14. Преступление и наказание

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

14. Преступление и наказание

Какими бы благородными ни были наши представления об истине и правосудии, в какие бы возвышенные выражения мы ни облекали их, у нашего уголовного судопроизводства есть две основные цели: освободить невиновных (или тех, чью вину нельзя доказать в узаконенном порядке) и наказать виновных. По традиции наша исправительная система имеет пять основных задач, и их приоритеты и значение изменяются вместе с временными ценностями и поветриями в криминологии. Эти задачи — реабилитация, наказание, изоляция от общества, возмездие и казнь.

Реабилитация основана на утверждении, что человека, совершившего какой-нибудь серьезный антиобщественный поступок, можно поместить в надлежащую среду, предоставив попечению специалистов, заставив его изучить и осмыслить собственное поведение в прошлом и, компенсировав недостающие стороны его жизни (такие, как общеобразовательная или профессиональная подготовка), изменить его, превратив в сознательного и законопослушного члена общества. Концепция реабилитации присуща самому термину «исправительный». Когда родители наказывают ребенка, это наказание несет идею «исправления» его поведения. В большинстве штатов учреждения тюремной системы называются исправительными. Когда реабилитация действует успешно, не возникает вопроса о наилучшем и наиболее продуктивном применении исправительной системы. Она существует по одной, причине: если мы можем плохого человека превратить в хорошего (а затем выпустить) — значит, одним плохим человеком будет меньше. Разумеется, это весьма наивное и ограниченное суждение, но при определенных обстоятельствах оно срабатывает. Если человек крадет потому, что у него нет работы и специальности, и если он получит эту специальность, а потом найдет работу, тогда, возможно, у него возникнет уважение к себе и отпадет необходимость красть. Если человек крадет, чтобы поддержать свою привычку употреблять наркотики и может отказаться от них, значит, мы сумеем пойти дальше и помочь ему обрести работу и уважение к самому себе. Но суть в том, что во многих, если не в большинстве случаев, этот принцип не действует, и преступник вскоре вновь возвращается к прежней жизни. Я не хочу сказать, что не стоит тратить время, силы или деньги в попытках превратить преступников определенного типа в порядочных людей, — я еще не утратил надежды.

Но основываясь на многолетних исследованиях и еще более длительном опыте, я считаю, что надеяться не на что, когда речь идет о серийных убийцах и сексуальных хищниках, людях, за которыми я охотился и которых изучал большую часть своей жизни. Эти люди совершают преступления не потому, что хотят есть или спасти семью от голодной смерти, или даже поддержать свое пристрастие к наркотикам. Они поступают так потому, что хотят этого, потому, что при этом испытывают удовлетворение. Несомненно, вы можете возразить — и я соглашусь с вами, — что многие из них пытаются компенсировать преступлениями плохую работу, низкую самооценку, дурное обращение со стороны родителей и так далее. Но это еще не значит, что мы должны стремиться помочь им реабилитироваться.

Мой коллега Грегг Мак-Крэри проводит аналогию с кексом. Вы испекли шоколадный кекс, который приятно пахнет и аппетитно выглядит, но, едва попробовав его, вы понимаете: что-то здесь не то. И тут вы вспоминаете: «Ах да, вдобавок к яйцам, муке, маслу и какао (или что там еще положено по рецепту) я подмешал сюда немного колесной мази из гаража. Значит, единственный недостаток этого кекса — колесная мазь! Стоит только найти способ извлечь ее из кекса, и он станет превосходным».

Вот так мои коллеги, товарищи и я сам относимся к реабилитации сексуальных хищников, особенно серийных. Дело в том, что в подавляющем большинстве случаев потребности, желания и отклонения характера, которые заставляют их причинять боль и убивать ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей, настолько глубоко внедрены в их натуру, что извлечь их оттуда можно с таким же успехом, как колесную мазь — из кекса.

Дело писателя и убийцы Джека Генри Эббота, упомянутое ранее, — всего лишь один пример из множества. Вспоминаю одну особенно трагическую историю, которая тоже может послужить ярким примером. В начале 90-х годов о сбежавшем из тюрьмы растлителе и убийце малолетних сообщили в телевизионной программе «Разыскиваются в Америке». Случилось так, что преступник сам посмотрел эту программу и понял, что окружающие несомненно узнают его и выдадут, его вновь арестуют и на этом все кончится. Зная об этом, понимая, что время его пребывания на свободе истекает, он вышел из дома, сел в свою машину, похитил, изнасиловал и убил еще одного ребенка, прежде чем полиция арестовала его. Он знал, что в тюрьме у него не будет доступа к детям, и потому решил удовлетворить свое желание заранее, пока представилась возможность.

На ум приходит еще одна аналогия — притча о лягушке и скорпионе. Скорпион пришел к лягушке и попросил перевезти его через пруд на спине.

— Нет, — отказалась лягушка. — Если я посажу тебя на спину, ты меня ужалишь и я умру.

— Рассуди здраво, — возразил скорпион. — Я обратился к тебе потому, что не умею плавать. Если я ужалю тебя и ты умрешь, я тоже погибну.

Поразмыслив над его словами, лягушка решила, что скорпион прав.

— Ладно, — сказала она, — садись.

Скорпион забрался на спину лягушке, и они поплыли. Но на середине пруда скорпион ужалил лягушку.

В предсмертной агонии лягушка спросила:

— Зачем ты это сделал? Теперь мы оба утонем.

Прежде чем скрыться под водой и встретить собственную смерть, скорпион пожал плечами и произнес:

— Такова моя натура.

Боюсь, что в настоящий момент никто из нас — офицеров полиции, детективов, агентов ФБР, юристов, судей, психиатров или священников — понятия не имеет, как изменить уже окончательно сформировавшуюся натуру. Вот почему такие люди, как бывший особый агент Билл Тафоя, доктор философии, «футурист» из Квонтико, считали чрезвычайно важной задачей распознание серьезных проблем с поведением у детей и вмешательство в воспитание ребенка в раннем возрасте. Этот человек считал проект «Старт» единственным самым эффективным оружием в борьбе с преступностью в США. Я согласен с Тафоей в том, что необходимо связывать преступление с его причинами. Как мы объясняли всем, кто соглашался нас выслушать, если вы полагаетесь на нас — ФБР и местную полицию — в разрешении проблемы преступности, вам предстоит испытать разочарование. К тому времени, как на наших радарах появляется цель, время упущено: криминальная личность уже сформировалась.

К сожалению, именно по этой причине реабилитация часто не достигает своей цели. Следующий метод — изоляция от общества. Если нельзя «исправить» или «вылечить» этих преступников, надо просто упрятать их за решетку, чтобы обеспечить безопасность остальных граждан. По этому поводу незачем распространяться: преимущества и недостатки метода налицо. Многие люди, склонные к насилию и очень опасные во внешнем мире, меняются в тюрьме, где жизнь имеет строгие правила и где у них нет возможности причинять вред ни в чем не повинным людям. Но некоторые из них находят возможность причинять вред другим заключенным, надзирателям и вспомогательному персоналу. И даже если кто-нибудь считает наиболее благополучные тюрьмы — федеральные и тюрьмы штатов — не опасными для жизни, поверьте словам человека, который постоянно посещает их: жизнь в этих тюрьмах сопряжена с огромной опасностью и риском.

Разумеется, все, кто сидит в этих тюрьмах, — «плохие люди», так кому какое дело, если все они переубивают друг друга? Да, такого мнения придерживаются многие; всех нас раздражает, что налоги, которые мы платим, тратятся на строительство тюрем и содержание заключенных. Не поймите меня превратно: я не сторонник реабилитации, я отдаю предпочтение длительной изоляции наиболее опасных преступников. Но если положение в наших тюрьмах и впредь будет оставаться столь же опасным, не ждите, что после освобождения человек выйдет оттуда более порядочным, чем вошел, — совсем наоборот. Тюремная атмосфера не способствует реабилитации; в нее нельзя просто поместить преступника и не заботиться о последствиях его пребывания здесь. Я не предлагаю выпустить заключенных из тюрем, но мне не нравятся тюрьмы, где жизнь преступников находится в их же руках.

И это приводит нас к заключительному этапу приговора, к наказанию. Можно попробовать метод реабилитации, можно изолировать преступников на длительный срок, но как насчет этой последней цели?

Есть ли смысл заставлять человека страдать за то, что он причинил страдания кому-то другому, и могут ли эти страдания препятствовать совершению очередного преступления?

Позвольте заявить с высоты многолетнего опыта: данные о казни как о средстве устрашения не обнадеживают. Все мы слышали истории о том, как карманные воры орудовали на средневековых публичных казнях преступников, осужденных за воровство. Или, если брать более доступный пониманию и близкий уровень: часто ли, отшлепав ребенка, удается помешать повторению поступка, за который он был наказан?

Устрашение — отличная мера, если она действует, но чтобы сделать наказание оправданным и полезным, за ним должны стоять некие ценности. И, по-моему, это справедливо.

И здесь, и в книге «Охотники за умами» я упоминал о своих встречах с Чарльзом Мэнсоном и моем изучении тяжких преступлений, совершенных при его содействии в 1969 году. И теперь я с радостью читаю, что бывшие сообщники Мэнсона Лесли Ван Хаутен, Сюзан Аткинс и Патриция Кренвинкл, отбыв двадцать лет тюремного заключения, сожалеют о своей роли в убийствах Шерон Тейт, Абигайль Фолджер, Джей Себринг, Войтека Фриковски, Стивена Перанта и Лено и Розмари Лабьянка. На периодических слушаниях по условному освобождению их адвокаты заявляют о том, что эти женщины отреклись от бывшего гуру, что они искренне раскаиваются в своих преступлениях и что, оказавшись на свободе, они больше не будут представлять опасности для общества.

Я верю им. Действительно верю. Я считаю, что теперь они понимают, каким на самом деле был Мэнсон и чего он добивался. Думаю, они искренне сожалеют о том, что натворили за две ужасные ночи летом 1969 года. Как человек, изучавший преступников и опасности, исходящие от них, в течение многих лет, я считаю, что впредь они не совершат никаких серьезных преступлений. Они могут даже стать «продуктивными» членами общества, пытаясь научить других на своих ошибках.

Но я изучал это дело во всех подробностях. Я читал протоколы вскрытий и отчеты судебно-медицинской экспертизы. Я видел кошмарные фотографии мест убийства всех семи жертв, в том числе беременной на восьмом месяце Шерон Тейт, которая тщетно умоляла пощадить ее неродившегося ребенка. Я часто привожу этот душераздирающий пример на лекциях для агентов ФБР и учащихся Национальной полицейской академии, и он всегда вызывает сдавленные вздохи у этих закаленных профессионалов. И вот, повидав и осознав все это, я остался достаточно старомодным, чтобы считать: хотя эти три преступницы могут искренне раскаиваться, хотя они уже давно неопасны, одной только мысли о наказании хватает, чтобы оправдать их содержание в тюрьме за счет налогоплательщиков. И в моем представлении нет способа, которым можно было бы в полной мере наказать их за чудовищные злодеяния.

Разве цивилизованное и просвещенное общество не верит в искупление вины? В противоположность реабилитации, имеющей более практическое значение, я считаю искупление вины принадлежностью духовной сферы и потому идеей совсем иного рода. Но здесь я мог бы возразить словами Джека Коллинза: если мы не будем относиться со всей строгостью к самым серьезным из преступлений, мы не имеем права называть себя цивилизованными или просвещенными людьми. Существуют слишком жестокие, садистские, зверские преступления, которые невозможно прощать. По крайней мере, такой кары требуют семь невинных жертв Мэнсона, которые имели право жить. Но, говоря о наказании, разве я не имею в виду месть — библейскую концепцию «око за око»? Пожалуй, да. И это вызывает следующий вопрос: присутствует ли в наказании отмщение?

Следует ли расценивать наказание, наложенное исправительной системой, как терапевтическое лекарство или очистительный инструмент для жертв преступлений и их семей? Все мы хотим, чтобы их страдания завершились, но имеют ли они на то законное право — в противоположность нравственному? Джек и Труди Коллинз не употребляют слова «месть» или «отмщение», чтобы описать то, чего добиваются они и другие подобные им семьи.

— Я не согласен с классическим определением из словаря — «наложение заслуженного наказания за ущерб», для большинства людей казнь стала словом, слишком эмоционально окрашенным, означающим лишь личный ущерб, — говорит Джек, — но многие забывают о пострадавших.

На самом деле они хотят «воздаяния», которое Оксфордский словарь определяет как «возмещение или искупление причиненного зла». — Это способ для общества уравнять чаши весов, — утверждает Джек. — Он вызывает у жертв и их семей чувство удовлетворения за то, что было сделано для них, чтобы помочь вновь восстановить разрушенную целостность, — и это важно и для личности, и для системы.

Ничто уже не в силах вернуть нам Сюзанну. Но, даже если воздаяние не завершится, мы знаем, что общество, присяжные, вся система криминального судопроизводства в достаточной мере заботится о нас, следит, чтобы убийца нашей дочери получил по заслугам. Оно дает нам понять, что помогут всем, чем можно. Мне кажется, что в случае тяжких преступлений воздаяние и наказание — единственное справедливое и нравственное действие, которое мы, как общество, можем предпринять. Однако это мнение разделяют далеко не все.

Джек Коллинз заявляет:

— Жертвам необходимо как можно скорее забыть о пережитых ужасе и травме и вернуться к жизни. Жертвы имеют право рассчитывать, что подсудимых быстро признают виновными и подвергнут наказанию. Мы пытаемся привлечь внимание людей к тому факту, что жертвы не должны быть последними в системе уголовного судопроизводства. Они заплатили за это своей жизнью. Мы заслуживаем и требуем места за столом.

Когда речь заходит о следующем уровне системы уголовного судопроизводства, Джек говорит:

— Многим наблюдателям, присутствующим на апелляционных судах, в том числе и нам, кажется, что большинство судей считают апелляции академическим и теоретическим упражнением, имеющим больше отношения к интеллектуальной «ловкости рук» и искусству слова, нежели к обеспечению справедливости для жертв и наказания для тех, кто совершил злодеяния. Похоже, им нравится стоять высоко над толпой, в стороне от крови, пота, слез и насилия, с которых начинается долгое путешествие по залам суда. Конечно, Коллинзы добиваются казни убийцы их дочери согласно приговору, вынесенному присяжными и утвержденному судьей.

Проблема смертной казни подобна проблеме абортов. Немногие из нас надеются переубедить кого-либо по тому или иному вопросу. Если вы против смертной казни по нравственным причинам, думаю, можно сделать оговорку для мерзейших из чудовищ и подвергнуть их заключению без возможности условного освобождения. Но мы знаем, что такого вида заключения не существует. И, откровенно говоря, по-моему, заключения в некоторых случаях недостаточно. Как говорит Стив Мардиджан, «страдания, причиненные жертвам, требуют, чтобы мы предпринимали серьезные меры. С моей точки зрения, у нас нет причин сохранять жизнь людям, способным совершать подобные злодеяния».

Некоторые возразят, что смертная казнь — «узаконенное убийство», безнравственный поступок со стороны общества. Лично я считаю, что преступники уже сделали выбор, отстранившись от общества, и, следовательно, нравственные правила требуют заявить о том, что общество не потерпит присутствия преступника, способного на такие ужасные злодеяния. Утверждая, что смертная казнь — узаконенное убийство, мы, по-моему, наносим удар по самим представлениям о том, что плохо и что хорошо, по различию между жертвой преступления и преступником — ни в чем не повинным человеком и тем, который в своих корыстных целях отнял у первого жизнь. Если вы спросите меня, готов ли я сам нажать кнопку и в узаконенном порядке оборвать земную жизнь Седли Эли, Ларри Джин Белла, Пола Бернардо, Лоуренса Биттейкера или других им подобных, я решительно отвечу: «Да!» А тем, кто рассуждает о прощении, я бы сказал, что сочувствую им, но считаю, что не вправе прощать — это не моя задача.

Если бы Седли Эли просто (с дрожью пишу это слово!) изнасиловал, избил, подверг пыткам Сюзанну Коллинз, но не убил ее и не нанес ей психическую травму, тогда она, и только она, была бы вправе простить его, если пожелает. По моим представлениям, только она способна простить его, но, ввиду того что случилось в реальности, сейчас она может сделать это лишь после того, как вынесенный присяжными приговор будет приведен в исполнение. Вот что, по-моему, Коллинзы подразумевают под воздаянием, а не местью.

Что касается средства устрашения, признаюсь: у меня почти нет сомнений, что существующая в настоящее время в США смертная казнь не является средством устрашения для убийц во многих, если не в большинстве случаев. Здравый смысл должен подсказать нам: окажись мы на месте молодого городского преступника, зарабатывающего себе на жизнь торговлей наркотиками, где на карту поставлены огромные суммы, а ваш конкурент каждый день пытается убить вас, то смутная перспектива возможного смертного приговора и казни где-то после пятнадцати лет процедурных формальностей — при условии, что вас поймают, что суд не пойдет на сделку, что вам достанутся суровые присяжные, вас не оправдают, не изменятся законы и т. д. и т. п. — вовсе не средство устрашения или риска по сравнению с опасностями, с которыми вы сталкиваетесь на улице ежедневно, выполняя свою работу. Так что давайте будем реалистами в отношении этого аргумента спора.

Если бы смертная казнь осуществлялась более единообразно, если бы период времени от вынесения приговора до казни ограничивался месяцами, а не годами или даже десятилетиями, которые вынуждены терпеть такие люди, как Коллинзы, тогда, возможно, смертная казнь принесла бы больше пользы в сокращении числа преступлений определенного типа. Но, откровенно говоря, это теоретическое предположение меня не трогает. Применяемая справедливо и постоянно, смертная казнь могла бы стать главным средством устрашения, но я в этом не уверен и не питаю на этот счет никакого оптимизма.

Я уверен лишь в одном, особом, по милости Божьей, средстве устрашения. Казненный преступник больше не отнимет жизнь ни у одного ни в чем не повинного человека. И когда мы, общество, говоря «пожизненное заключение», будем иметь в виду действительно пожизненное содержание за решеткой, я сам и семьи бесчисленных жертв сможем спокойнее спать по ночам, зная, что у убийц нет ни единого шанса вновь начать охоту на людей. Но даже тогда лично я буду уверен: собравшись отнять у человека жизнь, вы должны быть готовы заплатить собственной.

Наша система правосудия несовершенна. Некоторые из чудовищ-преступников могут реабилитироваться и вести полезную и производительную жизнь. Натан Леопольд, партнер Ричарда Леба в ужасающем убийстве юного Роберта Фрэнкса в Чикаго в 1924 году, в 1958 году был освобожден досрочно и остаток жизни провел как уважаемый социальный служащий, работал техником в лаборатории и сам вызвался участвовать в исследовании малярии. Но знаете, вряд ли это произошло бы с Лоуренсом Биттейкером, и у меня нет никакого желания выяснять это. Совершив страшные преступления, он лишился права на реабилитацию.

Есть и еще один аргумент: вместо того чтобы убивать преступников, мы могли бы сохранить им жизнь «для исследований». Я не знаю точно, что подразумевается под этим; думаю, этого не знают и сами сторонники подобного аргумента. Полагаю, они считают, что при длительном изучении нам станет ясно, почему эти люди совершили убийство и как мы можем остановить их.

Так получилось, что мои коллеги из Квонтико и я и входим в число тех немногих профессионалов, которые на самом деле изучают преступников. Следовательно, если кому и требуется оставлять их в живых по интеллектуальным причинам, так это нам. И вот мой ответ: если преступники соглашаются беседовать с нами, нам вполне хватает затянувшегося процесса рассмотрения апелляций. Но если они соглашаются разговаривать с нами — как Тед Банди — только ради того, чтобы подольше оставаться в живых, тогда все, что они мне скажут, будет сплошным притворством и обманом в корыстных целях. Когда я слышу, что мы должны сохранить жизнь кому-нибудь вроде Банди с целью изучения, я отвечаю: «Прекрасно, отложите казнь на шесть часов — этого вполне хватит». Я действительно не думаю, что длительное изучение принесет большую пользу.

Я не питаю ненависти к этим людям. К некоторым из них я испытываю даже нечто вроде сочувствия — например, к Эду Кемперу. Я близко познакомился с ним, между нами установились дружеские отношения. Я уважал его за ум и проницательность. Если бы его приговорили к казни, я опечалился бы, узнав об этом. Но я ни за что не стал бы вести споры с семьями жертв, поскольку знаю, что они пережили и как продолжают страдать. По сравнению с их муками мои переживания ничтожны.

Но ни одна серьезная дискуссия о смертной казни не в силах обойти тот факт, что наша система правосудия несовершенна и всегда есть возможность того, что наказан будет не тот человек. Несомненно, при любом рассмотрении вопроса о смертной казни мы должны вспоминать случай с Дэвидом Васкесом. Как ни досадно сознавать это, соглашение о признании вины спасло ему жизнь.

Тот факт, что дело принадлежало к редкому, запутанному типу и подсудимый признался не раз, а трижды, не должен стать для нас утешением. Но в то же время я не считаю его весомым аргументом для полной отмены смертной казни.

Весомым аргументом я считаю требование предоставлять многочисленные и неопровержимые доказательства. И хотя вы можете возразить, что ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным, я думаю, в таких делах, о которых мы сейчас говорим, можно позаботиться о том, чтобы невиновные вроде Васкеса не подвергались казни.

Преступники, которые, по моему мнению, в наибольшей степени заслуживают казни, — хищники, совершающие неоднократные преступления с сексуальными мотивами. Ко времени их поимки у нас обычно накапливается множество надежных, последовательных вещественных доказательств их преступления. Как в случае с Клеофасом Принсом: если он совершил одно из этих убийств, он совершил и все остальные. Но если это множество надежных доказательств отсутствует, тогда не надо требовать казни. А если они есть, как против Билла, Эли, Бернардо, Биттейкера и многих других, тогда пусть получат то, что заслужили. Как говорит Стив Мардиджан:

— Я всегда добиваюсь неопровержимости доказательств, стремлюсь к тому, чтобы насчет виновности подсудимого не возникало никаких сомнений. С точки зрения нашего отдела в деле Васкеса возникало множество подобных вопросов. У обвинителей не было надежных физических и лабораторных доказательств, а признаний от таких людей при указанных обстоятельствах недостаточно.

Но я уверен: юристы, тратящие столько времени и сил на выяснение других щекотливых вопросов нашей системы уголовной юриспруденции, смогут выработать стандарт, помогающий отделить дэвидов васкесов от тимоти спенсеров. Кроме того, преступление может быть отнесено исключительно к федеральному уголовному праву, в котором имеются более определенные стандарты обвинения и предъявления доказательств. С другой стороны, изменения должны охватывать всю систему правосудия, поскольку федеральные суды просто не в состоянии справиться с огромным объемом дел и процессов, передаваемых из штатов.

Итак, каким же образом определить приоритеты в наших требованиях, разобраться, какой должна стать система уголовного судопроизводства? По-моему, на первое место следует ставить невинные потенциальные жертвы, жертвы насильственных преступлений, на второе — их близких, а подсудимых и их близких — на последнее. Прежде всего я позаботился бы о том, чтобы еще кто-нибудь не стал жертвой человека, уже совершившего подобное преступление. А если избежать этого не удалось, я хотел бы уделить жертвам и их семьям всевозможное внимание, отдать им то, что принадлежит им по праву. Далее я убедился бы, что процесс проведен подобающим образом, а подсудимым, признанным виновными, вынесен надлежащий приговор. Эти требования просто не могут быть взаимно исключающими.

Значит ли это, что, по-моему, нам необходимо «полицейское государство»? Разумеется, нет. Я просто сказал то, что сказал — что нам необходимо придерживаться определенных приоритетов, чтобы стать справедливым и цивилизованным обществом. В конечном итоге, что бы мы ни предпринимали в отношении нашей системы уголовного судопроизводства, единственное, что может значительно снизить численность насильственных преступлений, — прекращение «производства» такого множества преступников. В этом процессе играют свою роль суды, полиция, школы, а также церкви, синагоги и мечети. Но реальная борьба должна происходить там же, где и всегда, — в доме. Как заметил обвинитель Седли Эли, Хэнк Уильямс:

— Федеральное правительство тратит миллиарды долларов на борьбу с преступлениями, как и полагается. Но единственная реальная альтернатива — правильное воспитание детей в семье. Это легче сказать, чем сделать, но таков единственный фактор, способный привести к существенным изменениям.

В самом начале этой книги я объяснил: для того, чтобы заниматься тем, чем занимаюсь я и чему научил других людей, надо уметь проникать в сознание и преступника, и жертвы. Когда работа по делу закончена, мы пытаемся как можно скорее выйти из сознания преступника. Но суть в том, что покинуть сознание жертвы полностью нам не удается никогда, и частица души каждой жертвы, дело которой я изучал, навсегда остается со мной.

Вот почему я так отношусь к своему делу, вот почему всегда стараюсь брать с собой попутчиков, погружаясь во мрак, и помогаю им сделать хотя бы несколько шагов по этому пути.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.