VI. Россия и Швеция. Финляндские дела Проф. С. А. Корфа

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

VI. Россия и Швеция. Финляндские дела

Проф. С. А. Корфа

еожиданный оборот, который приняли франко-русские отношения после Тильзитского свиданья, не мог не отразиться на отношениях России к Швеции. Положение последней было крайне затруднительное; управляемая взбалмошным, своенравным и недальновидным королем, она очутилась теперь между двух огней, Франции с Россией — с одной стороны, и Англии — с другой; весьма скоро стало ясно, что война для нее неизбежна и что политика нейтралитета более невозможна[6]: вопрос заключался только в том, на чью сторону она встанет; присоединись она к политике могущественного и непобедимого Наполеона, Англия своим флотом немедленно отрезала бы ее от континента, уничтожив всю ее экспортную торговлю; встань она на сторону Англии, ей угрожала теперь не только французская армия, но и ближайшая соседка, Россия, новая союзница Наполеона. Родственные связи дворов С.-Петербурга и Стокгольма не играли при этом никакой роли; даже, наоборот, личные качества Густава IV Адольфа делали его ненавистным Александру; да, кроме того, Наполеон не давал им времени одуматься; его требования неукоснительного проведения континентальной системы были для царя conditio sine qua non существования союзнических отношений.

Сама судьба влекла Швецию в сторону английского соглашения; Густав всем своим существом ненавидел Наполеона, считая его политику гибельной для европейской цивилизации; он с грустью и страхом видел, как один за другим падали под ударами европейские троны; но были и другие, гораздо более важные причины, склонявшие Швецию к союзу с Англией; во всей Европе вряд ли имелось второе государство, которое могло бы столь существенно пострадать от присоединения к континентальной системе, как Швеция[7]; весь ее экспорт шел морским путем и, следовательно, в любой момент мог быть совершенно отрезан и уничтожен могущественным английским флотом; а кроме того, железо и дерево, занимавшие первое место в экспорте Швеции (около 59 %), шли непосредственно в Англию; все это ставило Швецию в полную зависимость от великобританского флота. Последняя к тому же помогала Швеции и денежными субсидиями, что составляло немаловажную статью дохода для правительства Густава. Наконец бомбардировка англичанами Копенгагена, имевшая место в сентябре 1807 г., явилась для Швеции своего рода memento mori.

Итак, не одна близорукость короля, а многие другие, гораздо более веские, причины толкали маленькую Швецию на борьбу с французским великаном. Но теперь обстоятельство это имело одно очень важное для нас следствие: Швеция неминуемо должна была прийти в столкновение и с Россией. Уже с 1806 г. Александр должен был чувствовать ту опасность, которая угрожала его столице с севера; до его слуха доходили известия, что в декабре этого года шведские войска, расположенные в Финляндии, мобилизовались, а в Россию были посланы шпионы для ознакомления с численностью русских военных сил, передвинутых на польскую границу; да и сам Наполеон не раз указывал царю на угрожавшую его тылу опасность; оба монарха правильно считали Швецию географическим врагом России, а Финляндию — как бы нарочито созданную для неприятельского десанта, предназначаемого для действий против Петербурга[8]; насколько опасность такого положения хорошо сознавалась в Петербурге, свидетельствуют нам записки Н. И. Греча («Записки о моей жизни», СПБ. 1886, стр. 267), в которых можно прочесть следующее:

«На войну со Швецией надобно смотреть с иной стороны. Правительство наше имело к России обязанности обеспечить северо-западную ее границу. Владения Швеции начинались в небольшом отдалении от Петербурга. Крепости ее владычествовали над северными берегами Финского залива. Финляндия, огромная гранитная стена, давила плоскую Ингерманландию». Нельзя более красноречиво описать господствовавшее в те дни настроение столичного общества.

Граф Ф. Ф. Буксгевден (Боровиковский)

Ко всему этому следует еще прибавить некоторый осадок горечи в душе Александра по отношению к Густаву; уже в прежние русские войны шведский король показал себя не вполне надежным соседом, иногда даже позволявшим себе третировать царя; последний же, как известно, очень чуткий на удары по его самолюбию, должен был легко поддаваться чувству предубеждения против шведского правительства и Густава. Наполеон же, со своей стороны, искусно пользовался этой конъюнктурой, хитро науськивая Александра на Швецию, иногда обещая ему поддержку, иногда угрожая или просто льстя ему; император, рассчитывая отвлечь этим внимание царя от турецкого вопроса, предлагал ему в виде компенсации отнять у Швеции Финляндию. Чем большее нетерпенье выражал Александр в восточном вопросе, тем усиленнее толкал его Наполеон на борьбу со Швецией; так, в Эрфурте, осенью 1808 г., император предлагал царю в виде «вознаграждения» не только Молдавию и Валахию, но и Финляндию (см. проект ст. 5 договора); впоследствии это дало ему право говорить, что именно он «дал» Финляндию Александру[9].

Не сразу, однако, решился государь на войну со Швецией; сначала он пробовал убеждать Густава добровольно присоединиться к континентальной системе; все усилия, однако, оказывались тщетными, и поздней осенью 1807 г. Россия уже начала стягивать войска к своей северо-западной границе; первоначальным предлогом такого передвижения войск была выставлена необходимость обеспечения Балтийского побережья от нападения Англии; Россия боялась повторения чего-либо вроде копенгагенской бомбардировки.

С начала 1808 г. события приняли более определенный оборот; на угрожающие ноты России шведское правительство не давало ответа, вследствие чего Александр решил действовать энергично; под прикрытием миролюбивых разговоров со шведским посланником в Петербурге, русское правительство стало стягивать свою армию, желая предупредить соседа; 5 февраля было послано в Париж извещение о готовившейся войне, а 15-го был выдан паспорт шведскому посланнику; государь торопился, так как хорошо знал, что Швеция была еще совершенно не подготовлена к войне; к тому же, зимняя кампания, благодаря льду, облегчала наступательные действия на шведские крепости, в роде Свеаборга. Последовавший в марте 1808 г. арест шведами русского посланника Алопеуса страшно возмутил Александра, написавшего Наполеону, что «шведы поступили как истые варвары, хуже турок»; впрочем, и в самой Швеции многие были недовольны этим бессмысленным поступком.

Нам необходимо отметить здесь, что с самого начала кампании русское правительство задалось мыслью восстановить население Финляндии против Швеции; избранный для этого путь был следующий: русский главнокомандующий издал прокламации (февраль и март 1808 г.), в которых обещал финляндцам сохранение их прав, законов и привилегий, при условии перехода на русскую сторону (таково, напр., было обещание 31 марта, касавшееся избавления финляндцев от воинской повинности); с другой стороны, есть основания предполагать, что русское правительство обнадеживало подобными же обещаниями шведских аристократов, владевших большими имениями, расположенными в Финляндии; для России было чрезвычайно выгодно получить на свою сторону земельную аристократию.

Нельзя сказать однако, чтобы первоначально эта политика имела большой успех; только позднее принесла она свои плоды.

Движение русских войск в Финляндии шло сначала очень успешно; слабые шведские войска отступали все дальше на север; сильно помогла русским при этом изменническая сдача адмиралом Кронштедтом крепости Свеаборг, благодаря чему для них оказалась обеспеченной хорошая стратегическая база. С течением времени обстоятельства, однако, начали принимать другой характер. Чем дальше вглубь двигались русские войска, тем большее они встречали сопротивление со стороны местных жителей; со многих концов таким образом возгорелась настоящая партизанская война, сильно тревожившая нашу армию. Да и шведы понемногу стали приходить в себя и оказывать все более успешное сопротивление русским генералам; отдельные шведские отряды даже начали наступательные действия. Немудрено поэтому, что русские вновь обратились к мысли приобрести на свою сторону финляндское население.

На этот раз русское правительство возбудило вопрос о будущем положении занятой нашими войсками финляндской территории; финляндцам было предложено высказать свое мнение посредством особой «депутации»; население Финляндии отнеслось к этому предложению скептически, боясь, что русское правительство имело в виду таким способом заменить старинные сеймовые собрания края; петербургское правительство разъяснило им, что таковой цели не имелось в виду, после чего финляндцы согласились на избрание депутации, прибывшей, наконец, в Петербург поздней осенью 1808 г., т. е. в то время, когда русские войска уже успели обеспечить себе окончательный перевес над неприятелем.

7 (19) ноября была подписана в Олькииоки конвенция менаду Каменским и Адлеркрейцем, согласно которой шведская армия должна была отступить за реку Кемь, что и было ею исполнено к 1 декабря.

Россия, однако, не могла довольствоваться этим; важное стратегическое значение Аландских островов не могло долго остаться незамеченным; уже осенью 1808 г. созрел в Петербурге план занятия этих островов, располагая которыми можно было угрожать самому Стокгольму; зимой 1808–1809 г., благодаря суровым холодам, сковавшим море прочным покровом льда, осуществление подобного плана было довольно легко. Главнокомандующий Буксгевден, однако, считал его все же рискованным; принужденный уступить настояниям из Петербурга, он подал в отставку. Его заменил генерал Кнорринг, а к февралю прибыл в действующую армию и сам Аракчеев; по приезде последнего сразу началось движение русских по льду на Аландские острова. Шведы настолько растерялись, что, отступив, обнажили самое сердце своего отечества. Еще один шаг, казалось, и русские будут в Стокгольме. Но тут случилось совершенно непредвиденное событие: дворцовая революция низложила короля Густава, передав бразды правления его дяде, герцогу Зюдерманландскому, принявшему титул Карла XIII.

Историческая литература минувшего века видела в Густаве IV лишь полусумасшедшего, упрямого, нелюдимого и взбалмошного монарха, который своими личными недостатками навлек на Швецию все невзгоды 1807–1809 годов[10]; в этом отношении взгляды современных историков, однако, сильно изменились. Не столько личные недостатки короля Густава, которые, впрочем, трудно умалить, привели Швецию к страшному кризису этой эпохи, сколько целый ряд других, гораздо более важных, обстоятельств; мы уже упомянули об экономических факторах, принуждавших Швецию к союзу с Англией; затем, и с точки зрения военной не одни ошибки Густава были причиной поражений шведских войск; дезорганизация военного начальствования и бездарность шведских генералов сыграли в этом отношении более крупную роль; измена Кронштедта и все растущее недовольство среди гвардии одни чего стоят! А рядом с этим мы имеем тяжелый финансовый кризис, оставлявший Густава без денег для уплаты содержания армии, и все растущую деморализацию как правительства, так и высших слоев шведского общества. Земельная аристократия боялась потерять свои имения, расположенные в Финляндии, и некоторые из ее представителей уже заискивали у русского правительства. Такой раздор и разложение в момент, когда государству приходилось напрягать все силы в неравной борьбе с русскими, не мог тяжело не отзываться на результатах военной кампании; деморализация и вырождение высших социальных слоев, а главное — и оппозиция, делаемая королю его собственным правительством, не могли не привести к фридрихсгамскому поражению.

Будучи, несомненно, осведомлен о тех затруднениях, в которых находилась его соседка, Александр очень удачно воспользовался этим несчастным для Швеции моментом для достижения своих собственных целей.

Сам акт низложения короля Густава был делом военных; свергнув его, каждый из отдельных военачальников желал воспользоваться положением в своих личных честолюбивых целях; так, одна из борющихся партий послала даже эмиссара к Кноррингу с просьбой приостановить военные действия, дабы тем дать шведским войскам возможность уйти с военных позиций в Стокгольм и принять там участие в государственном перевороте; а защищавший от надвигавшегося врага западную границу Адлерспарре поступил еще проще: оставив врага на норвежской границе и повернув ему спину, пошел на Стокгольм. Есть также основания предполагать, что в эту безумную минуту существовала целая партия в Швеции, рассчитывавшая на помощь Наполеона, который будто бы «не допустит завоевания шведского государства»; этот ошибочный расчет некоторых шведов, однако, легко объясним, если принять во внимание тот аттестат, которым тогда пользовался император французов; нам ниже еще придется отмечать, как долго в Швеции жила подобная надежда на помощь Франции[11].

Наполеон, однако, в это самое время, начав новую войну с Австрией, менее всего расположен был заниматься малоинтересной для него Швецией; дружба Александра ему была особенно нужна, а между тем последний стал от него отворачиваться, готовя себе пути отступления.

В расчеты Александра должно было входить стремление использовать свою победу над Швецией в полной мере, избегая вместе с тем окончательного подавления последней; переворот в Стокгольме несколько облегчил эту задачу, так как новое правительство Карла XIII с первых же месяцев обнаруживало желание заключить мир с Россией, а одновременно несколько раз посылало уполномоченных к Наполеону с просьбой о посредничестве; ни с той ни с другой стороны не получалось, однако, удовлетворительного ответа; Наполеон даже просто не отвечал на шведские запросы, условия же Александра казались для Швеции слишком тяжелыми. Русские войска тем временем начали готовиться к новой наступательной кампании; в особенности активно действовали войска на севере; они перешли реку Торнео и повернули на юг, к Стокгольму; 23 июня они одержали победу при Гернефорсе; путь к столице был теперь очень слабо защищен. При таких условиях немудрено, что Швеция пошла на уступки; 9 (21) июня ее правительство согласилось, наконец, на первоначальные требования Александра, а таковые заключали в себе следующие три условия: 1) признание Ботнического залива и реки Каликс границами между Россией и Швецией, 2) присоединение Швеции к континентальной системе и 3) союз Швеции с союзниками России. Уступчивость Швеции, основанная, как мы видели, на ее чрезвычайных внутренних затруднениях, теперь была поддержана еще в большей мере зародившимися летом 1809 г. планами о возможности получить возмещение за потерянную Финляндию на западе присоединением Норвегии. Все эти обстоятельства не могли остаться без влияния на работу шведских уполномоченных при заключении мира с Россией.

Бернадот (Муз. П. И. Щукина)

Переговоры о мире велись в Фридрихсгаме в августе месяце; с русской стороны уполномоченными были граф Румянцев и Алопеус, со шведской же — барон Стединг и Шельдебранд; первым был поставлен на очередь вопрос возвращения Швеции Аландских островов; Румянцев, однако, наотрез отказался обсуждать его, правильно заметив, что «уступить Финляндию без Аландских островов значит отдать сундук, оставив у себя ключи от него»; да и сам Стединг называл острова «караульней» Стокгольма, «сигнальным постом шведской столицы»… «Без него жители последней, — говорил он, — не могли бы спать спокойно ни единой ночи»[12]. Получив такой резкий отказ, шведы стали просить, чтобы Россия, по крайней мере, обещала не строить укреплений на этих островах; но и на эту просьбу они получили также отказ[13]. Вторым спорным вопросом была пограничная сухопутная линия; Россия считала таковой реку Каликс, шведы же предлагали реку Кемь; в виде компромисса Александр решил предложить реку Торнео, на что Швеции пришлось согласиться. Труднее дался России третий вопрос, касавшийся принуждения Швеции присоединиться к континентальной системе и вступить в союзнические отношения с Францией и с Данией; мы уже отметили значение этого требования для Швеции и те опасности, которые в таком случае стали бы угрожать ей со стороны Англии; не даром ее уполномоченные страшно противились этому требованию; в конце концов, им, однако, и здесь пришлось уступить; есть, впрочем, указания, что одновременно шведское правительство вошло в своего рода неформальное соглашение с Англией по поводу этого вопроса, обещав последней, что его присоединение к континентальной системе останется чисто номинальной сделкой без каких-либо дурных для Англии последствий, так как Швеция обещалась ничего против Англии и ее торговли не предпринимать. Внешним свидетельством этому служит тот факт, что английский посол не покинул Стокгольма после подписания упомянутых условий, а шведский посланник продолжал оставаться в Лондоне; факты эти уже тогда обратили на себя внимание Наполеона, который ими был очень рассержен.

5 (17) сентября был, наконец, подписан Фридрихсгамский мирный договор, явившийся одним из важнейших актов той политики, которую вел Александр, обеспечивая себе стратегический тыл, для приобретения полной свободы действий на Западе. В данный момент это было тем важнее, что западные горизонты России уже заволакивались черными тучами. Александр с каждым днем все далее отдалялся от своего тильзитского друга; пропасть между Францией и Россией все более увеличивалась; Наполеон не мог не чувствовать этого и сильно нервничал, не будучи в состоянии простить Александру в особенности нежелание помочь активно Франции против Австрии.

Немудрено поэтому, что Александр постарался воспользоваться слабостью Швеции и покончить со своим северным врагом. Но совершенно очевидно было, что одного мира было недостаточно; следовало создать такое положение, при котором и впредь не грозила бы опасность России с севера; Фридрихсгамский договор являлся только внешним миром, который теперь требовалось закрепить более прочным соглашением, завязав дружественные переговоры со Швецией. Для достижения этой цели, т. е. для обеспечения стратегического тыла России и окончательного устранения военной опасности с северной границы, Александру следовало удовлетворить следующие два условия: с одной стороны, ему необходимо было обеспечить себе не только мир, по и дружбу Швеции, а с другой — примирить местное население Финляндии с его новым положением в Российской империи. События войны 1808 г. ясно доказали царю всю опасность партизанской войны финляндцев. Вследствие этого первой заботой государя было достижение второго из названных двух условий.

Мы уже упомянули, что первым серьезным шагом в этом направлении был призыв «финской депутации» в Петербург для обсуждения создавшегося завоеванием Финляндии положения, что дало финляндцам возможность подчеркнуть, что судьбой всего их народа мог распоряжаться только сейм, а не подобная депутация. Александр учел этот намек и решился на шаг первостепенной важности, постановив о созыве знаменитого Боргоского сейма, на котором суждено было закрепить финляндскую конституцию. 15 (27) подписан был манифест, в котором государь обещал торжественно «сохранить вашу (финляндскую) конституцию, ваши основные законы; собрание ваше здесь (в Борго) будет служить ручательством моего обещания»; несколько раз и в разных формах повторял царь свое обещание обеспечить Финляндии конституцию.

Здесь следует заметить, что на психологию Александра в этом отношении воздействовало весьма много факторов, не только одно желание примирить финляндцев с их новым положением и сделать из них друзей России, хотя таковое соображение играло также видную роль в его политике. Для правильного понимания последней приходится принять во внимание и личное влияние Сперанского и проявившуюся тогда некоторую долю либеральной искренности Александра. С одной стороны, русской, не существовало каких-либо препятствий к дарованию финляндцам конституции; в Финляндии, кроме стратегических, не были замешаны какие бы то ни было русские интересы, не имелось прочных торговых связей, не было и чиновничьих интересов; служилый Петербург, например, оставался совершенно равнодушным к судьбе завоеванного края; в этом отношении Финляндия являлась прямой противоположностью Польше, уже крепко привязанной русскими чиновничьими и другими интересами; в финляндском вопросе, таким образом, Александр чувствовал свои руки совершенно развязанными. А с другой стороны, он этим самым получил блестящую возможность, ничем не рискуя, проявить свой либерализм, которым так гордился, но так мало пользовался; он мог теперь дать Европе и России доказательство своего конституционного настроения. Вполне искренно и всею душой воспользовался всем этим положением вещей Сперанский. В ту пору Сперанский еще полон был конституционных идеалов и еще твердо верил в возможность их практического осуществления и в самой России; не трудно понять поэтому его воодушевление в финляндском вопросе и его открытые заявления, что «Финляндия не провинция, а государство». А ко всему этому следует прибавить и вышеуказанные стратегические соображения; обеспечивая финляндцам полную самостоятельность в внутреннем управлении их отечества, государь создал России мирного союзника и друга, в чем можно справедливо усматривать дальновидную государственную мудрость Александра.

Таким образом, государственно-правовое положение Финляндии было определено актами весны 1809 г., в числе коих Боргоский сейм и обещания, данные Александром, стоят, конечно, на первом месте. Ее же международно-правовое положение окончательно определилось подписанием Фридрихсгамского трактата в сентябре того же года, согласно которому Финляндия вошла в состав Российской империи. Последствием первого обстоятельства явилась государственная автономия Финляндии, согласно которой в ее пределах законом могла стать лишь та правовая норма, которая проведена была порядком, установленным финляндскими основными законами; а таковыми являются утвержденные Александром шведские законы: Форма Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г. Последствием второго обстоятельства было лишение Финляндии международного статуса: у нее нет представителей за границей, нет международного договорного права, нет и самостоятельности в вопросах права войны и мира; русский монарх, кроме того, является одновременно и великим князем Финляндии.

С конца 1808 г. Александр стал предпринимать меры к организации новой системы управления в завоеванных финляндских провинциях. 1 декабря во главе управления был поставлен генерал Спренгтпортен с титулом генерал-губернатора; при нем состоял особый правительственный комитет; в Петербурге же, в качестве Высочайшего докладчика, состоял особый статс-секретарь, каковую должность первым занял Сперанский, получивший, таким образом, прекрасную возможность оформить и определить институты финляндского государственного права; его уму и его перу обязана Финляндия закреплением ее конституционной свободы.

В первых мерах, предложенных русским правительством на обсуждение Боргоского сейма, уже явно звучит откровенное признание государственной автономии Финляндии; так, в проекте организации военных сил края говорилось, что национальная армия всегда является лучшим средством охраны народа и менее всего его обременяет, а потому, будучи уверенным в храбрости финляндцев, государь решил сохранить им их военную силу на защиту общего отечества от внешних врагов; немного позднее однако, в 1810 г., были изданы два новых манифеста, которыми в виде милости финляндцам упразднялось их национальное войско[14].

В 1809 г. был учрежден правительственный совет, переименованный 9 (21) февраля 1816 г. в императорский финляндский сенат, стоящий и по сей день во главе гражданского управления Финляндии; в Петербурге же, в помощь Сперанскому, был назначен помощник статс-секретаря, каковую должность первым занял финляндец Р. Ребиндер; наконец 18 (30) октября 1809 г. была учреждена особая комиссия по финляндским делам, преобразованная в 1811 г. (окт. м.) в комитет, который получил своего особого председателя, статс-секретарь же стал его членом ex officio.

Первое время управления Финляндии ознаменовалось весьма частыми сменами высших ее должностных лиц; так, уже в июне мес. ушел в отставку Спренгтпортен, замененный Барклаем-де-Толли; последний, в свою очередь, был в 1810 г. назначен военным министром и заменен в Финляндии генералом Ф. Стейнгейлем; падение Сперанского вызвало назначение на пост статс-секретаря Р. Ребиндера, а граф Армфельт, ставший теперь ближайшим советником Александра по финляндским делам, был назначен председателем финляндского комитета; после его смерти (в 1814 г.) это место занял К. Троиль.

11 (23) декабря 1811 г. был издан манифест, согласно которому присоединялась к великому княжеству Финляндская (Выборгская) губерния, отошедшая к России по Ништадтскому миру 1721 г. Этот акт, опубликованный почти накануне смертельной борьбы Александра с Наполеоном, свидетельствует нам, насколько к этому времени царь был уже уверен в дружбе финляндцев; придвигать столь близко к Петербургу финляндскую границу можно было, только будучи абсолютно уверенным в лояльности финляндских соседей. Александр лично мог убедиться в этом во время своей поездки по Финляндии, предпринятой им после открытия Боргоского сейма; между прочим он посетил тогда и Або, где расположена была русская военная главная квартира; главнокомандующему Кноррингу он выразил свое глубокое недовольство и заменил его вскоре Барклаем-де-Толли; наоборот, к Абоскому университету (ныне Александровскому университету в Гельсингфорсе) он отнесся чрезвычайно благосклонно, назначив канцлером его Сперанского; тогда же университету было обеспечено особопривилегированное положение (в смысле автономии и независимости от правительства), сохраняемое им и поныне. На своем обратном пути Александр закрыл сейм в Борго и вернулся в свою столицу, воочию убедившись в хороших результатах, достигнутых его примирительной и либеральной политикой по отношению к финляндцам; он сознал, что впредь ему нечего было их бояться; управление страны было поставлено на рельсы, народ вполне удовлетворен данными ему конституционными гарантиями, северная же граница русского государства защищена присутствием нового друга и союзника, финляндского народа.

Гр. П. А. Шувалов.

Итак, Александр мог считать второе из названных нами двух условий его северной политики выполненным. Оставалось уладить первое, т. е. обеспечить России дружбу или, по крайней мере, добрые отношения Швеции. Тайно, подземными путями и с величайшей осторожностью подготовлял себе Александр свободу действий против Наполеона[15]; в начале 1810 г. отношения между ними стали принимать уже явно враждебную окраску; если царь готовил скорее дипломатическую борьбу, то Наполеон, наоборот, стал подумывать о возможности «военного воздействия»; отношения между ними стояли как будто на наклонной плоскости и уже катились вниз по направлению к темной пропасти 1812 г. Россия начала шевелиться; на западной границе мобилизовались войска, появились подкрепления, стали закладываться интендантские магазины и склады, подготовлялись провиант и запасы и т. д., и т. д. При такой обстановке, необходимость обеспечения тыла, т. е. северной границы, являлась условием первейшей важности.

Переворот в отношениях России к Швеции был теперь тем более возможен, что новое шведское правительство не чувствовало твердой почвы под ногами; социальные элементы находились в разброде, военные же и финансовые силы находились в сильном расстройстве. Затруднения правительства усиливал к тому же вопрос о престолонаследии; Карл XIII был стар и дряхл и не имел потомства, вследствие чего необходимо было озаботиться избранием преемника; первоначально выбор пал на Карла-Августа (Августенбургского), зятя датского короля (июнь 1809 г.); 28 мая 1810 г., однако, принц Карл упал на параде с лошади и умер. Шведское правительство вновь оказалось поставленным лицом к лицу с неприятным вопросом выбора наследника престола. Теперь случилось нечто совсем непредвиденное. Мы уже упоминали, что в Швеции существовала, хотя количественно, может быть, и незначительная партия, идеализировавшая Францию вообще и политику Наполеона в частности; представители ее теперь обратились к Наполеону за советом и содействием; последний не прочь был принять участие в шведской политике, учитывая возможность дружбы со Швецией в противовес России; для него была, однако, полной неожиданностью весть о кандидатуре… одного из его маршалов; одумавшись, он отнесся к этой новости благосклонно; хотя лично он недолюбливал и не особенно доверял лояльности Бернадота, князя Понте-Корво, которого держал за последнее время немного в загоне; ему теперь показалось выгодным иметь в Швеции такого своего ставленника, к тому же бывшего видным военачальником; в глубине души он надеялся воспользоваться в своих целях еще не зажившей «финляндской раной» Швеции.

В самой Швеции кандидатура Бернадота была встречена в широких слоях населения в общем симпатично; сопротивлялись ей лишь престарелый король и стокгольмские придворные, не желавшие примириться с мыслью перехода гордого престола Вазы к одному из французских генералов, выходцев из простого народа, имевшего одно лишь достоинство — военную славу и поддержку Бонапарта; к тому же при прежних порядках двор имел большое влияние на политику, которое он боялся потерять.

В июле 1810 г. государственные штаты, собравшиеся в городе Эребру (Orebro), избрали Бернадота наследником престола. В Петербурге известие это вызвало целую бурю негодования; русское общество усмотрело в подобном акте новую интригу ненавистного Наполеона; хладнокровным оставался один Александр; он лучше оценил значение Бернадотовского избрания для России, почувствовав, что оно не только прямо не грозит ему, но может стать даже выгодным; нет сомнения, что он учел лучше Наполеона как сложившуюся политическую конъюнктуру, так и значение личности нового шведского наследного принца; присутствие в Стокгольме недовольного маршала должно было рано или поздно быть использовано против Наполеона. Последний, между тем, сделал новую тактическую ошибку, пожелав теперь же воспользоваться своим влиянием в Швеции для принуждения ее присоединиться к континентальной системе; в октябре 1810 г., как будто забыв свои нелады с Александром, он пошел даже так далеко, что просил царя также оказать давление на Швецию в том же направлении. Государь же, конечно, нимало не предполагал пользоваться своим влиянием в этом отношении; настояния Наполеона явились только хорошим предлогом для того, чтобы завязать сношения с Бернадотом, т. е. имели как раз обратное желаемому императором действие.

Кн. Д. В. Голицын (С.-Обен)

Сразу по прибытии Бернадота в Стокгольм (октября 1810), Александр вошел с ним в сношения через посредство особого уполномоченного, полковника Чернышева[16]; последний с первого свиданья заметил, что Бернадот был вполне готов принять авансы Александра и даже более того, он сам настаивал на значении для Швеции дружбы России; свиданья между принцем и русским полковником носили демонстративно дружеский характер, причем в течение переговоров Бернадот не раз повторял «клятвенное обещание действовать только с согласия и по указаниям Александра»; а в декабре того же года он просил Чернышева передать государю, что, если последнему нужно будет вывести свои войска из Финляндии для войны с Наполеоном, он может это сделать без каких-либо опасений Швеции. Таким образом, Наполеон ошибся вдвойне: Александр пользовался своим влиянием в Стокгольме не за Францию, а против нее, а во-вторых, новый шведский наследник играл также скорее в руку России, чем Франции.

Бернадот, как человек очень умный, с первого дня своего пребывания в Швеции, назвав себя «настоящим гражданином Севера», хорошо оценил существовавшее там положение вещей, т. е., с одной стороны, великое значение для Швеции союза с Англией, а с другой — возможность залечить «финляндскую рану» приобретением Норвегии. Прямым последствием переговоров Чернышева была дружеская и оживленная переписка между Александром и Бернадотом[17]. Первые шаги последнего в его новом положении облегчались в значительной мере его природным умом, любезностью, предупредительностью, а в особенности его внимательным отношением к престарелому королю; чем более король дряхлел, тем чаще приходилось Бернадоту выступать в качестве правителя государства.

Наполеон, между тем, все еще находился под влиянием ошибочного расчета, что стоит ему захотеть и Швеция, как один человек, поднимется против России для обратного завоевания Финляндии; он знал о существовании шведской партии, еще жившей надеждой на возвращение Финляндии, но сильно ошибался в оценке ее значения; другой ошибкой его были расчеты, положенные на Бернадота; последний, впрочем, «клялся» и французскому уполномоченному в Стокгольме, что закроет шведские порты для английских товаров, и даже намекал на возможность действий против России[18]; и все это происходило одновременно с секретными переговорами с Чернышевым! Для Бернадота это было, однако, только политической диверсией, обманувшей Наполеона. Наследный принц строил свои планы в другом направлении; все его расчеты были основаны на приобретении Норвегии, в чем, он уверен был, поможет ему Александр.

Насколько в эти дни государь был убежден уже в успехе своей северной политики, можно судить по целому ряду фактов; мы выше упомянули о присоединении Выборгской губернии к великому княжеству; вторым доказательством может служить передвижение русских войск к западным границам, при чем некоторые части были взяты из Финляндии[19]; если бы царь боялся Швеции или финляндцев, он, конечно, не решился бы ослаблять свои военные силы на северной границе.

Швеция, между тем, также мобилизовалась; в 1811 г. Бернадот тоже стал собирать свои войска, подготовлять провиант и т. д.; Александр знал об этом, но, очевидно, также знал, для кого это движение подготовлялось. Наполеон, со своей стороны, услыхав об этом, полагал, что Швеция готовится к реваншу, и упрекал Бернадота… в его поспешности; последний ему ответил, что причиной мобилизации были все усиливавшиеся волнения и восстания крестьян в некоторых шведских провинциях.

Чем дальше шло время, тем все определеннее высказывалось шведское общественное мнение в пользу России и против Франции; в этом отношении помогла политике Бернадота невоздержанность французского представителя в Стокгольме; Алькье, напр., грубо отзывался и насчет самого наследного принца, что последнему не могло не быть известным; наконец, в один прекрасный день он письменно оскорбил шведского министра иностранных дел и должен был секретно быть отозванным из Стокгольма; но было уже поздно.

В начале 1812 г. Наполеон узнал, что в Петербург отправлен был из Стокгольма специальный уполномоченный для переговоров о формальном союзе Швеции с Россией; итак, жребий был брошен; Бернадот был одним из первых, изменивших своему бывшему императору; Наполеон, правда, еще не терял окончательно надежды вернуть его в свой лагерь; так, напр., когда в феврале 1812 г. жена Бернадота, соскучившись в Стокгольме, вернулась в Париж, он тайно вошел с ней в переговоры, предлагая Швеции возвращение Финляндии и 12 млн. субсидии, если только Бернадот поведет свои войска на Россию. Трудно было, однако, воздействовать этим путем на шведское правительство, тем более, что сам Наполеон действовал чрезвычайно непоследовательно: давая одной рукой, он отнимал другой, так как одновременно отдал (10 января) приказ маршалу Даву занять шведскую Померанию, что вызвало взрыв негодования в Стокгольме. (Даву занял эту провинцию 27 января 1812 г.).

Гр. Г. М. Армфельт (С.-Обен)

Насколько шведское правительство сознательно шло навстречу союзу с Россией, могут свидетельствовать протоколы королевского совета (Statsrad), обсуждавшего все pro et contra подобной политики[20]. Интереснее всего в этом отношении мнения королевских советников о Наполеоне и его образе действия; император перешел всякие границы в своем надменном пренебрежении интересами Скандинавии; шведское самолюбие было страшно задето его политикой, и чувство неприязни стало столь сильным, что заглушило собой все прежние симпатии шведов к Франции; а между тем таковые исстари были всегда довольно сильными. Заседания совета, на коих решался вопрос об условиях соглашения с Россией, имели место 9 (21) и 12 (24) февраля, причем на первом министр иностранных дел (Энгстрем) изложил историю отношений Швеции к Франции и Англии и особенно подчеркнул экономические выгоды последних; Бернадот же в своей речи остановился на политике по отношению к России и закончил, высказавшись за желательность строгого нейтралитета; к этой правительственной программе присоединились и все прочие члены совета; они также не преминули отметить перемену, происшедшую в отношениях шведов к Наполеону и заглушившую даже вековое чувство вражды к России. На втором заседании обсуждался также вопрос об отношениях правительства к Финляндии; можно ли было надеяться на возвращение утраченных провинций, спрашивали советники, и ответили почти поголовно отрицательно; эту последнюю мысль сильно поддержал Бернадот, указав, что если само возвращение и было, может быть, возможным, то таковое было бы невыгодным, а только опасным для Швеции; Финляндия, по его мнению, безусловно была необходима России по чисто стратегическим соображениям и отнятие ее от России сразу же вызвало бы новую наступательную войну последней; гораздо выгоднее было, по мнению принца, оставаться в дружбе с Россией и искать при ее поддержке вознаграждения на Западе, т. е. присоединением Норвегии. С этим согласились и прочие члены, хотя некоторые из них предложили попытаться вернуть Швеции хотя бы Аландские острова путем дружественных переговоров с Александром; несколько позднее мысль эта была снова повторена советниками Бернадота, заставившими последнего упомянуть о ней при свидании с Александром в Або; сам Бернадот хорошо сознавал бесполезность такого требования и потому не настаивал на нем. Другая часть членов совета считала безусловно обязательным сохранение переговоров с Россией в величайшей тайне, дабы наружно Швеция продолжала оставаться нейтральной; как будто можно было провести Наполеона в этом отношении! Но попытка к тому была действительно сделана, при посылке консула Сеньеля в Дрезден на свидание с герцогом Бассано; Наполеон от подобных переговоров не уклонялся, так как считал весьма для себя важным удерживать, насколько то было возможно, Швецию от открытого присоединения к России.

На Иматре (Рис. Шивляра из «Опис. путеш. Александра I в Каяну» Спб. 1828 г.)

Итак, в феврале 1812 г. политика Швеции по отношению к России ясно определилась; Бернадот сумел убедить своих советников в выгодах союза с Александром, результатом чего и явился договор 24 марта (5 апреля). Уже в первой инструкции шведского уполномоченного находим мы, что главным условием его правительства было выставлено присоединение Норвегии[21], на каковое требование Александр охотно согласился. Переговоры велись одновременно и в Петербурге и в Стокгольме: у нас — самим Александром и Левеньельмом, а в Швеции — Бернадотом и русским послом Сухтеленом; насколько обе стороны торопились, можно судить по следующему интересному факту: одновременно оказались утвержденными в Стокгольме и Петербурге два текста договора, различного содержания, при чем петербургский был более выгоден Швеции, а Стокгольмский — России; согласно первому, Россия обязалась нести расходы по содержание русского корпуса, предназначенного для действий против Копенгагена, согласно же второму расходы эти возлагались на Швецию; Александр и Бернадот перестарались в своей предупредительности. Договор был заключен и подписан 24 марта (5 апреля) 1812 г.; ст. V, между прочим, обязывала Александра, будь то переговорами или военной помощью, доставить Швеции Норвегию и гарантировать первой мирное обладание второю, не покладая оружия до осуществления сего присоединения[22]; с одной стороны, для Бернадота это явилось поддержкой его общего политического плана, с другой — для Александра — отплатой Швеции за ее новую дружбу; царь не был более одинок в своей борьбе с западным великаном. Правда, Бернадот еще раз попробовал сохранить добрые отношения и с Наполеоном, послав в Дрезден Сеньеля, но, как заметил сам Наполеон, этот шаг явился только дипломатической диверсией[23]; подобный акт Бернадота находил себе в исторической литературе различную оценку: враги принца выдвигали его как доказательство его явной двуличности, защитники же, наоборот, старались объяснить его дипломатической тактикой и стремлением сохранить Швеции нейтралитет; наконец, третьи указывали, что шаг Бернадота обусловливался его колебаниями под впечатлением дурных вестей, шедших из России; до его слуха, говорилось, доходили сомнения, обуявшие Александра накануне страшной борьбы; современникам легко могло казаться, конечно, что царь не устоит, не выдержит угроз непобедимого полководца; большинство государственных деятелей в то время было глубоко убеждено, что одного удара великой армии будет совершенно достаточно для уничтожения русских; а сдайся Александр, Швеция осталась бы беспомощно висеть в воздухе и испытала бы, конечно, безжалостную месть Наполеона. С другой стороны, последнему, хотя и сознававшему неискренность Бернадота, было, несомненно, выгодно поддерживать с ним отношения и этим препятствовать открытому присоединению Швеции к России; этим легко объясняется дружеский прием, оказанный Сеньелю в Дрездене.

3 (15) июня Александр послал Бернадоту уведомление, что война с Наполеоном вполне решенное дело, и что он ежедневно ожидал открытия военных действий. Одновременно русскому послу в Стокгольме, Сухтелену, поручено было заключить договор с Англией, главным условием которого должно было быть обеспечение Швеции английской субсидии; об этом речь шла уже в марте 1812 г.; но тогда Англия отказалась дать субсидию, не вполне доверяя Бернадоту; теперь обстоятельства уже настолько изменились, что Великобритания согласилась, вследствие чего в июле месяце были заключены в Эребру два трактата между Англией и Россией и Англией и Швецией; Швеции была обеспечена субсидия в 700.000 фунт. стерл., Россия же в виде гарантии должна была послать свой флот в один из английских портов. Союзники, таким образом, стали прибывать в лагере Александра.

Обеспечив себе дружбу Швеции, государь хотел закрепить ее теперь личным свиданием с Бернадотом. Мысль об этом зародилась уже в Дрисском лагере; Александр высказывался там в смысле желательности такого свидания шведскому адмиралу Бентингу, перед возвращением последнего в Стокгольм; царь знал, что Бентинг передаст этот разговор Бернадоту; ему казалось необходимым не только поговорить с шведским наследным принцем о их взаимных дружеских отношениях, но и о военных планах; Александр не особенно доверял военному таланту своих генералов и искал совета и со стороны Бернадота, военная слава которого была общеизвестна; действительно, Бернадот не раз давал советы Александру; в продолжение всей войны против Наполеона царем и наследным принцем обсуждались самые разнообразные стратегические планы; не одно действие предпринимал Александр под непосредственным влиянием Бернадота. Совершенно естественно было, следовательно, желание царя перед началом военных действий повидаться со своим северным соседом. Бернадот с удовольствием согласился, местом же свидания была избрана Финляндия, так как Александр желал кстати еще раз лично посмотреть, как обстоят дела в этом крае.

Сцена из военной жизни (Музей 1812 г.)

В августе, после посещения Москвы, государь отправился в Або навстречу Бернадоту; по пути он остановился в Гельсингфорсе, где имел многозначительный разговор с Эренстремом[24], в котором старался узнать подробности касательно настроения господствовавшего между финляндцами, и степени их удовлетворения положением, созданным событиями 1809 г. Разговор этот лишь подтверждает вышеуказанную заботу Александра об отношениях к нему и к России со стороны финляндцев, которых он желал сделать искренними друзьями империи. В конце разговора государь прибавил, что знает, как глубоко чувствовала Швеция потерю Финляндии, но что он надеялся вознаградить эту потерю присоединением Норвегии.

Из «Описания путеш. Александра I в Финляндию»

12 (24) августа Александр прибыл в Або[25], а три дня спустя приехал и Бернадот. Переговоры, имевшие здесь место, являются настоящим торжеством северной политики Александра; все его цели были достигнуты и результаты прочно закреплены; в одном из разговоров Бернадот упомянул о желательности возвращения Швеции Аландских островов, но государь наотрез отказался от этого, ссылаясь на русское общественное мнение, которым он так дорожил в годину народного испытания; он даже сказал Бернадоту, что скорее отдаст ему в залог город Ригу с островами Эзелем и Даго; впрочем, и наследный принц хорошо понимал бесполезность такой просьбы и упомянул об островах, по-видимому, лишь в удовлетворение некоторых придворных влияний (напр., Адлеркрейца и вышеуказанных членов королевского совета). Таким образом, переговоры сосредоточились лишь на двух вопросах: борьбы против Наполеона и присоединения Норвегии; Александр предложил Бернадоту денежную помощь в 1.500.000 рублей, часть которой могла быть удовлетворена натурой из интендантских запасов; обратная уплата этого займа должна была иметь место 16 месяцев после присоединения Норвегии к Швеции.