1805

Веймар,

Четверг. 10 января / 29 декабря по с[тарому] с[тилю].

Разные примечательные вещи, которые я видела или слышала

Была сегодня утром у Гете. Видела бюст Минервы, недавно обнаруженной в Веллетри под Римом, французы перевезли ее в Париж[1032]. Статуя была найдена положенной лицом на землю и тщательно прикрытой. Лицо и вся остальная ее часть прекрасно сохранились. Отсутствует рука, которая, по-видимому, держала копье, и несколько пальцев на другой руке. Нос в прекрасном состоянии. По всеобщему мнению, в эпоху начала распространения христианства какие-то поклонники мифологических богов втайне заботливо закопали ее, чтобы сохранить от разрушения. Эта статуя, как и знаменитый бюст Люция Вера[1033], были найдены зарытыми одинаковым способом. Гете сказал, что у древних существовало последовательно несколько способов изображения Минервы. Первым было изображение воинственной богини с занесенным копьем, как у Дедала[1034], затем с ногой, выступающей вперед, и затем, последовательно, в разных угрожающих позах; ее вид вначале вселял лишь страх, затем стал выражать величие, значительность, а затем древние попытались придать ей бо?льшую мягкость[1035]. Некоторые приписывали ей сухость, немецкое слово trосken[1036] лучше передает смысл, sо wie ein M?dgen, die ganz f?r sich ist, und mit keinem was zu schaffen hat[1037]. Статуя или, скорее, бюст, который я сегодня видела, имеет правильные черты лица, но выражение мрачное и безжизненное. Рот мне не кажется красивым, Гете находит, что верхняя губа с правой стороны повреждена, и в самом деле, слева верхняя губа кажется мне более выразительной. Прическа выполнена не слишком тщательно. Шея кажется слишком короткой и полной. Размер всей статуи должен быть колоссальным: на нее должно смотреть снизу, потому что в ином случае ресницы кажутся слишком густыми. Гете считает, что она выполнена между эпохой Перикла и Александра Великого, но до эпохи его отца Филиппа, возможно, во времена Архелая, Короля Македонского…[1038] Он показал мне также две медали эпохи Александра, с двумя изображениями головы Минервы, точнее, Паллады, потому что Минерва – имя римское[1039]. На обратной стороне большой медали изображен двуглавый орел, а на обратной стороне маленькой медали – победа. Наконец, видела витражи, на одном из фрагментов витражей – герб семьи Имхоф[1040]. Рассматривала рисунки, гравюры, эскизы и т. д. Афинская школа Рафаэля[1041], несколько отдельных фигур Афинской школы, фрагмент плафона Сикстинской капеллы, расписанной Микеланджело и изображающий Юдифь, после того как она отсекла голову Олоферну; лицо Юдифи и сопровождающей ее женщины великолепны[1042]. Несколько пейзажей Пуссена, среди которых Бегство в Египет, Полифем и Галатея, Большая дорога[1043] и проч., великолепны. Несколько видов Палермо, гравюра с картины Клода Лоррена, изображающая заход солнца[1044], великолепны. Гравюра со скульптурной группы Кановы Тезей, пронзающий копьем Минотавра[1045], муза трагедии, рисунок Бари[1046], гравированный портрет Виланда, выполненный кем-то, чье имя я забыла. Он прочел нам затем несколько своих стихотворений, в частности свадебную песню[1047], затем другое стихотворение, сюжет которого составляет историю двоих супругов, проживших долгое время вместе и которые оказываются на холме, откуда они обозревают места, где они жили со времен своей молодости, где живут их дети и где они сами живут[1048]. Затем другое стихотворение, в котором любовник думает о своей возлюбленной и отождествляет себя с другим, который приближается к ней и падает наконец к ее ногам[1049]. Другое стихотворение, в котором пастух проходит со своим стадом мимо хижины той, которую он любит, и находит жилище пустым[1050]. Стихи этого стихотворения великолепны, создается ощущение, что видишь проходящие мимо стада; наконец, Баядера[1051].

Пятница

11 января / 30 декабря по с[тарому] с[тилю].

Начала изучать Живописное путешествие Кассаса по Сирии, Палестине, Финикии и Египту[1052].

Понедельник

14/2 января по с[тарому] с[тилю].

Герцог принес мне две карты Швейцарии[1053]; 1-я – Вид долины Шамони Монблана и примыкающих к ней гор Высокой Фосини в Савойе[1054], на ней указан путь, по которому прошел в августе 1787 года профессор Соссюр[1055], чтобы достичь знаменитой вершины Монблана, которая до того считалась неприступной: напечатана в 1790 году Христианом фон Мехелем[1056]. 2-я – Вид самой высокой части центральной Швейцарии, срисован с рельефного макета генерал-лейтенанта Пфиффера[1057]. Макет отображает местность площадью более двухсот квадратных лье; длина его 20 футов, а высота 12.

Вторник

15/3 января по с[тарому] с[тилю].

В путешествии Кассаса обратила внимание на гроб Захарии[1058], которого считают сыном Великого Понтифика Иоада. Заботы Афинаиды, дочери софиста Леонтия, которая, приняв христианство, получила имя Евдокии, об украшении Иерусалима[1059]. Она вышла замуж за Феодосия Второго[1060]. В 439 году она прибыла в Иерусалим. Ее писания, согласно Кассасу, являют собой метафразу пророчеств Захарии, автор полагает, что это сделала она, потому что незадолго до того в ее могиле были найдены реликвии Захарии. Прочитала в этом же сочинении с интересом о том, что ныне доказано существование пальмирского языка: буквы его известны, но идиоматика, согласно Кассасу, еще не ясна[1061]. Обратила также внимание на рисунок обелиска, называемого Матария, потому что он находится подле деревни, «известной под названием Матария[1062], поселение само по себе малозначительное, но известное с давних пор по описаниям путешественников». Этот обелиск был создан до отступления Нильских вод. Нигде в окрестностях Матарии нет пахучей глины. Нельзя сомневаться, чтобы этот обелиск не был из числа тех, которые украшали когда-то так называемый город солнца, Гелиополис, руины которого можно еще увидеть там, где он некогда существовал[1063]. Пифагор, Геродот, Платон там учились. Евдокс[1064] учился в Гелиополисе, и жрецы этого города сохраняли с религиозным рвением обсерваторию, где Евдокс рассчитывал некоторые движения небесных тел, тайны, которые позволили ему реформировать год. С удовольствием рассматривала гравюру с изображением кедрового леса горы Ливан.

Суббота

26/14 по с[тарому] с[тилю].

Гете был у меня, и мы разговаривали о доспехах Герцога Бернхарда[1065] и вообще о древних доспехах. Я сказала ему, что не смогла надеть на себя шлем от доспехов Герцога, хотя как женщина должна была бы иметь голову пропорционально более маленькую, чем он, и что, с другой стороны, его перчатки пришлись мне как раз впору. Гете мне заметил, что во всех предметах, которые отражают рост людей в древности и рост наших предков, мы находим всегда очень маленькую голову, в то время как плечи и вообще все тело свидетельствуют о мощном телосложении. Затем, говоря о весе доспехов, он привел исторический факт, что во время Вормского сражения, где был убит император Альбрехт[1066], часть рыцарей погибли в бою, другие же – под тяжестью собственных доспехов. Затем Гете прочел романс Бюргера Ленора[1067], Пловца Шиллера[1068], стихотворение Фульский король собственного сочинения[1069]. Затем Гете рассказал мне о витражах, которые использовали раньше, он мне объяснил процесс, благодаря которому, в самом начале открытия цветного стекла, рисунок одного цвета наносился на другой; он обещал показать мне образцы витражей с начала возникновения этого искусства и до момента, когда оно достигло совершенства[1070].

Март. Видела этой зимой большую картину Клода Лорена, принадлежащую профессору Тишбейну из Лейпцига, на которой изображен заход солнца и морской пейзаж[1071]. Здания и архитектура на левой стороне картины едва просматриваются, вообще создается впечатление, что эта картина сильно повреждена. Корабль кажется освещенным с двух сторон: поскольку мачты и паруса, надутые ветром, закрывают и прячут от глаз зрителя солнце, отражение его лучей в воде можно увидеть лишь по обе стороны корабля. Воздушная перспектива восхитительна. Картина почитается весьма оригинальной.

Видела другую картину, прибывшую из Дрездена, так называемый Корреджо, на которой изображено обручение св. Екатерины Сиенской, она показалась мне чрезвычайно плохой, и знатоки утверждают, что это плохая копия[1072]. В глубине картины можно увидеть мученичество св. Екатерины, а еще дальше – мученичество св. Себастьяна. Эти фигуры такие маленькие, что они едва различимы, и по сравнению с теми, что находятся на переднем плане картины, а именно с Богоматерью, младенцем Иисусом, святой Екатериной и св. Себастьяном, диспропорция настолько разительна, что трудно себе представить, чтобы столь большой художник мог совершить подобную ошибку. К тому же рисунок туловища, рук и ног, фигура Спасителя содержат в себе много графических погрешностей. На заднем плане изображен пейзаж, а далее сцены истязаний, можно сказать, что они выписаны неплохо, именно поэтому считалось, что это копия, поскольку итальянские мастера чаще пренебрегали задним планом, сосредоточиваясь лишь на основных персонажах; это можно, например, увидеть на большой картине «Отцы» Гвидо, которая находится в галерее Эрмитажа в Петербурге[1073]. Цветовая гамма, выбранная для изображения лиц в так называемом Корреджо, не кажется мне удачной. –

8/24 февраля (по с[тарому] с[тилю].)

Познакомилась с господином Христианом фон Мехелем из Базеля[1074], тем самым, который опубликовал две карты долины Шамони и вид центральной части Швейцарии, о которых я писала в этом дневнике. Он был очень дружен с Лафатером[1075], знал Гесснера[1076] и т. д. Он показал нам швейцарские костюмы, нарисованные и гравированные им в цвете[1077], они очаровательны, затем различные костюмы ландграфства Баден, Эльзас и т. д., четыре портрета с натуры крестьянок этих местностей, трудно сказать, какой из них можно отдать предпочтение, гравюру под названием Три грации, на которой изображены три дочери пастора швейцарской деревни, гравюру с изображением трех Вакхов, или трех крестьян, и т. д. А также гравюру с изображением знаменитого Крестьянина, горского лекаря, известного под именем Шуппах[1078], те, кто его видел, подтверждают сходство, гравюру с изображением знаменитого памятника, воздвигнутого жене и ребенку пастора; жена умерла очень молодой от родов накануне Пасхи[1079]. Портрет Лафатера, Гесснера, его собственный портрет. Полихромные виды Базеля, Берна, Лозанны, дьявольского моста и т. д. Старинные костюмы XVI века воинов, рыцарей, швейцарских дам, принадлежавших различным сословиям. Гравюрный лист, на котором изображен крестьянин, удрученный последними волнениями, опустошившими Швейцарию, его состояние иллюстрируют слова молитвы Отче наш иже еси на небесах, и т. д. Рисунок отпечатан бистром[1080] и для меня не нов, я видела его однажды вечером в Гатчине прошлой осенью. Другой гравюрный лист под названием «Материнская нежность»[1081]. Новая карта всей Швейцарии, разделенной на 19 кантонов. Подлинный молитвенник, которым пользовался Мартин Лютер, отпечатанный в 1522 году, за 8 лет до Реформации. Орфография этой книги, написанной по-немецки, весьма примечательна. Шиллер сказал господину фон Мехелю, что он был поражен отличием этой орфографии от орфографии немецкой Библии[1082]. Господин фон Мехель прочитал нам затем стихи, написанные на старонемецком языке; они очаровательны и исполнены наивности. Он показал мне итальянскую загадку на букву W и стихотворение также на итальянском языке, называющееся Amore Pittore. Последнее очаровательно, но я не знаю, кто его автор[1083]. Затем в разговоре с Шиллером[1084] господин фон Мехель рассказал, каким образом Лафатер начал изучать различные градации строения черепа, начиная с головы лягушки и кончая Аполлоном Бельведерским[1085]. Он рассказал, как Лафатер пришел однажды к нему в Базеле, чтобы удостовериться, что его «Физиогномика» продается так, как он того хотел, но, удостоверившись в обратном, принялся за дело и уговорил господина фон Мехеля нарисовать это постепенное развитие прямо у него на глазах. [Я прилагаю здесь стихи, написанные Лафатером для господина фон Мехеля, которые должны были быть помещены под Лафатеровым портретом[1086].]

9/25 февраля по с[тарому] с[тилю].

Господин фон Мехель снова показывал гравюры, некоторые из них выполнены на мраморе, раскрашенная гравюра с изображением семейства Томаса Мора, английского канцлера, по картине Гольбейна[1087]. Другая с изображением портрета Герцогини Ангулемской, дочери Людовика XVI[1088], виды Фирвальдштетского озера[1089], Женевского озера, Шильонского замка и т. д. Портрет генерала Пфиффера, работающего над изготовлением рельефа. Петрографическая карта швейцарских гор, кольцо с эмалью по натюрморту с цветами Ван-Хейдена[1090]. Раскрашенная гравюра по картине Гольбейна, на которой изображен фламандский негоциант по имени, если я не ошибаюсь, Гисце[1091].

Апрель

14/26

Видела у князя Федора Галицина[1092] картину Рафаэля с изображением Богоматери и младенца Христа, который держит веточку гвоздики; картина эта восхитительна[1093]. Изображение младенца совершенно и нравится мне больше, чем фигура Богоматери. Видела этой зимой картину, которая находится в собрании Принца; она принадлежит кисти Шарри<?>, и на ней изображено прибытие в Париж гонца, который принес известие о выздоровлении Людовика XV в Меце. Эта картина очаровательна своими подробностями.

Видела в Лейпциге кабинет банкира Лёра[1094]: множество картин итальянской школы, среди них полотно Тициана, на котором изображена Венера, а рядом амур, зачерпывающий воду из источника[1095], св. Себастьян Гвидо. Тело его пронзают стрелы[1096]. Св. Магдалина Корреджо, восхитительная картина, но которая более походит на принадлежащую фламандской школе. Видела также в Лейпциге кабинет гравированных камней, принадлежавших Герцогу Моденскому[1097]. Восхищение в особенности вызывают сами камни, считается, что подобных им вообще не найти. Голова Юпитера, но в еще большей степени голова Фоциона показались мне восхитительными. Фоцион изображен в три четверти, выражение его замечательно, а работа само совершенство. Между тем уверяют, что это всего лишь Средние века.

У моего мужа есть в его покоях в Веймаре большое и красивое полотно Менгса, на котором изображен Винкельман, облокотившийся на книги[1098]. Это красивая вещь.

Была в июне 1805 года в Вартбурге, старом замке в горах близ Эйзенаха[1099]. Восхищалась прекрасным видом, видела комнату Лютера, где находится его портрет[1100] и то знаменитое чернильное пятно, которое образовалось, когда он кидал в стену свою чернильницу, сражаясь с чертом, как говорят, с ним спорившим[1101]. Видела арсенал, так называемую оружейную комнату[1102], в которой обнаружила: 1) доспехи Кунца фон Кауффунгена[1103], 2) доспехи двух Принцев, Эрнста и Альбрехта[1104], 3) доспехи папы Юлия II. Я не понимаю, каким образом последние попали в Вартбург, и все время хотела спросить об этом у Гете. Была в часовне Вартбурга и нашла там в Stammbuch[1105], в котором оставляли свои записи путешествующие и любопытствующие, имя своей гувернантки мадемуазель де Мазеле[1106], которая была здесь со своим братом осенью 1804 года по пути из России в Швейцарию. Видела подле Эйхенаха вал, называющийся картезианским; здесь похоронен последний Принц, на его могиле посажены две туи или Lebensb?ume, первые, которые я видела в своей жизни. [Видела в Веймаре очень красивые гобелены, печатное описание которых я прилагаю.]

Была в сентябре 1805 года в здешней библиотеке в Веймаре[1107]. Она содержит 70 м томов, не считая рукописей; среди прочего здесь находится собрание альбомов Stammb?cher, купленных в Швабии, чрезвычайно интересных. Познакомилась этим летом с господином Якоби[1108], фон Цахом[1109], Остерманом[1110], фон Тюммелем[1111]. Видела д[октора] Галля[1112], слушала изложение его учения о черепах: я наблюдала, как он рассекает черепную коробку, точнее, раскрывает ее в соответствии со своим методом, который заключается в том, чтобы заставить вытечь мозг, который есть не что иное, как сморщенная кожа; делает он это инструментом с тупым концом или же пальцами. До сих пор доктора вскрывали его всегда, разрезая по горизонтали, всегда полосами; а Галль говорит: «Разрезая, я разрушаю, и вот почему мой метод предпочтительнее». Лучшее, что напечатано о системе Галля, находится в номере медицинского журнала, издаваемого Гуфеландом в Берлине[1113].

Познакомилась в январе 1806 года с Гуфеландом из Берлина, с господином Гумбольдтом[1114].

Видела в Потсдаме картинную галерею, здание великолепно, что касается картин, то некоторые из них на какое-то время привлекли мое внимание, но затем впечатление от них быстро стерлось.

Прилагаю здесь письмо покойного Шиллера к одному из своих друзей детства[1115]. Видела в марте 1806 года портрет Шиллера кисти Тишбейна[1116]. Он на нем хорошо узнаваем, и все же выражение его лица иное.

Я вкладываю сюда портрет Виланда, нарисованный профессором Ребергом из Ганновера, который был здесь проездом на пути из России в Рим[1117]. Он показал мне много гравюр и рисунков, понравившихся мне гораздо больше, чем его картины, которые я видела в России. Моя матушка купила у него картину с изображением Антигоны и Эдипа: голова Эдипа выполнена прекрасно[1118]. Среди его рисунков на меня произвел приятное впечатление рисунок с изображением Амура, укушенного пчелой, Амур и Вакх, изготавливающие вино; выражение лица короля Лира очень удачно схвачено. Он был здесь в Веймаре весной, даже, кажется, в мае месяце 1805 года.

Познакомилась этим летом с майором Шварцем, который проживает ныне у Графа Фриза в Вене[1119], он был, если я не ошибаюсь, гувернером Принцев Нойвидов[1120] и известен своим путешествием по Сирии, Палестине и Египту. Он мне среди прочего сказал, что трудно, даже почти невозможно вволю рассматривать пирамиды, поскольку все время находишься в страхе от возможного нападения арабов-бедуинов или арабов пустыни.

Видела в Берлине Г[ерцога] Брауншвейгского[1121].

Видела в Берлине г[осподина] Мёллендорфа[1122].

Познакомилась во Франкфурте на Одере в 1805 году с покойным Г[ерцогом] Брауншвейг-Эльсским, умершим в Веймаре в октябре 1806 года[1123].

Видела в Берлине г[осподина] Харденберга, министра кабинета Е[го] В[еличества] Прусского, известного своей твердостью в нынешних обстоятельствах[1124]. Я оказалась в одной комнате с г[осподином] Хаугвицем[1125], министром при том же дворе, известным своими связями с Францией, но я его вовсе не заметила. Видела Гр[афа] Шуленбург-Кенерт, посланного Королем овладеть Ганновером[1126].

Видела на пасхальной ярмарке в Лейпциге в 1805 году г[осподина] Беттигера, который ныне находится в Дрездене, ранее преподававшего в гимназии в Веймаре, автора романа «Сабина, или утренние часы Римской дамы»[1127].

Видела в Берлине капельмейстера Рейхардта, известного своими «Письмами о Париже»[1128]. –

Видела игру Иффланда[1129] в Берлине, он мне понравился больше в комическом амплуа, чем в трагическом, он вносит в игру много силы и порывистости. –

Познакомилась в июне 1805 года с г[осподином] Гриммом, столь известным своими связями со многими литераторами в Париже и за пределами Франции, о нем в своей «Исповеди» пишет Руссо[1130].

Видела в Лейпциге осенью 1804 года художника Тишбейна, я нахожу, что у него несколько слабый колорит; в Лейпциге есть несколько приятных его работ; он несколько раз писал мой портрет[1131].

Видела в Веймаре скульптора Тика, брата поэта[1132]. –

Слушала в Веймаре игру знаменитого флейтиста, слепого Дюлона[1133], он восхитителен. –

Видела в Веймаре Принца Гогенлоэ-Ингельфинген[1134], генерала на прусской службе и очень уважаемого капитана. При этом говорят, что он еще и очень славный человек, Герцог во всяком случае очень к нему привязан. –

Видела в Веймаре Принца Луи-Фердинанда[1135]; все выдает в нем гениальную натуру; военные любят его как хорошего генерала: у него способности ко всему, за что он ни берется, он отличный музыкант и вообще очень остроумен. Когда он хочет показаться любезным, то это ему в совершенстве удается. –

Видела в Вильгельмстале поэта Фосса[1136], автора «Луизы»; у него внешность самая простая, костюм крестьянина, манеры спокойные, абсолютно ничего изысканного, но физиономия у него выразительная, я нахожу в его наружности нечто почтенное. – Он говорит хорошо, и разговор его представляет интерес.

Воскресенье. 20/8 апреля

1806

Разные примечательные вещи, которые я слышала

Я была прошлой осенью у Гете на завтраке, где, как я вспоминаю, он показывал мне разные медали; среди них – медаль с изображением маршала Тривульцио[1137] и другие, содержание которых я, к сожалению, забыла. Я также помню, что на обороте одной из этих медалей были изображены цветы, которые, казалось, падали с неба, а также животные; еще в нижней части было изображено нечто, напоминающее пушку, во всем можно было усмотреть крайнюю тщательность.

С тех пор я не раз слышала, как Гете рассуждает о магнетизме, о многих предметах экспериментальной физики, таких как электричество, сила сцепления, однако состояние моего здоровья, путешествия и другие обстоятельства[1138] не позволяли мне присутствовать столь часто, как я бы того хотела и была бы должна, на этих своеобразных лекциях[1139]. Я была более прилежной на занятиях о происхождении цвета, которые проводил Гете[1140]. Вот самое примечательное из того, о чем он рассказывал, объясняя происхождение желтого и синего цвета. Когда мы смотрим через призматическое стекло на черно-белый предмет и если мы смотрим на него таким образом, что его белая часть оказывается над черной или наоборот, мы замечаем, что то, что находится наверху другого предмета, белого или черного, как будто понижено по отношению к предмету, помещенному внизу. Гете использует термин verr?ckt[1141], чтобы объяснить это явление. Когда белый цвет оказывается смещенным, пониженным в сторону черного, тогда в месте соединения обоих цветов становится заметным желтый цвет. Когда же, наоборот, черный вытягивается, повышается до белого, в таком случае появляется голубой цвет. Явление это весьма примечательно. Красный цвет является всего лишь более высокой ступенью усиленного желтого цвета; а красный цвет, соприкасаясь с синим, дает фиолетовый; и вот что составляет это прекрасное соцветие радуги.

Зеленый цвет есть сочетание синего и желтого и т. д.[1142] Гете рассказывал об изобретении очков; он говорил, что Нерон, у которого было плохое зрение, смотрел на бои гладиаторов в цирке через изумруд, которому природой, в большей степени, чем искусством, даровано свойство увеличивать предметы. Монах Бэкон был первым, кто изобрел очки, которые водружались на нос[1143]. После того прошло несколько веков, в течение которых это открытие вовсе не было использовано, и лишь в XVI веке, если я не ошибаюсь, оно стало повсюду внедряться. Галилей первым воспользовался стеклянными трубками для наблюдения за небесными светилами[1144], Ньютон их усовершенствовал[1145]. Доллонд первым создал ахроматические стекла, в которых предметы не имели цветов радуги, обычно окружающих предмет, если на него смотреть через простое стекло, вставленное в очки[1146]. Эйлер, еще до того, как было сделано открытие ахроматического стекла, спешил избавиться от цветовой радуги: мне кажется, он в этом преуспел, и, лишь желая доказать его неправоту, Доллонд открыл, что Эйлер был прав, поскольку в результате получились ахроматические стекла[1147].

Гете, говоря о явлении ахроматизма[1148], сказал, что преломление лучей не является одинаковым для разных цветов, что цвета зависят от массы стекла, и, в сущности, то, что мы называем ахроматическими очками, является таковым потому, что стекло там очень тонкое; в особенности очки обладают ахроматическими свойствами в фокусе, потому что вещество там тоньше, чем по краям. Было замечено, что появление цветов зависит от качества стекла. Стекла, в состав которых добавляется щелочь, в меньшей степени имеют цветные края, чем те, в которых щелочь отсутствует и где, наоборот, употребляется кислота. Таким образом и тем самым появление цветов связано с химией. Гете показал нам инструмент, используя который Доллонд сумел убедиться, что абстрагирование цветов возможно: инструмент представляет собой три стеклянные призмы, расположенные таким образом, что две первые накладываются одна на другую, создавая параллелограмм; цвета в них все еще появляются, но как только к ним добавляется третья призма, предметы оказываются обесцвеченными, насколько это вообще возможно. Это кажется противоречащим тому, о чем я только что говорила, что появление цветов во многом зависит от массы стекла. Я не могу себе объяснить этого иначе, как тем, что Доллонд заметил одновременно, что вещества, добавленные в массу стекла, являются основной причиной появления цветов и их исчезновения. Я когда-то видела в Петербурге человека, имевшего цветной клавесин; он однажды, помимо всего прочего, продемонстрировал нам нечто, всех глубоко поразившее, что было воспринято как замечательное явление, демонстрирующее взаимосвязь музыкальных тонов и геометрии. У этого человека была круглая пластина из довольно плотного стекла, он насыпал на нее очень мелкую мраморную стружку и затем смычком проводил по краю пластины, извлекая из нее звук; если звук был верный, стружка принимала на пластине или диске чрезвычайно правильную геометрическую фигуру; если же звук был фальшивый, это сразу становилось заметно по фигуре, которая теряла правильность очертаний[1149]. Гете возразил мне, что невозможно доказать, что на самом деле за всем этим скрывалось, но что это явление легко продуцируется, если применить немного ловкости, и что он сам хотел мне его показать: все это зависит от способа вибрации стеклянной пластины в тот момент, когда смычок извлекает из нее звук; от вибрации, распространяющейся внутри и на поверхности пластины, возникает правильная фигура, манера держать в руках пластину также играет здесь большую роль.

Была в среду 23/11 апреля у Гете. Он нам рассказывал о естественных проявлениях цветов радуги, проявлениях, которые называют физическими[1150], они возникают сами и их невозможно объяснить. Среди них те, которые образуются при очень сильном давлении одного куска зеркального стекла на другой; примерами тому являются некоторые минералогические породы, как спат, свинец, тальк и др. Есть и такие проявления цвета, которые объясняются тепловым воздействием: например, при нагревании кусочков полированной стали на раннем этапе нагревания металл становится желтым, когда нагревание усиливается, цвет становится коричневатым и переходит в синий, смешанный с частицами фиолетового; чем больше жар, тем более цвет становится темно-синим, свободным от фиолетового; последняя стадия жара, напротив, придает металлу нежно-голубой оттенок[1151]. Мы и сейчас имеем примеры этих физических цветов в мыльных пузырях, в некоторых жидких телах, когда они приходят в соприкосновение друг с другом, это можно увидеть, если опустить в жидкий гудрон палку и потом дотронуться ею до поверхности царской водки.

Гете рассказывал нам в среду 30/18 апреля о происхождении белого цвета; обычно говорят, что белый цвет есть пучок других цветов, он, правда, об этом ничего не сказал, но я собираюсь его о том спросить[1152]. Он дал нам заметить, что все тяготеет к белому, и особенно к прозрачности, и что белый цвет есть не что иное, как eine vollendete Tr?be, это его собственные слова[1153]; он доказал это, наливая в воду мыльный спирт до тех пор, пока сквозь воду невозможно было более различить ни черное, ни белое; вода при этом стала снежной белизны. Вначале она окрашивала предметы, когда на них смотрели через нее, например, черный цвет становился синим; по мере того как Гете добавлял мыльный спирт, белый цвет густел. Греки называли прозрачный черный цвет Rauch-topas[1154], orphinon[1155]. Первичное проявление черного цвета представляет нам сгоревший уголь[1156].

Гете рассказал нам в среду 7 мая / 25 апреля о разных опытах по проявлению цветов посредством стеклянных призм, а также призм, наполненных водой. Согласно его теории, существует лишь два примитивных цвета, синий и желтый: красный цвет возникает от смешения темно-синего и темно-желтого цветов. Когда предмет рассматривается в выпуклом зеркале, можно заметить, что за пределами фокуса стекла он окрашен в обратной последовательности по отношению к тому, как он был окрашен внутри. Под словом окрашен я подразумеваю грани цветов.

Гете доказал нам несколькими химическими опытами в среду 2/14 мая прогрессивную последовательность желтого и синего цветов и то, что они объединяются в своей тенденции к красному цвету. Говоря об общей тенденции всех предметов более или менее к белому и в особенности к прозрачному, Гете сказал, что, даже говоря о Небесном Иерусалиме[1157], мы всегда представляем его себе прозрачным.

В среду 9/21 мая Гете продолжил показывать нам путем опытов и химических соединений способ быстрого продуцирования цветов[1158]. Среди прочего он применил этот способ в особенности к зеленому цвету, говоря, что последний может появиться без предварительного, так сказать, и предшествующего смешения желтого и синего цветов. Он привел нам тому пример симпатических чернил[1159] и т. д. Также он продемонстрировал нам несколько способов обесцвечивания предметов, как, например, тюльпанов, которые он совершенно обесцветил, погрузив в винный уксус[1160].

В среду 16/28 мая Гете нам объяснил, каким образом древние окрашивали в пурпур: это был сок ракушки, которая и сама имеет очень красивый цвет[1161]. Пурпур в древности был не тем, чем мы сейчас его считаем; их пурпурный цвет был своего рода темно-фиолетовым, тяготеющим к черному. Впоследствии и во времена Византийской империи лишь императорам разрешалось его использовать, а так как, по словам Гете, императоров было немного, искусство окрашивания тканей в пурпурный цвет пришло в упадок. Господин фон Ридезель, известный своими путешествиями, проезжая по Италии, нашел, кажется, в окрестностях Тренто коллекцию раковин, которые, как ему показалось, были теми самыми, которыми древние пользовались для получения пурпурного цвета[1162]. Ученый Реомюр нашел во Франции на морском побережье раковины, показавшиеся ему того же рода; он начал с того, что попытался окрасить белый муслин в желтый цвет, и на воздухе эта желтая краска превратилась в пурпурную[1163]. Гете продемонстрировал нам, что белый цвет не является пучком всех других цветов, как это ранее считалось, и он нам это доказал посредством одного из этих маленьких цветных колес, которые очень быстро вращаются; по-немецки эти колеса называются [ – ][1164]

Когда механизм находится в движении, глаз замечает лишь серый цвет, появляющийся там, где сверкали краски, когда колесо было в спокойном состоянии: этот серый цвет отчетливо выделяется на белом круге, который расположен вокруг центра оси колеса, как будто нарочно выполненный. Гете рассказал нам по этому поводу смешной анекдот: он поведал, что когда однажды пришел в пансион или какое-то воспитательное учреждение, то учитель, который преподавал там физику, сказал, что знает, что он, Гете, в своем учении о цветах отрицает, будто белый цвет есть пучок остальных цветов. Гете ответил, что на самом деле он придерживался несколько иного мнения, но учителю достаточно было бы ему доказать, что он не прав. Тогда учитель физики пошел за своим цветным колесом и, начав его вращать, позвал одного из учеников своего класса, еще совсем юного, и спросил, какой цвет тот видит. Ребенок отвечал: серый; учитель рассердился и сказал: ты разве уже забыл, чему я тебя учил?

В среду 23 мая / 4 июня Гете продолжил рассказывать нам о происхождении цветов; он сказал, что не только всякий цвет более темен, чем белый, но что еще необходим свет, иными словами, день, чтобы цвет проявился. Он доказал нам это разными способами: на кусочках лезвия, на красном вине и т. д. Затем он показал нам цвета, называемые физиологическими[1165] (не знаю, откуда происходит это название), которые появляются по краям von einer vollges?ttigten Farbe[1166]; среди прочего он предложил в качестве примера стеклянные призмы, в которых, как известно, цвета появляются вокруг или возле предметов[1167]: он нам сказал, что часто дневной свет необходим, чтобы окрасить предметы, тому свидетельство перья многих птиц, например лори; если подуть на их грудку, то место, где перья расходятся и где они прикреплены к коже, гораздо менее расцвечено, чем остальные части перьев, находящиеся все время на воздухе. Но здесь мне кажется, что чтобы убедиться в этом, следовало бы оставить на длительное время несколько перьев на воздухе и посмотреть затем, окрашивается ли место, где они раньше были прикреплены к коже, столь же сильно, как и остальные части. Гете рассказал нам о том металлическом блеске, который обволакивает перья и разные другие предметы, как, например, фаянс, в такой степени, что неразличимым становится цвет, находящийся вне этого металлического блеска: красный цвет, называемый мадридским, тому доказательство.

В среду 30 мая / 11 июня: Гете в последний раз нам говорил о цветах, он напомнил нам, что все они являются промежуточными ступенями между белым и черным. Говоря о том эффекте, который они производят, и о влиянии, которое они оказывают на нас, он привел довольно забавный анекдот. Вот он: «Один господин (я не знаю его имени, но это был француз) заметил, что тон его бесед с г-жой N. N. изменился с тех пор, как она обставила свою прежнюю синюю комнату малиновой мебелью»[1168]. Говоря о синем цвете, он заметил, что своей тенденцией и своей близостью к черному цвету синий не удовлетворяет потребностям нашей души и нашего зрения, в отличие от желтого, который сохраняет в себе следы солнечного сияния.

1806 и 1807.

Вторник

10/22 апреля

Разные примечательные вещи, которые я слышала.

Гете, говоря о воспитании, сказал однажды, что пытался никогда не читать нравоучения детям, в особенности никогда не излагать им сухие максимы. Что, гуляя с ними в лугах или полях, он давал им играть в мяч или ветвями деревьев, как им вздумается. Но чтобы дать им понять, что необходимо уважать чужую собственность и не играть в ограниченном пространстве с той же свободой, с какой играют там, где помех не существует, ведя их играть в сад, он им говорил: «Дети, сейчас мы находимся в ограниченном пространстве, это не то, что в поле». И тогда дети становились осторожными. Я возразила ему: «Разве нет способа дать почувствовать детям, даже в самом нежном возрасте, через их привязанность к тому, что им принадлежит, что нужно уважать также и то, что принадлежит другим», вспомнив при этом эпизод из одного немецкого романа, точнее, некоего воспитательного трактата (произведение, которое мне очень понравилось, но название его я, к сожалению, забыла), где этот прием был употреблен. Гете мне сказал, что он не считает, что этот прием может быть использован с совсем маленькими детьми, потому что данное суждение предполагает необходимость нравоучения, превосходящего возможности их разумения. Мне же показалось очень простой идея внушить детям эти принципы незаметно и почти с рождения!

Гете говорил об общественной жизни и о принципах, управляющих людьми: «Никогда нельзя демонстрировать способы, посредством которых ведешь себя в обществе, само поведение должно их демонстрировать».

Он рассказывал о канонаде в Вальми, свидетелем которой он был, и описывал то, что обычно называется das Каnonenfieber[1169]; он сказал, что смог понять ее природу, поскольку, не имея ни призвания к военному делу, ни положения в армии, дважды возвращался, чтобы испытать ее, и что в первый раз земля дрожала от звука пушечных снарядов и люди падали вокруг него, и ему казалось, что он испытал вышеозначенное чувство. Но, вернувшись специально во второй раз, чтобы посмотреть, испытает ли он это чувство еще раз, он убедился, что привычка, которая у него, видимо, появилась, уменьшила впечатление. Во время канонады в Вальми было сделано не менее 10 тысяч пушечных выстрелов.

Гете показал мне стекла, имеющие форму продолговатых зерен, они трех цветов, их продают обычно в Турции и почти во всех странах Леванта[1170]; их особенность в том, что они бывают трех цветов: венецианцы умеют их изготовлять; считается даже, что их изобрели древние финикийцы[1171].

Гете показал мне то, что в ботанике называется Ерidendrion и растет на деревьях; птицы переносят его иногда с одного дерева на другое и сами являются причиной его появления: это род болезни деревьев, в здешних краях она менее распространена, чем, например, на Рейне.

Гете однажды сказал, что древние не имели представления о том, что еcть удобство жилища; и что он уверен, что последний пивовар или же ремесленник живет в отношении комфорта лучше, чем жил когда-то император Август.

Говоря о двойственном чувстве, которое часто испытываешь, этом за и против, которое ощущаешь внутри себя, он сказал, что подобное колебание и есть то, что делает человека интересным, поскольку позволяет другому к нему привязаться; в то время как холодное существо, коему это чувство незнакомо и которое замкнуто в самом себе и для себя самого, не представляет такого же интереса. Он добавил, что самая большая мудрость, которой можно достичь, – это умение испытывать двойственность, не испытывая при том неудобства[1172].

В субботу 3 мая Гете читал у меня ряд романсов Гердера, которые составляют историю Сида: это перевод или подражание с испанского[1173]. Гете отметил изящество и совершенство испанских поэм, которое отличает почти все их произведения: эта тщательность обработки составляет полный контраст с довольно варварскими нравами, примеры которых мы встречаем в самих же поэмах.

В субботу 10 мая Гете читал у меня вторую Аbtheilung[1174] гердеровского «Сида»: эпизод, где донна Уракка просит Сида удалиться и никогда более не появляться у нее в Саморе[1175]. Гете считает, что эпизод совершенен сам по себе, он добавил, что, должно быть, он хорошо переведен, хотя он и не знает испанского оригинала.

В субботу 12/24 мая Гете читал у меня романсы, повествующие о Сиде, отправляющемся в Валенсию. И снова великолепно; Гете нам заметил, что каждый персонаж остается здесь верным самому себе, так что находишь, что каждый прав по-своему. Гете сказал, что это самое большое доказательство истинности и верности характера. Эпизод, где Сид дает урок храбрости так называемому Маrtin Pel?ez, очарователен[1176]. В нем есть особая тонкость. Эпизод, где Сид посылает ключи городов и за?мков, отбитых им у мавров, королю Альфонсу, а также прибытие и речь его посланников при дворе короля замечателен[1177]. Гете, после того как он прочитал эпизод, где Альвар Фанез твердо и выразительно, без малейших ухищрений, докладывает королю слова Сида, между прочим заметил: мастерство поэта должно было быть здесь весьма велико, поскольку он всего лишь удовольствовался тем, что дал нам додумать, что сказал также посланный Сидом известный своим даром красноречия и убеждения Антуан Линез, который должен был говорить с королем Альфонсом после того, как Альвар Фанез закончил свою резкую речь. Менее искусный поэт передал бы еще и речь Антуана Линеза, но насколько эффект от того был бы снижен.

Гете сказал, завтракая у меня в среду, когда обычно подают выпечку, называемую Кrapfel[1178], что в те времена, когда он учился в Лейпциге, эти самые Кrapfel, которые, как он помнит, хозяин соседней булочной выпекал отменно, были причиной его отсутствия на занятиях, кажется, по философии или, во всяком случае, на одном из его учебных занятий: он добавил, что даже описал это, так это его поразило[1179].

В субботу 19/31 мая Гете читал у меня окончание истории о Сиде; в прочитанном в тот день отрывке речь шла о его победе в Валенсии, о его дочерях, оставленных мужьями, о последних минутах Сида и его смерти. Последние его минуты восхитительны, мы все были растроганы, и Гете больше всех. Он сказал, что больше всего его трогает этот особый род радости, просветления, любезности, который, по воле автора, господствует в рассказе мавров, чье выражение обычно мрачно и печально. Когда Сид просит увидеться со своим верным Бабьекой, своим конем, своим верным товарищем, невозможно передать чувства, которые испытываешь[1180].

Гете рассказывал о своем путешествии в Сицилию, своем пребывании в Катании, Палермо и о мавританской постройке в Палермо, она уникальна во всей Италии[1181]. Я спросила, был ли он в Мессине, он сказал, что был, но что город полностью разрушен землетрясением 1783 года. Он добавил, что способ строить был одной из основных причин, почему здания столь сильно пострадали, доказательством тому служат внешние стены и фасады домов, которые уцелели, в то время как все, что находилось за этой первой стеной, было разрушено. Необходимо было использовать иной способ строительства, углубляя фундаменты домов значительно больше, чем это делается обычно. Гете сказал, что некто высказал по поводу землетрясений мысль, которая ему очень понравилась: известно, что электричество заметно участвует в этих подземных толчках. Человек, о котором идет речь, предположил, что землетрясение вызывает в различных веществах, как, например, в извести домов, в цементе, длительное дробление: оно играет роль абсорбента, лишая предметы устойчивости и приводя к разрушению.

Когда министр Хаугвиц в апреле 1806 года проезжал через Веймар, возвращаясь из Парижа в Берлин, и его карету остановили, чтобы сменить лошадей, министр, который, судя по всему, боялся, чтобы его не увидели, спрыгнул с подножки кареты и, увидев молоденькую девушку, попросил указать ему дорогу на Лейпциг, что та и сделала; он вышел из города пешком и направился в сторону Лейпцига. Но когда он проходил мимо ярмарки, его узнали, и таким образом эта история получила огласку[1182].

Г-жа фон Кеттенбург из Байройта рассказывала, что когда Бернадот приехал в Ансбах, то проходя мимо портрета Фридриха Великого, он сказал: «О, если бы ты еще был жив, меня бы здесь не было!»[1183] Такая же точно история произошла [ – ]

Когда Король Пруссии подписывал в марте или апреле 1806 года союзническое соглашение с Францией[1184], в тот самый момент, когда Король держал перо, статуя Беллоны, находившаяся на верхней части фасада Арсенала напротив Королевского дворца в Берлине, оторвалась, и голова статуи, упав на мостовую, разбилась на тысячу мелких осколков. Это происшествие произвело сильное впечатление.

В сентябре 1806 года однажды вечером я оказалась в Тифурте в то же самое время, что Гете и Виланд, которые начали рассуждать о театре; я незадолго до того прочитала S?hne des Thals Вернера, автора Weihe der Kraft; Гете сказал мне, что он пьесу не читал и что с недавнего времени взял себе за правило не читать новые драматические произведения, дабы не портить себе удовольствия, видя их ожившими на сцене; это позволяет ему основывать свое мнение или, лучше сказать, проникать в смысл пьесы исходя из ее сценического воплощения[1185]. Он нам рассказал, как приглашал к себе друзей и знакомых в день театральной постановки, чтобы узнать от одного начало, от другого – второе действие, и так далее, а также о мнении публики и о впечатлении, которое произвела сама пьеса. Он сказал, что ему нравится это несравненно более, чем самому смотреть спектакль. Виланд сказал, что Лютер в Weihe der Kraft совершенно не исторический Лютер[1186], на что Гете отвечал, что если и в самом деле на сцене бы появился Лютер, во всем соответствующий нашему знанию о нем, никто бы этого не вынес и все бы сбежали с представления[1187]. Он добавил, что удивлен, что никому не пришло в голову инсценировать эпизод, когда Лютер решил отправиться в Вормс и когда он сказал: «Iсh gehe hin, und wenn da so viele T?ufel w?ren, wie Ziegel an die D?cher»[1188]. Что сам он считает, что это могло бы быть воплощено на сцене и что можно было бы подобрать надлежащую декорацию, которая произвела бы самый сильный эффект. И что он, на месте г-на Вернера, несомненно воспользовался бы этим обстоятельством и что часто, развлечения ради, он думал и обдумывал способы создать необходимую декорацию, которую смог бы удачно приспособить к сцене. Он попросил, однако, общество ничего не рассказывать об этом замысле из опасения, что им воспользуются, но неумело, не сумев хорошо его воплотить. –

Кажется, однажды я рассказала Д. о том, что Р. сказал о П.Л.: «Вас удивляет путаница, которая царит в этой голове? да ведь он всего лишь музыкант». Странно, что читая «Пиры» Платона, я нахожу в них слова, которые, хотя и неприменимы непосредственно к человеку, о котором выше шла речь, тем не менее определенно с ним связаны. Я имею в виду замечание, в основе которого лежит тот же упрек: «Ему не хватало храбрости, поскольку он был музыкантом». «Пир» Платона, речь Федра[1189].