Десакрализация всего

Десакрализация всего

Дальнейший наш разговор если и не наполнил меня оптимизмом, то во всяком случае позволил понять, откуда черпают оптимизм Александр Аузан и Светлана Маковецкая.

Послушать их, так политическая наша система — это ужас, конечно, но не ужас-ужас, как говорилось в старом анекдоте. Законы человеческого общежития в России могут быть извращены, конечно, но не могут быть отменены — и это воодушевляет.

В начале 90-х годов закон о правах потребителей принимался вовсе не для того, чтобы у потребителей появились права. Просто товаров на прилавках не было, правительство боялось и предпочитало говорить с народом о качестве товаров, лишь бы только избежать разговоров об их количестве и вообще наличии. Закон о правах потребителей не задумывался для того, чтобы потребители утвердились в правах, однако же за двадцать лет потребители в правах утвердились и стали на рынке хозяевами.

210-й Федеральный закон об общих принципах предоставления государственных услуг — это, по словам Аузана и Маковецкой, внук закона о правах потребителей. Закон вступил в силу с июля 2011 года. Все только начинается.

Точно так же, как закон о правах потребителей, административная реформа задумывалась вовсе не для того, чтобы гражданам стало комфортно жить в нашей довольно некомфортной стране. Неуклюжая наша власть просто потеряла способность управлять чем бы то ни было, распоряжения не выполняются, правая рука не знает, что делает левая. Люди по всей стране чиновников ненавидят, но хотят ими быть, точно так же, как в Советском Союзе ненавидели продавцов, но хотели быть продавцами. Иными словами, правительство затеяло административную реформу, спасая себя, а не заботясь о гражданах, однако же граждане рано или поздно смогут административной реформой воспользоваться и войти в свои права.

Надо только осознать себя гражданами — потребителями услуг государства. Это самое трудное, но это неминуемо происходит.

Если верить Аузану и Маковецкой, рано или поздно граждане осознают-таки себя потребителями услуг государства, и произойдет это не в результате просвещения или необъяснимого роста гражданского самосознания, а от жадности. От естественной потребительской прижимистости, каковая, согласитесь, сильнее, чем какое угодно просвещение и какой угодно рост гражданского самосознания. Профессор экономики Александр Аузан утверждает, что, стоит только гражданам осознать, сколько именно налогов они платят, как услуги российского государства, предоставляемые за эти налоги, немедленно покажутся никуда не годными всякому разумному человеку.

Хорошо поругивать государственные больницы и школы, если платишь только 13 % подоходного налога. В конце концов, за такие копейки чего и ждать от государственных больниц и школ?

Но стоит только напрячь воображение, стоит только представить себе, что за каждого работника каждый законопослушный работодатель платит еще и около 40 % единого социального налога, качество государственных услуг в России начинает представляться оскорбительно низким.

Любой законопослушный работодатель, суля работнику некие деньги, предполагает ведь потратить на этого работника на треть больше. Работодатель говорит работнику: «Сто рублей», и это значит, что собирается платить сто сорок, из которых сорок — это государству, это единый социальный налог: на здравоохранение для нанимаемого работника, на образование для его детей, на его пенсию…

В большинстве стран мира люди сами платят налоги себе на здравоохранение, образование, пенсии, дороги и военные парады, устраиваемые по торжественным случаям. Сами платят и потому требуют от государства, чтобы больницы были хорошими, а парады — недорогими. В России же люди не догадались еще, что сумма их налоговых отчислений приближается к половине зарплаты. Когда догадаются, потребуют и в России качественного государства.

Это самоутверждение граждан в правах мало-помалу осуществляется с переменным успехом то тут то там. То «Синие ведерки» настаивают на том, что нельзя перегораживать дороги, за которые мы платим. То общество автомобилистов исследует качество асфальта, потому что они заплатили за этот асфальт. То защитники химкинского леса кричат, что нельзя вырубать лес, за существование которого заплатили мы. То инвалидные организации исследуют доступность городской среды, потому что их друзья и родственники заплатили уже государству за возможность въехать на инвалидной коляске в кафе или кинотеатр.

Эти попытки случайны, разрозненны, смешны и часто небескорыстны. Но не так ли случайны, смешны, разрозненны и небескорыстны были первые выступления консюмеристов в начале 90-х?

Можно думать, что никакой административной реформы нельзя ожидать в стране, где нет политической конкуренции. Так думать можно, но это неверная мысль: в России есть политическая конкуренция. Нет конкуренции политических партий, зато есть конкуренция министерств, ведомств и промышленных групп. Очень легко себе представить, что люди, которым нельзя поддерживать партию лейбористов, например, и выступать против партии консерваторов, станут поддерживать Минздрав против Минфина или, наоборот, Минфин против Минздрава. К тому же государство и как таковое имеет конкурентов: оно конкурирует, например, с мафией, церковью и заграницей. Если государство будет совсем уж неэффективно, потребители его услуг, то есть граждане, предпочтут нести свои деньги в церковь, к бандитам или в заграничные банки. Отчасти это уже происходит: в Дагестане, например, сделки с недвижимостью визируются мечетями, а в Москве и крупных городах успешные предприниматели выводят деньги свои на зарубежные счета. Государству нужно реформироваться, иначе оно проиграет.

Когда Аузан и Маковецкая рассказывали мне все это, я ухмыльнулся пессимистически, но Аузан парировал:

«Пессимизм, Валерий — это официальная религия нашего народа. Она маскирует стыдливую надежду на светлое будущее. За наивной демократической идеей, между прочим, тоже стоит традиционная русская лень. Хочется одним махом поймать волшебную щуку, устроить демократию, отпустить рынок… И чтобы от этого одного движения все потом наладилось само собой, причем навсегда. — Он помолчал. — Так не получится. Надо работать каждый день, создавать общественные институты, проводить проверки в магазинах, в отделениях милиции и вообще на каждом шагу. Каждый день, всю жизнь, как вы зубы чистите. Нельзя же почистить зубы один раз и ждать, что у вас никогда больше не будет кариеса».

«Да, но…» — перебил я…

Можно же возразить, что нельзя добиться соблюдения своих прав, будь то гражданских или потребительских, в стране, где отсутствует независимая судебная система. Закон о правах потребителей потому и сработал, что потребители пошли в суды. Это верно, но верно и то, что дело Sony, о котором мы рассказывали выше, было выиграно вовсе не в суде, вовсе не потому, что компания боялась суда. Она боялась конкурентов, скандала в прессе и падения продаж.

Можно возразить, что никого ведь не напугаешь медийным скандалом в стране, где нету свободных средств массовой информации. Да, но есть же Интернет.

Хотите возразить, что можно прикрыть и Интернет, как в Северной Корее? Можно прижать к ногтю конкурирующие министерства и ведомства? Можно выстроить по струнке конкурирующие промышленные группы? Можно объявить экстремисткой Светлану Маковецкую с ее проверками отделений милиции и паспортных столов?..

«Можно! — Аузан откинулся в кресле и улыбнулся. — Можно начать тотальные репрессии. Но… Кто станет эти репрессии осуществлять? Милиция? Армия? Сколько понадобится милиционеров и военных, чтобы отключить Интернет, изолировать церковь, мафию и заграницу, объявить экстремистской всякую общественную организацию, контролировать всякого человека, который хочет, чтобы за те налоги, которые мы платим, государство оказывало нам качественные услуги? Сколько денег пришлось бы заплатить всем этим милиционерам и военным? Сколько, если вы хотите, чтобы сто пятьдесят миллионов восставших потребителей согласились жить как в Северной Корее?»

Я молчал. Аузан опять улыбнулся:

«Видите, Валерий, консюмеризм десакрализует все. В том числе государство».

Слова Аузана показались мне справедливыми и обнадеживающими. Я подумал: нас сто пятьдесят миллионов, у нас разные языки, национальности, религии, мораль, политические взгляды, эстетические вкусы, доходы… У кого-то суп жидкий, у кого-то жемчуг мелкий. Нас ничто не объединяет, кроме того, что мы все потребители. Каждый день мы потребляем — кто-то суп, кто-то жемчуг — и каждый день платим.

Есть шанс, что однажды мы доведем эту потребительскую революцию до конца и научимся потреблять последнее, чего потреблять пока не умеем, — государство.