригласил ее проследовать за ним в полицейское управление, чтобы там в качестве самого близкого умершему человека дать показания о его биографических данных и круге знакомых.

В то время, когда Мария Рорбах в служебном кабинете мюнстерской комиссии по расследованию убийств рассказывала о своей супружеской жизни с Германом Рорбахом, не умолчав при этом, что от их брака, кстати незарегистрированного, осталось только название и в последнее время она изменяла мужу с сержантом британских оккупационных войск, перед одним из универмагов в центре города толпилось сотни две людей. В витрине сотрудники комиссии по расследованию убийств вывесили куски одеяла, которыми были обернуты найденные части трупа. Большой яркий плакат с заголовком "Убийство!" сообщал любопытным об известных на тот момент подробностях находки на озере Аа и просил население оказать помощь в раскрытии преступления.

Призыв этот уже в первый день принес успех. Еще во время допроса Марии Рорбах в комиссии появилась некая фрау Матильда Шотт с Керсенброкштрассе. Она жила в доме № 12 и была подругой Марии Рорбах. Дружба неделю назад прервалась, так как Матильда пустила по кругу какую-то сплетню о семейной жизни Рорбахов.

Заметно взволнованная и заранее убежденная в важности своих показаний, переступила Матильда Шотт порог приемной комиссии по расследованию убийств, где в этот момент Хайнце печатал на машинке отчет о первом посещении квартиры Рорбахов.

— Это ведь вы вывесили одеяла… с того убийства. Я эти одеяла знаю. Они принадлежат моей знакомой, фрау Марии Рорбах, с Керсенброкштрассе, 17. Вас это интересует?

Криминалист вначале хотел было рассердиться на женщину, которая так бесцеремонно ворвалась в помещение и помешала ему печатать. Хайнце привык, что посетители в полиции говорят только тогда, когда их спрашивают. Однако фамилия «Рорбах» сразу заставила его забыть о словах, которыми он собирался отчитать вошедшую. Ведь до сих пор фамилия убитого нигде не упоминалась. Не было ее и на плакате, выставленном в витрине универмага. Если женщина назвала эту фамилию, значит, ее сведения могут быть очень важными.

— Одну минутку, я позову шефа, — сказал Хайнце и, поднявшись из-за машинки, вышел в соседнюю комнату. Там он знаком поманил обер-комиссара: Зайдите, пожалуйста, здесь женщина, с которой вам надо бы поговорить.

— У меня сейчас нет времени, разберитесь с ней сами.

— Я думаю, это очень важно, — и Хайнце бросил многозначительный взгляд на Марию Рорбах, которая сидела спиной к нему.

В дверях он шепнул Йохуму:

— Одеяла, которые мы вывесили, принадлежат Рорбах!

Когда Йохум вернулся в свой кабинет, Мария Рорбах стояла у окна и смотрела на улицу. Она повернулась:

— Могу я наконец уйти? Малыш один, у меня много работы по хозяйству…

— Еще нет, фрау Рорбах, мы только кое-что проверим. А пока вы должны побыть у нас.

— Что все это значит? Ведь не можете вы держать меня здесь весь день?!

В дверь постучали. Вошел полицейский в форме. Йохум приказал:

— Отведите фрау Рорбах в помещение для задержанных, пусть немного подождет.

— Но я не могу ждать, — попыталась протестовать Мария Рорбах.

Йохум дружески кивнул ей:

— Долго это не продлится. Через час вы наверняка уйдете.

Прошло больше четырех лет, прежде чем Марии Рорбах позволили уйти. Пятьдесят один месяц пришлось провести ей в различных помещениях с решетчатыми окнами.

В вечерних газетах появились первые сообщения о находке трупа. Но на Керсенброкштрассе уже знали больше. Матильда Шотт принесла известие, что Мария Рорбах арестована, так как убила своего мужа.

Это возбудило фантазию обывателей Керсенброкштрассе. Каждый хотел принять участие в раскрытии преступления, у каждого вдруг появились какие-то подозрения, никто не хотел отставать от Матильды Шотт.

Сотрудники комиссии могли бы заполнить сотни страниц показаниями жителей улицы и соседей по дому.

Мария Рорбах в присутствии жильцов била своего мужа, бросалась на него с раскаленным утюгом; в сочельник после какой-то ссоры она выгнала его из дому; зарплату, которую он приносил, она забирала до последней марки, не оставляла ему даже на карманные расходы; в присутствии мужа принимала своего любовника, английского военнослужащего Дональда Райена.

Лучшей подруге было что рассказать: "Уже ребенком ее поместили в исправительный дом, потому что она воровала. Потом, когда она работала, ее ловили на кражах и увольняли. Она все время врет своему мужу и наставляет ему рога".

Кто лжет, изменяет мужу и ворует, тот способен и на убийство. В таком мнении утвердились обыватели Керсенброкштрассе.

Бесспорно, с ее прошлым, отягощенным мелкой преступностью, Марии Рорбах не на что было рассчитывать в Мюнстере, резиденции епископа. Внебрачный ребенок, она действительно в девять лет была направлена в исправительное заведение, но не потому, что воровала: ее отчим, пьяница и дебошир, постоянно колотил мать, девочку же он силой склонил к сожительству.

После исправительного учреждения Мария работала домашней прислугой. Везде ее хвалили за прилежание и чистоплотность, но каждый раз через несколько месяцев увольняли, так как она не могла устоять перед домогательствами хозяев-мужчин. Тем не менее хозяйки позднее, на процессе, утверждали, что во время ее работы в их домах ничего не пропадало.

В 1950 году Мария вышла замуж по расчету за маляра Германа Рорбаха, который, будучи на шестнадцать лет старше ее, даже внешне не подходил ей и производил впечатление человека почти слабоумного.

С тех пор, где бы ни жили супруги Рорбах, везде это сопровождалось скандалами с домовладельцами и соседями, причем первую скрипку всегда играла фрау Рорбах; порой дело доходило даже до драк. Сам Рорбах запомнился соседям добродушным глуповатым человеком, которого третировала жена и который во всем со всеми соглашался, только бы его оставили в покое.

За несколько месяцев до смерти Германа Рорбаха в квартиру на Керсенброкштрассе почти ежедневно стал наведываться английский сержант Райен. Два раза в неделю, когда в казармах давали увольнительную до утра, Райен ночевал в супружеской постели. Отодвинутый в сторону — в прямом и переносном смысле, — Рорбах не протестовал; он только высказывал пожелание — люди ведь все видят, — чтобы эти визиты не превратились в привычку. Тон общения в семье Рорбахов был соответствующий. Соседки сообщали, что Мария величала мужа не иначе как «придурок», "мокрая курица" и «свинья».

Для мюнстерских истовых католиков всего этого было вполне достаточно, чтобы увидеть в арестованной Марии Рорбах убийцу мужа. Тот, кто родился вне брака, воспитывался в исправительной колонии для несовершеннолетних и имел судимость, кто живет животными инстинктами и выходит замуж по расчету, чтобы потом обманывать мужа с оккупантом, кто в воскресенье не ходит в костел и никогда не исповедуется — именно такой человек и способен на убийство.

В общем, обер-комиссар Йохум и его коллеги нашли благодатную почву для дальнейшего расследования, а вернее сказать, для сбора сведений.

Живший напротив молочник, который ежедневно ранним утром забирал фляги с молоком, оставленные у дверей его лавки работниками молокозавода, сообщил Йохуму — и подписался под этим в протоколе, — что утром, после той ночи, когда, по предположению полиции, был убит Герман Рорбах, он видел, как из печной трубы дома № 17 поднимался густой дым.

Служащий, который снимал показания газовых счетчиков на Керсенброкштрассе, услышав о наблюдениях торговца молоком, явился к Йохуму и посоветовал ему поинтересоваться расходом газа в квартире Рорбахов. Когда это сделали, то выяснилось, что за последнее время Мария Рорбах израсходовала газа на четырнадцать кубометров больше, чем обычно за такой срок.

Вывод напрашивался сам: Мария Рорбах, расчленив труп в квартире, сожгла не найденную полицией голову и одежду в кухонной печи, а неизбежные при этом следы крови смыла горячей водой.

Во всяком случае, мюнстерские сыщики именно так реконструировали события и продолжали держать Марию Рорбах под арестом.

Однако самую важную улику для получения ордера на арест предоставила некая Эльфрида Мастерс, бывшая закадычная подруга Марии, а в описываемое время жена английского капрала из Королевского полка конной артиллерии.

Мария и Эльфрида, которая прежде носила фамилию Доннер, были знакомы много лет, еще со времен исправительной колонии в Мариенберге, и продолжали дружить после освобождения. Эльфрида и познакомила Марию с Дональдом Райеном, ставшим впоследствии, как говорится, другом семьи. Правда, на этом их тесная дружба закончилась, так как ревнивая Эльфрида, которая привела симпатичного Дональда как своего дружка, слишком поздно заметила, что он стал проявлять благосклонность к другой.

Теперь, скромно одетая во все черное, Эльфрида появилась в кабинете Йохума и со слезами на глазах сказала:

— Нет, нет, господин комиссар, я все еще никак не могу поверить, что из-за этого вертопраха Мария убила своего верного и заботливого Германа.

Такой уверенности в тот момент не было даже у комиссии по расследованию убийств. Поэтому комиссар Йохум с некоторой долей удивления спросил:

— А откуда вы, собственно, знаете, что фрау Рорбах убила своего мужа?

Эльфрида пару раз сглотнула, будто не решаясь говорить, а потом неожиданно легко сказала:

— Так от нее же самой, господин комиссар. Не так давно она говорила, что убьет Германа.

Йохум испуганно задержал дыхание:

— Когда она вам это говорила?

— Осенью.

— При каких обстоятельствах?

— Ах, да не было никакого особенного повода. Мы сидели в ее кухне на кушетке и болтали обо всем понемногу. И тут она вдруг начала говорить об этом.

Обер-комиссар в сомнении покачал головой:

— Однако, фрау Мастере, о планах убийства нельзя говорить просто так, как о погоде или ценах на мясо. Какой-то повод все-таки был, не так ли?

— Да нет же, она часто говорила, что хочет отравить мужа.

— Что значит — отравить? Чем же она хотела его отравить?

— Сильным снотворным, оно у нее постоянно хранится в кухонном шкафчике.

Йохум с недоверием посмотрел на странную подругу Марии Рорбах. Правда, последнее утверждение соответствовало истине — при обыске квартиры на кухне действительно были найдены таблетки снотворного, но не сильнодействующего и, следовательно, не представлявшего опасности для жизни человека. Соседи к тому же сообщили, что Герман Рорбах каждый вечер принимал эти таблетки, поскольку плохо засыпал.

Так что "отравление снотворным" не вписывалось в схему Йохума.

— Но что она собиралась делать с трупом? Об этом вам фрау Рорбах ничего не говорила? Ведь все быстро обнаружилось бы…

Эльфрида Мастере уверенно ответила:

— Конечно, я понимаю… "Я распилю его на куски и вывезу на велосипеде" так она мне сказала.

Это уже больше понравилось Йохуму:

— Я вас правильно понял? Она говорила, что собирается распилить его?

— Слово в слово.

— Но разве она не боялась, что преступление раскроют? Да и распиленный труп легко опознать, если найти голову.

— Голову? Так ведь она хотела ее сжечь. Именно так и говорила…

Йохум с мягкой укоризной поднял правый указательный палец:

— Фрау Мастере, если Мария Рорбах вам об этом говорила и вы понимали, что она не шутит, то вас могут наказать за то, что вы не сообщили об этом куда следует. Или вы не воспринимали эти разговоры всерьез?

Эльфрида Мастере на мгновение испуганно сжалась, но тут же сообразила, что обер-комиссар перекинул ей спасительный мостик:

— Но ведь Мария об этом так часто говорила, господин комиссар, что к этому уже нельзя было относиться серьезно.

Йохум остался доволен показаниями. После того как он подсказал Эльфриде, что такие отвлеченные разговоры она вовсе и не должна была принимать на веру, он сразу же занес в протокол, что "свидетельница Мастере слышала, как обвиняемая Рорбах совершенно серьезно и правдоподобно говорила о том, что убьет своего мужа".

Слово «правдоподобно» Йохум даже подчеркнул, хотя любому было ясно, что бывшую подругу преступница вряд ли стала бы подробно знакомить со своими планами.

Однако судебному следователю мюнстерского окружного суда такая мысль в голову не пришла. Он без слов подписал ордер на арест Марии Рорбах на том основании, что она подозревается в коварном убийстве мужа из низменных побуждении.

Через два дня после находки трупа на озере Аа возмущенная общественность узнала, что ужасное преступление раскрыто.

"Убийцей является собственная супруга — беспринципная и аморальная особа", — с отвращением констатировала пресса. Мотив преступления определялся так: "Мария Рорбах, будучи на шестнадцать лет моложе, хотела устранить своего скромного и добропорядочного мужа, чтобы получить возможность без помех предаваться разврату".

Благочестивым гражданам Мюнстера все стало ясно. В таких случаях они не знали жалости; их даже не интересовало, призналась ли преступница в содеянном, испытывает ли она чувство раскаяния, а уж о том, что маляра мог убить другой человек, никто и не заикался.

Такие вопросы не возникали. Пока. Это прекрасно понимали обер-комиссар Йохум и сотрудники британской военной полиции, которая неожиданно проявила живой интерес к ходу расследования. Как только стало известно, что Мария Рорбах убила мужа, Йохума вызвали для доклада в управление военной администрации. Там остались довольны тем, что немецкая комиссия по расследованию убийств так быстро смогла раскрыть преступление, но настоятельно порекомендовали поскорее представить общественности признание обвиняемой или хотя бы неопровержимые доказательства ее вины.

Позднее, на процессе против Марии Рорбах, адвокат подсудимой настойчиво расспрашивал обер-комиссара Йохума о подробностях этой беседы. Однако глава комиссии был крайне немногословен:

— Британские военные власти интересовались делом Рорбах настолько, насколько это могло помочь им в расследовании дела Бёле. Больше по этому поводу я ничего сказать не могу.

— Ну и как, помогло это британским властям? — продолжал наседать на него адвокат.

Обер-комиссар беспомощно глянул на прокурора:

— Не могу сказать, я не информирован о работе английских коллег.

— Однако вы признаёте, что между делом Бёле и делом Рорбах существует связь и что, вероятно, оба убийства совершены одним преступником или одной преступной группой?

Прокурор Розендаль, который на обоих процессах представлял обвинение и который сразу после ареста Марии Рорбах подключился к следствию, тут же пришел на выручку попавшему в щекотливое положение Йохуму.

— Высокий суд! — вмешался он в ход событий. — Мы рассматриваем здесь только дело Рорбах, и не больше. Привлечение к дознанию других дел, как этого хочет защита, уведет судебное расследование в сторону и затянет процесс. Мы не должны здесь разбираться с делом Бёле. К чему эти вопросы? Я ходатайствую, чтобы свидетеля избавили от необходимости отвечать на вопросы защиты о деле Бёле и о связанном с ним расследовании английской полиции.

Суд, не долго думая, согласился с этой точкой зрения.

Но не так просто давалось все обер-комиссару в начале расследования. Всего несколько дней мог он отделываться простым утверждением, что Мария Рорбах убийца, поскольку, мол, об этом говорят все улики. Газетные репортеры вскоре захотели подробнее узнать об уликах, а военная администрация, начальство и прокуратура требовали бесспорных доказательств.

Самым лучшим доказательством в глазах общественности всегда было признание обвиняемого. Да и полиции оно экономило много трудов и сил. Есть одна старая истина, известная всем криминалистам: арестованный более всего расположен к признанию в первые дни ареста. Если же упустить время и дать ему возможность обдумать свои показания, то очень нелегко будет заставить его сознаться.

Поэтому во время предварительного ареста Марии Рорбах мюнстерская комиссия по расследованию убийств стремилась любой ценой добиться признания. Ставку сделали не на трудоемкую работу по сбору фактов и улик, а на то, чтобы, выражаясь профессиональным языком, расколоть подозреваемую. С этой целью обер-комиссар Йохум поручил вести допросы двум наиболее настырным дознавателям — секретарям комиссии Шнайдеру и Хайнце. Один из допросов, который они начали 17 апреля 1957 года в восемь часов утра, длился двадцать два часа и закончился около шести часов утра 18 апреля. За все это время у Марии Рорбах было только несколько коротких пауз для приема пищи. И даже в эти редкие перерывы ей не давали покоя: кто-нибудь из сотрудников комиссии обязательно принимался стучать по пробельным клавишам пишущей машинки.

В полночь Мария была уже доведена до полного нервного истощения. "Не мучайте меня больше, не мучайте!" — взмолилась она наконец и, бросившись на колени, попыталась целовать ноги допрашивающих.

Однако следователи прекратили допрос только тогда, когда она забилась в угол и, закрыв лицо руками, обессилев, опустилась на колени, отказавшись отвечать.

Признания от Марии Рорбах они так и не получили, несмотря на неоднократное повторение подобных мучительных допросов и другие жестокие методы и приемы. Каждый раз женщина отрицала свое причастие к убийству мужа.

В этой безвыходной для комиссии ситуации на помощь пришла прокуратура. Государственный прокурор Розендаль поручил дальнейшее расследование известному в Западной Германии ученому-криминалисту профессору Вальтеру Шпехту.

Тогдашний руководитель окружного отдела криминалистики в Мюнхене при помощи экспертизы представил такие доказательства, основанные на косвенных уликах, которых, пожалуй, не было во всей истории криминалистики и которые заставили бы побледнеть от зависти искушенных авторов хитроумных детективных романов. Используя методы фотометрии, спектрального анализа и сложнейшие измерения при помощи ультразвука, корифей научной экспертизы, как фокусник, раздобыл недостающие улики из содержимого внутренностей всплывшего трупа маляра, а также из щелей в полу и печной трубы кухни Рорбахов.

Как утверждается в 350-страничном экспертном заключении профессора Шпехта, обвиняемая в течение трех месяцев безуспешно пыталась отравить мужа антикрысиным препаратом «Целиопаста», содержащим таллий. Эти сведения Шпехт получил при исследовании частей трупа: гистологический анализ установил наличие в клетках сульфата таллия, который является составной частью повсеместно используемого крысиного яда «Целиопаста».

И хотя в квартире Рорбахов не обнаружили этого препарата, а полиции так и не удалось найти свидетеля, который бы подтвердил, что Мария Рорбах когда-либо его покупала, необычайно находчивый профессор Шпехт обнаружил сульфат таллия в печной трубе на кухне — хотя и с неодинаковой концентрацией в различных слоях сажи.

Из этого он сделал следующий вывод: Мария Рорбах незаметно запаслась «Целиопастой» и в течение довольно длительного времени, примерно месяца три, давала мужу вместе с едой. Паста, чтобы ее нельзя было использовать как орудие убийства, имеет предостерегающую окраску и при попадании в пищу окрашивает ее в ярко-голубой цвет. Шпехт тут же обнаружил в кишечнике убитого Германа Рорбаха характерные ворсинки, которые однозначно указывали на употребление им чая из цветков мальвы[1]. А этот чай, как известно, содержит естественные красители синевато-лилового цвета, что позволяло преступнице безбоязненно подмешивать в него «Целиопасту».

Итак, круг почти замкнулся. Герман Рорбах получал от жены вместе с чаем из цветков мальвы «Целиопасту» — вначале Мария именно таким способом хотела избавиться от него. Когда же ей это не удалось, она просто убила его ударом по голове, труп расчленила, а голову сожгла в кухонной печи, чтобы мертвого нельзя было опознать. Доказательства? Сажа с сульфатом таллия! Для тех, кто еще продолжал сомневаться, Шпехт «выудил» из сажи частицы брома, серебра и ртути, которые, конечно же, являлись остатками сожженного зубного протеза убитого. Попутно профессор обнаружил несколько человеческих волос; некоторые из них были даже расплющены, вероятно, при ударе по голове — так с солидной осторожностью предположил Шпехт.

И все-таки в цепи доказательств отсутствовало одно звено. Если Мария Рорбах расчленяла труп в кухне, то там обязательно должны были остаться следы крови. Комиссия обследовала каждую щель — при этом использовались самые новейшие вспомогательные средства, — но ни малейшего пятнышка крови не обнаружила. Гипотеза о том, что Мария якобы смыла кровь горячей водой, с точки зрения криминалистики никуда не годилась. От горячей воды кровь сворачивается и не смывается, а, наоборот, консервируется и сохраняется годами.

В общем, профессору Шпехту снова пришлось взяться за работу и облазить всю кухню с кварцевой лампой. Целых две недели понадобилось ему, чтобы найти и выпилить доску, на которой обнаружились следы крови первой группы. Теперь возникла новая проблема: эта группа крови была и у убитого Германа Рорбаха, и у его жены. Марии Рорбах достаточно было сказать, к примеру, что у нее на кухне пошла носом кровь, и попробуй потом что-нибудь докажи… И действительно, на приведенную из камеры предварительного заключения женщину следы крови на половой доске не произвели особого впечатления: "Вполне возможно, что там кровь. В прошлом году у меня на кухне был выкидыш. Спросите у моего врача, он может это подтвердить".

Да, нервного обер-комиссара Йохума такое, пожалуй, могло обескуражить, но только не профессора Шпехта. В своей мюнхенской лаборатории он исследовал выпиленную доску при помощи специально разработанной методики. Результаты этих дополнительных усилий стали «революционными» в судебной экспертизе. Благодаря своему особому подходу к анализу частиц крови на половой доске, Шпехт смог обнаружить там следы титана, бария, свинца и других элементов обычной малярной краски. А так как убитый Герман Рорбах был маляром и постоянно имел дело с этой краской, то, естественно, ее элементы буквально впитались в его плоть и кровь.

Мог ли теперь кто-нибудь сомневаться в том, что труп Германа Рорбаха был распилен на кухне в его собственной квартире? Теперь, когда по методу профессора Шпехта кровь можно различать не только по группам, но и по профессиональным признакам? Так в судебной медицине и криминалистике был сделан огромный шаг вперед: стало возможным по крови убитого определять его профессию.

Поистине, профессор Шпехт потрудился на славу и с лихвой отработал свой 3,5-тысячный гонорар. Агата Кристи за такую идею заплатила бы ему вдесятеро больше. И уж конечно, под впечатлением такого обилия наукообразных доказательств общественное мнение осудило Марию Рорбах задолго до того, как 13 марта 1958 года в Мюнстере начался судебный процесс. Газеты заранее со всеми подробностями опубликовали результаты изысканий профессора Шпехта. Вопреки всем процессуальным нормам прокурор Розендаль за несколько дней до начала судебного заседания передал репортерам копию обвинительного заключения, которое в основном опиралось на выводы Шпехта. Свидетели обвинения, уже знавшие из газет, какое ужасное преступление совершила подсудимая, входили в зал, полные решимости помочь правосудию примерно наказать потерявшую человеческий облик убийцу. 19 апреля, после двадцати дней слушания дела, суд присяжных заседателей под председательством советника окружного суда доктора Хойкампа вынес ожидаемый всеми приговор окончательно сломленной и потерявшей способность сопротивляться Марии Рорбах: виновна в убийстве мужа, наказание пожизненное заключение!

Но уже тогда, когда никто еще толком не знал, какая игра идет за кулисами процесса над Марией Рорбах, в западногерманской прессе появились голоса, в которых прозвучали озабоченность по поводу ее осуждения и намек на зловещий характер спектакля, идущего на судебных подмостках. Гамбургский журнал «Шпигель», например, в статье "Искали и нашли" писал: "Присяжный суд Хойкампа, по закону призванный все сомнительные моменты толковать в интересах подсудимой, ведет себя по отношению к заранее опороченной Марии Рорбах так, будто обвинительное заключение, опубликованное перед началом процесса в мюнстерских газетах, является не гипотезой, требующей объективной проверки, а истиной в последней инстанции. За все двадцать дней судебного разбирательства суд присяжных так и не нашел ни убедительных мотивов, ни непосредственных свидетелей преступления. Не было представлено ни одной конкретной, полноценной улики. В то же время все, что ставило под сомнение созданную следствием модель преступления, просто отметалось в сторону. Рорбах осуждена потому, что ее хотели видеть убийцей, а не потому, что ее преступление было доказано".

Для Марии Рорбах это судебное решение было почти роковым. Законодательство Западной Германии не предусматривало подачу апелляции, если приговор был вынесен судом присяжных заседателей. Факты, установленные таким судом, уже не пересматривались. Единственное, что могла сделать защита, — это обратиться в Верховный федеральный суд в Карлсруэ и обжаловать решение суда. Но это позволялось делать только в тех случаях, когда в ходе судебного расследования допускались процессуальные ошибки или неправильно применялся закон. И хотя адвокат Грос использовал эту возможность, Верховный суд не принял его ходатайства. Итак, даже самая высокая судебная инстанция ФРГ признала, что приговор Марии Рорбах был справедливым.

Один-единственный, крошечный, шанс остался у Марии и ее защитника: возобновление судебного производства по вновь открывшимся обстоятельствам; шанс ничтожный, потому что до этого времени в Западной Германии из десяти тысяч приговоров только один пересматривался в результате повторного судопроизводства. Так как судьбу ходатайства о возобновлении судебного производства решал тот же суд, который выносил приговор обвиняемой, доктору Гросу необходимо было доказать, что во время судебного разбирательства допускалось неправильное толкование обстоятельств дела — или из-за лжесвидетельства, или же по вине судебных экспертов.

Адвокату помог непредвиденный случай. Необычайно сухое лето 1959 года высушило воронки от бомб второй мировой войны, обычно заполненные грунтовыми водами. На дне одной из них был найден череп. Судебные медики по послеоперационному рентгеновскому снимку быстро установили, что это голова Германа Рорбаха: ему дважды делали операцию на челюсти, причем из верхней даже выпилили кусок кости. Но как быть с заключением доктора Шпехта? Ведь главный судебный эксперт первого процесса над Марией Рорбах с "научной точностью" доказал, что обвиняемая сожгла голову убитого мужа в кухонной печи! Новые обстоятельства перечеркивали заключение судебно-медицинской экспертизы, которое легло в основу приговора.

Тем не менее одного этого факта было недостаточно, чтобы настаивать на возобновлении судебного производства. Поэтому Гросу пришлось пункт за пунктом, с той же скрупулезностью, какой отличалось экспертное заключение Шпехта, опровергать его выводы — работа на уровне докторской диссертации.

Многие месяцы изучал доктор Грос соответствующую медицинскую литературу, чтобы получить необходимые специальные знания. Затем недели ушли на переписку с полицейскими властями по поводу разрешения на выдачу черепа: он хотел передать его специалистам для экспертизы. А когда наконец, несмотря на всю бюрократическую волокиту, разрешение было получено, федеральное управление по уголовным делам в Висбадене не дало согласия на экспертизу. Доктору Гросу объяснили, что для этого нужно специальное определение суда, а его мог вынести только суд присяжных Мюнстера, который и вел процесс Марии Рорбах. Председатель же суда Хойкамп отклонил соответствующую просьбу адвоката: суд-де не вносил предложения о возобновлении производства и поэтому не собирается делать никаких определений, связанных с проведением нового расследования.

После многомесячной беготни по замкнутому кругу доктор Грос обратился за помощью в Бонн, в министерство юстиции. Но и здесь к его просьбе отнеслись равнодушно. Министр отказал в личной встрече и коротким, в пять строк, письменным ответом порекомендовал решать вопрос в общепринятом порядке через соответствующие компетентные органы. Но как раз эти органы и делали все возможное, чтобы не допустить нового расследования.

Почти полгода потратил доктор Грос на то, чтобы заинтересовать делом Рорбах — особенно спорной экспертизой по нему — авторитетных и не находящихся на государственной службе, следовательно независимых, ученых-криминалистов и привлечь их к проведению повторной экспертизы. Дело осложнялось тем, что его клиентка была бедна; вся ее собственность — домашнее имущество — была уже заложена в счет погашения судебных издержек. Мария Рорбах не могла, как прокуратура, выплачивать специалистам тысячные гонорары. Однако еще сложнее было уговорить ученых мужей выступить в суде против прокуратуры, представляющей интересы государства…

Тем не менее упорному адвокату все-таки удалось найти человека, способного решить поставленную им задачу. Это был 52-летний директор Дортмундского института спектрохимии и прикладной спектроскопии профессор Хайнрих Кайзер. Первой же, предварительной, экспертизой он опроверг вывод Шпехта о происхождении сульфата таллия в печной трубе, который заставил присяжных поверить, будто Мария Рорбах сожгла голову мужа в кухонной печи. Без особого труда Кайзер доказал, что сульфат таллия содержится в обычном угле и поэтому его можно обнаружить в любой печной трубе.

Впрочем, адвокат Грос позаботился о том, чтобы подкрепить это заключение красноречивыми примерами. При помощи трубочистов он раздобыл для анализа сажу из ста двадцати печей и каминов, выказав при этом незаурядное чувство юмора среди прочих, пробы взяли из дымоходов квартир профессора Шпехта, председателя суда Хойкампа и прокурора Розендаля. Результаты анализов были впечатляющими: во всех пробах содержался таллий, а в саже из камина профессора Шпехта его было даже в четыре раза больше, чем в печной трубе Рорбахов.

В ходатайстве о возобновлении судебного производства доктор Грос, указывая на это обстоятельство, саркастически замечал, что он вовсе не собирается делать вывод, будто профессор Шпехт постоянно сжигает в своем камине человеческие головы.

Теперь наконец 99-страничное ходатайство было удовлетворено мюнстерским судом, да и то, наверное, только потому, что председатель Хойкамп лежал в больнице и не мог повлиять на события.

Итак, 3 мая 1961 года начинается повторное судебное разбирательство по делу Марии Рорбах под председательством директора окружного суда Кёстерса. Сама Мария с безучастным видом сидит на скамье подсудимых. Четырехлетнее тюремное заключение сделало ее замкнутой. Она, похоже, уже не верит, что выйдет на свободу.

Прокурор Розендаль решительно, как и на первом процессе, обвиняет ее в убийстве мужа. Он буквально упивается собой, рисуя мрачными красками ее прошлое, хотя это не имеет никакого отношения к обвинению. Она была в исправительной колонии, воровала, обманывала, изменяла мужу — все это и привело ее к убийству. Именно такой вывод он настойчиво навязывает новым присяжным заседателям. Затем в течение нескольких дней Розендаль пропускает перед судом череду из сотни свидетелей обвинения. Эти люди и на первом процессе ничего толком не могли рассказать о самом преступлении: все разговоры крутились вокруг репутации и образа жизни подсудимой. Теперь же они ведут себя осмотрительнее. Из газет свидетели уже знают, что дело может кончиться оправдательным приговором, так как экспертиза, мол, была не на высоте, и Мария после суда, вероятно, выйдет на свободу. Это их сдерживает, заставляет осторожно подбирать слова.

Соседка, которая три года назад под присягой показала, что в сочельник Мария избила мужа и выгнала его из дому, теперь утверждает, что сама этого не видела, а знает лишь со слов одного из жильцов.

Эльфрида Мастерс, которая в полиции и на суде клятвенно заверяла: "Герман Рорбах был убит именно так, как перед этим при мне планировала Мария", — не может теперь вспомнить ни одной детали того разговора и к тому же заявляет, будто вообще давала показания только потому, что была зла на подругу.

На первом процессе она утверждала, что Мария хотела убить мужа, чтобы иметь возможность выйти замуж за английского сержанта Дональда Райена. Теперь же признается:

— У Марии, собственно говоря, не было никаких оснований убивать мужа. Он предоставлял ей полную свободу, приносил в дом все деньги и даже терпел ее связь с англичанином. Мария как женщина его не интересовала, ведь его больше занимали мужчины…

Когда председательствующий указывает Эльфриде Мастерс, что в таком случае она на первом процессе лжесвидетельствовала и может за это понести наказание, она разражается слезами и, всхлипывая, восклицает:

— Но комиссар Йохум мне все время говорил, чтобы я давала именно такие показания, иначе, мол, присяжные не смогут разобраться в убийстве Рорбаха.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Требуется убийца

Из книги Заказные преступления [Убийства, кражи, грабежи] автора Иванов Алексей Николаевич

Требуется убийца Явно не совесть, а страх наказания остановил 28-летнюю секретаршу прокуратуры Петру Холлей от собственноручной расправы над самыми близкими людьми. За 45 тысяч марок она наняла бывшего детектива убить двух ее малолетних детей и мать. Получив страховку,


Глава 1 ВСЕ СВИДЕТЕЛИ — КТО ЖЕ УБИЙЦА?

Из книги Подозрения мистера Уичера, или Убийство на Роуд-Хилл автора Саммерскейл Кейт

Глава 1 ВСЕ СВИДЕТЕЛИ — КТО ЖЕ УБИЙЦА? 29–30 июняСодержание первых трех глав основывается преимущественно на газетных отчетах о свидетельских показаниях, прозвучавших в уилтширском мировом суде в период с июля и по декабрь 1860 года, данных под присягой в Королевском суде в


Убийца на борту

Из книги Криминальные сенсации (Часть 1) автора Продель Гюнтер

Убийца на борту "SOS… SOS… морро касл… местонахождение… двадцать миль южнее скотлэнд лайт… на борту пожар… требуется неотложная помощь… SOS… SOS…"Трижды прозвучал в эфире утром 8 сентября 1934 года международный сигнал бедствия. Радисты североамериканской береговой


Убийца вдов

Из книги Криминальные сенсации (Часть 2) автора Продель Гюнтер

Убийца вдов Королева Елизавета, по-доброму улыбаясь, взирала на безволосый круглый череп шефа истборнской полиции Ричарда Уокера. Ее изображение пересекал прибой Английского канала[7], который всего в сотне метров от здания полиции омывал пляж престижного морского


Кто убийца?

Из книги Бандиты Запада автора Раззаков Федор

Кто убийца? Череп лежал на полированной поверхности стола в зале заседаний мюнстерского суда присяжных. Сотня пар глаз напряженно следила за зловещим предметом и элегантным мужчиной с проседью в волосах, который стоял шагах в трех перед судейским столом и смущенно


Убийца новобрачных в ванне (1912–1914)

Из книги В схватке с «волчьими стаями». Эсминцы США: война в Атлантике автора Роско Теодор

Убийца новобрачных в ванне (1912–1914) В Лондоне существует уникальный музей восковых фигур мадам Тюссо, в котором в "комнате ужасов" собраны самые известные преступники мира. В этой коллекции выставлена и фигура импозантного мужчины Джорджа Смита, который получил прозвище


Убийца субмарин

Из книги Засекреченные линии метро Москвы в схемах, легендах, фактах автора Гречко Матвей

Убийца субмарин Как уже говорилось в главе 1, эсминец появился как носитель торпедного оружия, но вскоре его начали использовать как патрульное и дозорное судно, как разведчика, как «флотского порученца». А закончил Первую Мировую войну эсминец в ранге злейшего врага


Эскалатор-убийца

Из книги Защита никогда не успокаивается автора Бейли Френсис Ли

Эскалатор-убийца Наиболее пугающая история связана, пожалуй, с аварией на «Авиамоторной» в 1982 году — мы рассказывали о ней, это случай с отказавшими тормозами эскалатора. Несмотря на то что все погибшие задохнулись в давке, по Москве пошел слух о том, что людей затянуло в


Кроткий убийца

Из книги Ограбления, которые потрясли мир [Захватывающие истории о выдающихся криминальных талантах] автора Соловьев Александр

Кроткий убийца Пообщавшись с Альбертом Де Сальво всего с полчаса, любой мог бы спокойно пригласить его к себе домой и познакомить с семьей. В истории Бостонского удушителя это оказалось одним из кусочков головоломки, точно вставшим на свое место, и в какой-то степени


Учитель-убийца

Из книги Мы из подводного космоса автора Касатонов Валерий Федорович

Учитель-убийца Уильям Кларк Квонтрилл родился в 1837 году в штате Огайо, где получил приличное образование и мог безбедно прожить до старости. Однако эта жизнь была не по нему. В 20 лет он перебрался в штат Юта, где занялся конокрадством. Преступление это каралось тогда


9. Волна – убийца

Из книги Убийца из города абрикосов. Незнакомая Турция – о чем молчат путеводители автора Шабловский Витольд

9. Волна – убийца Современная наука говорит: интенсивность волнения на море характеризуется прежде всего высотой волн. Какие они – «большие волны»? В водах Антарктики с дизель-электрохода «Обь» была зарегистрирована волна высотой 25 метров. Случайно ли это? Нет. Ещё в


Убийца из города абрикосов

Из книги Загадка Фишера автора Мансуров Евгений Александрович

Убийца из города абрикосов 1В центре стоит несколько выкрашенных зеленой краской скамеек. Возле них — памятник бывшему президенту Исмету Инёню, который был соратником Ататюрка и имел сомнительное счастье родиться в Малатье.Почему сомнительное? Потому что это дыра,


Миф третий: хладнокровный «убийца»

Из книги Смертельная схватка нацистских вождей. За кулисами Третьего рейха автора Емельянов Юрий Васильевич

Миф третий: хладнокровный «убийца» Уже писалось, что американец ужесточил шахматную борьбу, придав ей, как никогда ранее, элемент спортивного накала. «Горе побежденным!» – этот призыв, звучавший на цирковых аренах Древнего Рима, Фишер взял на вооружение за шахматной


Убийца становится хранителем партийных средств

Из книги автора

Убийца становится хранителем партийных средств Будучи ровесником Гиммлера (Борман родился 17 июня 1900 года), он, как и будущий рейхсфюрер СС, не участвовал в Первой мировой войне, хотя и был мобилизован в артиллерийские войска. Уроженец небольшого городка Гальберштадт в