8.

8.

Оставшиеся дни в Мурманске летят столь же стремительно, как меняется погода. Ничего существенно нового они не приносят. Здесь мне делать уже нечего: все, что меня интересовало, в основных чертах выяснить удалось. Остались детали, которые я надеюсь уточнить со Стрелковым в Ленинграде и с Подскочим, если удастся его найти. Впрочем, сам я по-прежнему не уверен в благоприятном исходе предпринятого. Гитерман в Мурманске, я был у него, говорил с ним, выяснил еще несколько мелких фактов по его делу, но на меня произвело тягостное впечатление его состояние. Причины есть: в очередной раз жалоба на произвол вернулась из Москвы в тот же областной мурманский суд. Дескать, на вас жалуются, вы и разбирайтесь, а мы знать не хотим, что у вас там происходит... Если в республиканской прокуратуре так относятся, то где же искать справедливость? Кто согласится сам себя высечь?! Коваленко сказал, что он ничего больше делать не будет, это все равно, что скалу головой бодать. Стрелков, как говорили в Чапоме, выразился по этому поводу еще крепче. Поэтому о своем визите в обком я Гитерману даже не упомянул, хотя протекал он весьма любопытно и наводил на всякие размышления.

Встречен я был там настолько тепло и радушно, что невольно покосился через плечо: может, за мной еще кто вошел? Однако разговор и дальше шел самый дружеский. Мои собеседники с воодушевлением говорили о перестройке, которая охватила, по их словам, все стороны жизни Мурманской области; коснулись сложностей, которые вызвало создание ВОРКа, поскольку резко ухудшилось снабжение колхозов промысловым оборудованием и строительными материалами. Мне намекнули, что вопрос - нужен ли ВОРК вообще? - стоило бы поднять в центральной прессе. Словом, все шло как нельзя лучше, но тут я возьми да и брякни:

- А Гитермана-то когда реабилитировать думаете?

...М-да, всегда надо помнить, что мы гости не только в сей юдоли скорби, как называли когда-то поэты и проповедники нашу грешную землю, но и в находящихся на ней вышестоящих организациях. Нехорошо сказал я, нетактично... Реакция оказалась бурной и недвусмысленной. Я услышал от Первого и про "золотой чемоданчик", якобы изъятый у председателя МРКС, и о том, что Гитерман купил всю прокуратуру, следствие и суд... Передо мной вывалили все те слухи, которые были пущены в "народ" при его аресте. Подскочий, по их словам, тоже был преступником, прямо изобличенным. Зато в отношении Стрелкова и Коваленко я встретил полное понимание. Меня заверили, что ни к тому, ни к другому претензий нет. Коваленко уже восстановлен в правах, Стрелкова постараются восстановить при первой возможности. Что же касается Гитермана...

Но тут я поспешил откланяться, заметив, как снова начинает багроветь лицо Первого...

Гитерману мне нужно задать два вопроса.

- Юлий Ефимович, вы с самого начала задумали открыть цех пошива меховых изделий без цеха обработки сырья?

Он хмурится, пытается вспомнить, потом решительно говорит:

- Нет, почему же... Идея цеха возникла не сразу. Ее подсказал нам кто-то со стороны, когда мы уже начали строить зверобойку, но вот кто? - убей бог, не помню. Скорее всего, кто-то в Минрыбхозе. Конечно же, я рассчитывал, что у нас будет и свой цех обработки, но потом меня убедили, что он вовсе не нужен, гораздо выгоднее обрабатывать шкуры на стороне, и я согласился. Ведь я им в общем-то не занимался, все силы были брошены на зверобойку в Чапоме. И я совсем не хотел расширять производство меховых изделий, чтобы выходить с ними на рынок - только для собственных нужд, для колхозов, МРКС, для севрыбовского начальства... А почему это вас заинтересовало?

- Простое любопытство. И еще один вопрос, если позволите. Кто вам рекомендовал Бернотаса директором МКПП?

Гитерман отвечает не задумываясь:

- Немсадзе.

- А Куприянова?

- Бернотас. Это вам что-нибудь говорит?

- Еще не знаю. Впрочем, скорее всего, к вашему делу это не имеет никакого отношения...

Теперь мой путь лежит в Ленинград, где меня ждет Стрелков.

Все недолгое время полета я размышляю о будущем северных рыболовецких колхозов. Никто не мог мне сказать что-либо определенное об их судьбе - ни Каргин, ни Голубев, ни Мурадян, ни Савельев, у которого в Ура-губе мы побывали вместе с Георги. Всех согревали надежды на какую-то новую, лучшую жизнь, связанную с перестройкой, с какими-то новыми отношениями между колхозами и государством; и все испытывали сомнения в том, что из этого получится, потому что слишком часто подобные перемены приводили к еще худшему результату.

Но главное, никто не знал, что делать и как делать.

Хотя со всех областных и даже районных трибун призывали к инициативе и перестройке жизни и работы, ничего конкретного сделать было нельзя, потому что сама жизнь от начала и до конца определялась старыми законами, постановлениями и инструкциями. Их никто не отменил. Получалась та самая "демократия без фондов", о которой говорили Каргин и Голубев. Все это вызывало огромную путаницу и неразбериху, само же дело пробуксовывало на месте: "пары" не находили поршня, который могли бы толкать, и маховик крутился вхолостую. Вот почему, собираясь из Мурманска в Ленинград, а потом в Москву, я, с одной стороны, как и все, испытываю чувство надежды и радости, что провозглашена долгожданная свобода хозяйствования на принципах демократии, а с другой стороны, вижу, что ничего не изменилось и жизнь бежит по прежней накатанной колее, подпрыгивая на кочках и кренясь на ухабах, которые становятся все глубже и все круче...

Стрелкова в Ленинграде я нахожу не сразу. Сначала выясняется, что у меня не домашний, а служебный телефон его дочери. Сама же она больна, и ее адрес мне дать не могут. Тем не менее через два дня я сижу в просторной и совсем пустой квартире, куда только недавно переехала дочь Стрелкова с мужем и маленьким сыном. Вид Петровича радует меня. Мне кажется, что он стал словно бы выше, скинув со своих плеч непомерной тяжести ношу колхозных забот. Мы пьем чай за маленьким столиком, вспоминая прежние встречи. Анфиса Ивановна, его жена, занятая с внуком, заходит из соседней комнаты спросить, не надо ли еще чего подать, и снова уходит, чтобы не мешать разговору. Петрович посмеивается над своими переживаниями, но видно, что рана болит, и я чувствую, как горько и стыдно пожилому помору за те унижения, которые ему пришлось перенести во время следствия и суда. Ох, как жесток бывает человек к себе подобному!

Впрочем, к подобному ли себе? Нет, никак не могу я уподобить Петровича, державшего треть своего века разваливающуюся и гибнущую Чапому, тем людям, которые допрашивали его, которые вновь и вновь возбуждали против него дело и, наконец, его осудили. Или Кожину, требовавшему исключения Стрелкова из партии. Колхозные коммунисты были не одиноки в своей оценке деятельности Стрелкова, когда отказались его исключить из партии. То же произошло и в райкоме, на партийной комиссии.

- Пригласили меня,- рассказывает Петрович,- как да что. Я рассказал. Они посовещались и говорят: если таких коммунистов судить, то что вообще будет? Знают же они меня, сколько годов уж работаю, в партии двадцать семь лет... А потом вызвали на бюро райкома и сразу - положь билет! Даже разговаривать не стали. Ну, я положил, заревел, конечно, и вышел... Уж очень, знаешь ты, обидно стало, что так с тобой обращаются! А потом решил: не хотят, чтобы я был,- и не надо! Так доживу...

Голос у Петровича начинает дрожать, он отворачивается, лезет в карман за платком и вытирает навернувшиеся слезы. Выдержав паузу и дав ему успокоиться, я спрашиваю, не было ли во время следствия попыток связать его с Гитерманом.

- Во время следствия - нет, не было. А вот потом вызывали.

- Когда, Петрович?

- Так, через месяц после суда. Меня судили в Умбе в конце марта, а это было, наверное, в середине мая. Там вот что получилось. На последнем собрании уполномоченных в МРКС я зашел к Гитерману, чтобы квартиру в Мурманске попросить для нас с женой, когда на пенсию пойдем. Каждый колхоз на строительство отчисляет - для моряков, для работников РКС... Вот, думаю, может, и нам дадут? Домишко у нас с Анфисой худой весь, до пенсии дотянем, а там, глядишь, и совсем повалится. Строить новый - ни денег, ни сил нет, да и зачем? А в Мурманске дочь с семьей, внуки - бабка да дедка всегда нужны! Гитерман мне и говорит: напиши заявление на собрание уполномоченных, разберем. Я написал. Потом Гитермана арестовали. А в мае меня вызывает следователь и начинает уговаривать да стращать: скажи да скажи, что дал Гитерману тысячу рублей! За что? А за то, что он тебе квартиру пообещал! Вот ведь, и здесь позавидовал кто-то! Я глаза вытаращил: да откуда у меня деньги такие? Мои капиталы вся Чапома знает: шестьдесят три рубля на книжке, да и те под арестом остались... Нет, говорит, признавайся, а то посадим тебя. Гитерман признался, что ты ему дал... Два дня стращали, потом отпустили. Ну, а коли бы до суда, может, и посадили. Да ведь Юлий Ефимович не такой человек, чтобы такими делами заниматься стал. Были у нас с ним разногласия, когда он базу хотел скорее сдать, да и то больше не с ним, а с Егоровым. А Гитерман - нет, у меня к нему претензий никаких не было и нет, невинно, можно сказать, пострадал человек. И добра нам много сделал...

- А что с Егоровым?

- Дак что тебе сказать, всяко бывало, сам знаешь! Дело теперь прошлое, бог с ним. Только вот кажется мне, что мешал я там кому-то в РКС очень сильно. А кому, как не Егорову? Когда следователь на меня писать стал, я его спрашиваю: неужели вышестоящие организации допустят, чтобы меня судили? А он и говорит: они-то и хотят тебя судить, мешаешь ты им! А кто - не сказал. Вот я и подумал, что тут с базой связано. Мы с Воробьевым отказывались акты подписывать, не принимали гостиницу, уж очень там много недоделок было. Я подпишу, а потом колхозу все доделывать? А им сдать надо. Приезжают и прямо с ножом к горлу: давай подписывай! Вот и сняли. До пенсии два года оставалось, сам знаешь. Теперь вышел на нее, да все как-то не верится, что такое со мной случиться могло. Так-то вот!

- Ну а писать ты пробовал о пересмотре?

- А что писать? Да и не привык я жалиться. Проживу! Никогда никому не кланялся и теперь не буду. Колхоз, вишь, написал бумагу, да что-то ответа нет... Пустое это все! Как говорят, плетью обуха не перешибешь. Давай-ко чай пей лучше. Оно, конечно, вода не чапомская, не из самовара, но тоже пить можно...

Мы сидим с Петровичем долго, не спеша обсуждаем колхозные дела, пытаемся угадать, какая судьба уготована Чапоме на ближайшие годы. Стрелков с неодобрением относится к тому, что дали только один корабль: надо два-три, не меньше, а пока этот лучше бы отдать в аренду, чтобы не знать забот и получать чистый доход от океанского лова. Неожиданно он возвращается к нашим беседам пятилетней давности об оленеводстве. Оказывается, после моего отъезда он побывал на курсах повышения квалификации в Калининграде и там сделал нечто вроде "дипломной работы" - содержание оленей по финскому способу в загороде. Ничего нового тут нет, еще деды огораживали целый район, чтобы олень далеко не уходил. В своих странствиях по востоку Терского берега я встречал остатки этих изгородей, сделанных из еловых и березовых хлыстов. Стрелков считает, что это куда эффективнее, чем круглосуточное дежурство. Оленям спокойнее, сами ходят, искать их не сложно, затраты невелики, а доход большой. Это не то, что чаваньгский вариант с завезенными откуда-то оленями и пастухами! Да и молодежь, по его словам, готова взяться за оленей, возродить традицию... На мелиорацию земель и на создание искусственных пастбищ теперь, когда межхозяйственная кооперация оказывается под вопросом и развитие животноводства на Терском берегу опять повисает в воздухе, Стрелков смотрит уже более скептически, чем раньше. А вот взять под колхозный контроль реки и обработку семги - безусловно давно пора сделать. Да разве Каргин оторвет от гослова такой лакомый кус? Хороший он мужик, только не пойдет на такое...

Я засиживаюсь за разговорами до темноты, потом Петрович провожает меня до остановки автобуса, но оба мы, словно по молчаливому уговору, обстоятельств его дела больше не касаемся. Вспоминать ему больно, и чувствуется, что ни в какую возможность справедливости он уже не верит. А я не хочу его напрасно обнадеживать, потому что сам не знаю, что из всего этого получится...

Итоги я пытаюсь подвести в Москве. Снова "гоняю" записи, сделанные на диктофоне, вслушиваюсь в знакомые голоса - то высокие, то низкие, спокойные и взволнованные, и то, что накапливалось на душе и памяти пластами за две прошедших недели, начинает понемногу как бы кристаллизоваться, поворачиваясь то одной, то другой гранью.

Сейчас, когда почти все концы сведены воедино, мне как-то даже непонятно, для чего я затеял такое расследование? Для того чтобы убедиться в чудовищном произволе, которым все это было вызвано? Потому что теперь, ознакомившись с соответствующими статьями Уголовного кодекса РСФСР, на которые ссылаются приговоры, я вижу, что они не соответствуют содеянному каждым из обвиняемых. Или, как выражаются юристы, в действиях подследственных не оказывается "состава преступления". Самое большое, чем можно квалифицировать их действия, выражается понятием "административный проступок", за который они могли понести определенное наказание в административном порядке, что, кстати сказать, и было сделано в отношении Подскочего. Я уже говорил, что их вина сравнима с виной пешехода, перешедшего улицу в неположенном месте или на красный свет. Это является нарушением, за которым следует предупреждение, штраф, но никоим образом не расследование, а тем более - повальные обыски, аресты и предание суду.

Суд не имел права принимать эти дела к рассмотрению.

Но здесь, как я уже сказал, в действие вступал другой механизм - механизм сокрытия правонарушений следственных органов, которые "лепили липу", создавая групповое дело Гитермана. Туман рассеялся, все стало ясным на этой плоскости среза событий, можно и нужно было писать статью, требующую оправдания невинных и наказания виновных, хотя я чувствовал необходимость встречи с Подскочим. В нем самом я нисколько не сомневался. Но рядом с ним продолжала жить какая-то загадка, не позволявшая, с одной стороны, до конца понять действия бывшего председателя "Северной звезды", а с другой - перекинуть мостик от этого дела к другому, которое стало для меня постепенно выступать из окружающей темноты. Но как раз Подскочий и не откликался. Я послал ему письмо с рядом вопросов, без особой уверенности, что он захочет на них ответить. Всем случившимся он был унижен так же, как Гитерман. Смирился ли он с происшедшим? Этого я не знал.

Статья о произволе мурманского правосудия была написана и ушла в газету. Оттуда - в Прокуратуру СССР. Через месяц в редакцию пришел ответ, что доводы автора представляются заслуживающими внимания и статья передается для проверки этих дел в Прокуратуру РСФСР. Теперь оставалось набраться терпения и ждать. Хотя сам я впервые занялся уголовными делами, мне было известно, как загружены работники Прокуратуры. Со всех концов страны приходят жалобы и просьбы, а количество крупных дел, требующих расследования и разоблачения преступников на самых высоких ступенях общественной лестницы, все растет и растет.

В этот момент и объявился Подскочий.

Сначала пришла телеграмма, что письмо мое он получил. Затем вторая - что едет в Москву. И вот, наконец, он сидит передо мной, и я рассматриваю человека, чей облик, ускользнувший из памяти, преследовал меня своей неопределенностью.

Он начинает говорить, и я вижу, что ошибся. Он не слабый и не безвольный. Среднего роста, худощавый, он мог сойти за легкоатлета в хорошей спортивной форме, если бы не пустой правый рукав, все так же засунутый в карман пиджака. У Подскочего красивое волевое лицо, но "волевитость" не грубая, а по-женски нежная, смягченная тем, что называют внутренним светом. Его глаза смотрят прямо, спокойно и с достоинством. Он не просит помощи, не ищет поддержки, не оправдывается, хотя говорить о том, что он пережил, ему, безусловно, трудно. На мой вопрос, почему он не стал требовать пересмотра, не стал жаловаться, он спокойно отвечает, что это было бесполезно, а унижаться он не привык. Он и сейчас не слишком верит, что можно что-либо сделать, так это все было от начала до конца подстроено, он приехал затем, чтобы рассказать все, что знает. О том, чего стоит ему это спокойствие, я догадываюсь по дрожанию руки, когда он достает носовой платок, и вспоминаю, что Маркина, заметив эту дрожь у Подскочего утром, решила, что он... пьет по ночам!

Первый вопрос, который я ему задаю:

- Геннадий Киприанович, почему вы не отдавали деньги в кассу колхоза, а складывали в сейф?

Не задумавшись ни на минуту, он отвечает:

- Когда заполняется приходный ордер, надо указывать, от кого деньги поступили. Действительных лиц я не мог назвать, это грозило им большими неприятностями. А подставных - не хотел. Не мог заставить себя с такой просьбой к людям обратиться...

- Что это были за лица? Он отвечает вопросом:

- Вы читали материалы следственного дела?

- Нет. Только приговор.

- Там тоже они названы, но не все. В основном это были Куприянов и Бернотас, затем Мосиенко, Стефаненко, Несветов, Шаповалов...

- Но последних двух там нет!

- Конечно, В этом все дело. Что я выписывал не для себя, никто на суде не сомневался. Там я объяснил, как было дело. Именно этого мне не могли простить Куприянов с Бернотасом, особенно последний. Он мне об этом прямо сказал. А когда приехал Олейник - его во время суда не было в колхозе,- они устроили заседание, и меня исключили...

- Поэтому вы сказали, что это месть Куприянова и Бернотаса?

- Так оно и было. Они не имели права меня исключать и, чтобы вынудить уйти, придумали сделать ночным сторожем. Я соглашался работать агрономом. В Белокаменку я вложил большую часть своей жизни и не хотел расставаться с ней. Я бы и сейчас вернулся туда работать. Моя ошибка заключалась в том, что я взял на работу заместителем Бернотаса. Для этого были основания. Он работал у нас с восьмидесятого по восемьдесят первый год моим замом по флоту, и претензий к нему не было. Потом он ушел в МКПП, директором, его взял Гитерман, который только что пришел в МРКС...

- Знаю. Мы говорили об этом с Гитерманом. Бернотаса ему рекомендовал Немсадзе. Потом Гитерману пришлось убрать Бернотаса с поста директора МКПП и "заминать" дело о приписках. "Доброе дело" никогда не остается безнаказанным: Бернотас с лихвой отплатил Гитерману за помощь...

- ...Когда Бернотас ушел из МКПП, он снова при шел к нам. Гитерман меня предупреждал, чтобы я его не брал, но я не послушался. Только потом я узнал, что до "Северной звезды" он работал в "Энергии" капитаном, команда потребовала за грубость и хамство удаления его с судна и его снимали из ЦВА...

- Что это такое?

- Район центрально-восточной Атлантики. Это было ЧП. Я хотел, чтобы Бернотас, как и прежде, занимался флотом, который был теперь передан в базу... Но он искал другого. Он почти не появлялся у нас и пропадал в меховом цехе...

- Цех уже был вашим? Мне кажется, он к вам пришел позднее.

- Сначала цех был отдан Териберке. Когда его создали, появился Куприянов...

Куприянова Гитерману рекомендовал Бернотас, это я знаю от самого Гитермана. Потом, когда началась первая ревизия цеха, у Коваленко и обнаружились лишние сто или двести шкур, Куприянова сняли с цеха, и он пошел работать заместителем к Бернотасу. Во главе цеха был поставлен некий Колесник, кажется тоже по рекомендации Бернотаса.

- ...Бернотас интересовался меховым цехом больше, чем МКПП,- продолжает рассказ Подскочий.- Тогда я этого еще не знал. В МКПП мне приходилось обращаться все время. Когда я просил у Бернотаса и Куприянова стройматериалы - доски, шифер, рубероид, гвозди, стекло, краски, трубы и прочее,- они ставили обязательное условие: я должен выписать на колхоз со склада МКПП сети, шапки или полушубки с тем, чтобы большая часть пошла им. Они оплатят по себестоимости, но в приходных документах их фамилии фигурировать не будут. А вы знаете, что материалов никогда не хватает и всегда можно сказать, что то, что есть, уже предназначено для другого! Я был в безвыходном положении и вынужден был соглашаться на их условия. Когда оба они - и Бернотас, и Куприянов - оказались у меня в колхозе, все это они делали часто без моего ведома, одними своими подписями для людей из аппарата МРКС, для своих приятелей в прокуратуре, еще для кого-то, в том числе для Несветова и Шаповалова из "Севрыбы". Часто я даже не подозревал об этом, потому что меховым цехом не занимался, да и был он в Мурманске, а не в Белокаменке. И они оба жили в Мурманске. Я не знаю, в каких отношениях были Бернотас и Шаповалов, заместитель Каргина. Заочно тот всегда называл его "Костей": "Костя поможет", "Костя сделает", "Косте нужна дубленка", "Косте нужна шапка", "Завтра Костя будет выкручивать руки Гитерману"... Гитермана они ненавидели и не раз грозили с ним расправиться. Я уверен, что они сыграли немалую роль в возбуждении против него уголовного дела и в распространении всяких гадостей...

- Почему вы так думаете?

- Я слышал от работников мехцеха, что перед арестом Гитермана Бернотас и Куприянов сообщили им, что скоро в руководстве МРКС произойдут большие перемены. Это может подтвердить Лысанова. Вы с ней знакомы? Видели ее в Мурманске? Она технолог и самый порядочный там человек, поэтому те попытались ее уволить...

- Почему все замыкается на меховой цех?

- Потому что в нем, действительно, был источник зла. Я не знаю, кто посоветовал Гитерману открыть меховой цех, но это было очень хитро придумано: цех пошива меховой одежды без цеха выделки шкур! Он сразу оказался в зависимости от тех, кто выделывает шкуры. Я не знаю, как это все было, только знаю, что мы посылали шкуры в Прибалтику, в литовские колхозы, на кабальных условиях, отдавая им половину сырья, а что возвращалось к нам - никто не мог сказать. После того как Бернотас вернулся в колхоз, он не выходил из цеха, хотя и я, и Гитерман серьезно предупреждали его, что это не его дело. Он даже отказывался выходить в море, хотя с таким условием мы его взяли. Я чувствовал, что в колхозе назревает очень серьезный конфликт, что Бернотас набирает сюда свою команду и придется проводить серьезную чистку, но они опередили меня. Сначала нам навязали этот цех, причем здесь приложил руку Касьянов, специалист по зверобойному промыслу и мехам в Минрыбхозе СССР, потом пришел Куприянов. Через две недели он стрелялся... Потом летом прошла ревизия, выяснила недостачу на складе, причем больше, чем я предполагал. О ней тотчас же сообщили в прокуратуру, но там отнеслись к этому спокойно. А я сразу же провел свою ревизию: сидел в бухгалтерии и просматривал каждую бумажку. Выяснилось, что на многие суммы есть приходные ордера, то есть вещи оплачены. Так я определил, сколько я должен внести в кассу колхоза, и тотчас же внес. Деньги лежали у меня в сейфе, вы это знаете, и это подтвердили на суде многие свидетели. За нарушение финансовой дисциплины я получил выговор по партийной линии, тем дело и кончилось. Это не было преступлением...

- Почему же вы не сказали об этом на суде?

- Я говорил. Я говорил несколько раз, но суду надо было меня за что-нибудь наказать. Никаких других предлогов не было. Они копали все, что только можно, но у меня не было никаких проступков, за которые можно было бы привлечь. И тогда они изобразили все это так, что я будто бы не собирался отдавать эти деньги, понимаете? Собирался я или не собирался - доказать нельзя, хотя сам факт, что два года деньги неприкосновенно лежали в сейфе, казалось бы, говорит об обратном...

- А каково во всем этом участие Несветова?

- Разное. Я знаю, что он и Шаповалов хотели меня сместить еще в восемьдесят четвертом году и поставить на мое место какого-то нужного им человека. Но Гитерман меня отстоял. Да и Каргин, кажется, был против. В январе восемьдесят пятого года Бернотас, приехав в колхоз, отдал мне на подпись накладные на выдачу из мехцеха женской шубы. Я эти накладные не подписал и шубу брать запретил - она служила моделью для продукции. А через несколько дней мне сообщили, что Бернотас шубу взял. Я вызвал его в колхоз и заставил написать объяснительную. Он написал, что шубу купил для знакомой женщины. Эту объяснительную у меня взял председатель парткомиссии Североморского горкома Полевой для принятия мер. Но больше о ней я не слышал. А на следствии Бернотас признался, что шубу он взял для Несветова по его настоянию. С этого, наверное, все и началось. Совсем неожиданно для меня в начале марта восемьдесят пятого года меня освободили от должности председателя. Гитерман был уже арестован. Несветов лично ездил несколько раз в Североморский горком к Пушкарю, это второй секретарь, и к предрику Полярного горисполкома Иванишкину, хотя это дело не "Севрыбы", а МРКС. Меня он вызывал к себе трижды с требованием написать заявление об увольнении и два раза водил меня наверх, к Шаповалову, который требовал того же, но уже с угрозами. Зачем им было надо? Не знаю. Но почему-то я им в Белокаменке мешал - им и Бернотасу!

- Но какие-то объяснения у вас есть, Геннадий Киприанович?

- Конечно, я много потом над этим думал, времени было в камере сколько угодно, тут всю свою жизнь передумать можно. Но у меня нет другого объяснения, кроме того, что это как-то было связано с меховым цехом, который они же год назад нам спихнули. Я просто не хочу ничего придумывать, мало ли какие у меня есть подозрения, чем и как повязаны эти люди между собой. Но что они думали о себе и своей выгоде, а не о выгоде колхоза, это я могу сказать с уверенностью...

Пожалуй, я тоже могу сейчас сказать об этом с уверенностью. И мне даже кажется, что вся эта паутина вокруг мехового цеха косвенным образом связана с делом Гитермана, во всяком случае, отразилась на его судьбе в ходе следствия. Пока это только ощущение, какое бывает у человека в темной комнате, когда он осторожно продвигается вперед, все его чувства обострены и он непонятным образом начинает ощущать присутствие вокруг себя каких-то масс, которые он обходит, отыскивая выключатель. Выключатель где-то рядом. Еще немного - и вспыхнет свет, загадочные массы превратятся в самые заурядные предметы, но пока этого еще не произошло. Может быть, потому, что гораздо больше, чем эти загадки, меня занимает сейчас сам Подскочий. Чувствуется, как он волнуется, хотя старается этого не показать. Как видно, ему непривычно рассказывать о себе человеку, которого он, в сущности, видит в первый раз в жизни. Во второй - он сам напомнил о нашей встрече, она произвела на него гораздо большее впечатление, чем на меня, к тому же он читал мои очерки о северных колхозах и слышал обо мне от председателей. И все равно - тут нужны силы. Силы, потому что, как я понимаю, для него впервые замерцала надежда на справедливость.

Когда его выкинули из колхоза, сделав "ночным сторожем", хотя, как он говорит, у них и должности такой никогда не было, он обратился за помощью в МРКС. Но Голубев - милейший Павел Иванович Голубев - ответил ему, что с ним поступили правильно, и рекомендовал уволиться. В воинской части, которой колхоз помогал строить коровник, никто не захотел взять на работу "опороченного по суду" человека, и он, получив расчет, оставив в Североморске жену, поскольку там у нее была работа, на следующий день улетел в Молдавию, к брату и матери, чтобы там устроиться на завод снабженцем.

- ...Понимаете,- говорит он мне,- я двадцать лет проработал в системе МРКС, там стал инвалидом, никогда за это время самостоятельно не менял место работы, и просить, чтобы меня приняли на работу из милости, просто не привык!..

Ни тюрьма, ни суд не могли отнять у этого человека его мужскую честь и гордость.

- Вас арестовали по делу Гитермана? - возвращаюсь я к нашему разговору.

- Да. Но Найденко они привезли сразу.

- Какого Найденко?

- Бригадира шабашников. В апреле восемьдесят третьего года,- в тот год, когда вы приезжали,- мы начали строить три двухквартирных дома. В августе мне стало ясно, что бригада работает плохо, надо с ней расставаться. Найденко устраивал пьянки, угрожал ножом другим рабочим. Те рассказывали инженеру-строителю Ижеевой, а она докладывала мне. В августе двое рабочих пожаловались, что Найденко проставил в табеле им не все рабочие дни. Мы их собирали, уговаривали, постановили оплатить всем поровну. Тогда же Ижеева сказала мне, что Найденко собирал с рабочих деньги, якобы для передачи руководству колхоза. Я попросил членов бригады написать по этому поводу объяснительные, они это сделали. Был конец августа, в начале сентября я уехал в отпуск. Когда вернулся в октябре, правление уже расформировало бригаду, и я передал объяснительные рабочих сотруднику североморского ОБХСС Салину для разбора и принятия мер. Расписку он мне не дал, протокола изъятия не составил, и больше я этих бумаг не видел...

- Вы думаете, что Найденко собирал эти деньги для себя, как Меккер?

- Кто этот Меккер?

- Человек, который якобы передал деньги, собранные с бригады монтажников, Гитерману.

- Да? - Подскочий помолчал.- А потом брал их себе, потому что Гитерман не взял их, так?

- Совершенно верно. Правда, версия, что он передавал деньги именно Гитерману, придумана следователями, рабочие показали, что Меккер не называл имени Гитермана.

Наверное, впервые Подскочий улыбнулся.

- Мне это интересно будет узнать подробнее. Почему - вы поймете дальше. Но я полагаю, что Найденко действительно часть денег мог отдать моему тогдашнему заместителю по строительству Краснопольскому. Они пили вместе, Краснопольский приписывал для бригады объемы и угрожал Ижеевой расправиться с ней за то, что она вмешивается и проверяет наряды на выполненные работы... Значит, Меккера вынудили дать показания против Гитермана? То же самое сделали с Найденко. По-видимому, объяснительные записки, которые я отдал Салину, не пропали. Найденко был взят, и его точно так же заставили показать, что он давал мне те самые деньги, которые он собирал с рабочих и судьбу которых я просил выяснить у работников ОБХСС.

Подскочий замолкает и опускает глаза, вспоминая. На его высоком лбу я замечаю несколько мелких капелек пота - воспоминания даются ему нелегко. Он испытывает чувство унижения от того, что с ним так поступили, и что сейчас он снова вынужден объяснять, что он честный человек и неповинен в том, в чем его пытались обвинить.

- Меня арестовали второго апреля восемьдесят пятого года. Вызвали в североморский горотдел УВД. Сначала допрашивали сотрудники ОБХСС, Носаченко и тот же Салин. Потом приехал подполковник Белый. Посадили меня в КПЗ Североморска. Белый приехал для того, чтобы заставить меня дать показания против Гитермана. Он приезжал и в следующие два дня, тогда же он привез и Найденко. Тот смотрел не на меня, а только на Белого, и повторял, как урок, что передал мне полторы тысячи рублей возле гостиницы "Полярные зори", у входа в столовую. Белый смотрел на него, слушал и кивал головой… Перед этим Белый пытался склонить меня к "чистосердечному признанию", говорил о том, что меня, мол, "заставляли брать взятки и передавать другим", что "паровозом у вас был Гитерман". Особенно он налегал, что деньги я брал не для себя, а для Гитермана. Потом, уже в тюрьме, я долго раздумывал, почему они выбрали такое место, где якобы передали мне деньги, и только много времени спустя сообразил, что место это рядом с домом, где живет Гитерман! Они "подсказывали" мне, как я должен поступить... Это было омерзительно. Белый обещал, если я соглашусь опорочить Гитермана, выхлопотать минимальное наказание для меня и всегда повторял, что ему надо срочно докладывать результаты генералу Данкову. Когда же я отказывался лгать, он начинал меня запугивать, рисуя ужасы тюремной жизни и обещая посадить меня на десять-двенадцать лет. От него я узнал, что на следующий день меня переведут в Мурманск, в тюрьму, что прокурор даст санкцию на мой арест, потому что по их представлению санкцию дают всегда.

Но пятого апреля меня в тюрьму не посадили. Прокурор Североморска такую санкцию не дал. Тогда Салин с Носаченко повезли меня к другому прокурору, в город Полярный. Там прокурором Пятенко. Салин его уговаривал около двух часов, чтобы тот выписал постановление о задержании, но ничего не добился, Пятенко прямо сказал, что они должны меня освободить. Тогда они привезли меня в отдел милиции Полярного, сунули снова в камеру и только вечером отпустили домой, взяв подписку о невыезде...

- То есть вас держали трое суток. А как же справка о семи месяцах?

- Эти месяцы тоже будут. Они еще впереди. Подполковник Белый поручил вести мое дело следователю Чернышеву...

- Он занимался и Гитерманом.

- Я так это и понял. Семнадцатого апреля Чернышев вызвал меня в милицию Полярного, приехал туда сам на черной "Волге", прошел к начальнику милиции, о чем-то с ним долго говорил, потом они вышли, взяли меня, и все трое мы поехали снова к прокурору Полярного. Как я понял из разговора в машине, Чернышев и начальник милиции были давно знакомы и тот взял его к прокурору, чтобы уговорить дать санкцию на мой арест. Так это и случилось. Пятенко задал мне несколько ничего не значащих вопросов, а потом сказал, что он вынужден - так и подчеркнул голосом, что вынужден,- дать санкцию на мое задержание. Так начались мои мытарства. Сначала меня привезли в КПЗ Октябрьского района Мурманска. Но там начальник отказался меня принять, поскольку в постановлении был указан следственный изолятор. Сопровождающий сказал, что это личное распоряжение генерала Данкова, уехал и вскоре привез письменное подтверждение. В КПЗ, в одиночке, меня держали семь суток, потом перевели в тюрьму. Два раза в КПЗ приходил Чернышев и спрашивал: "Ну как, созрел? Будешь показывать на Гитермана?" И когда я отказывался оговаривать того и себя, грозил, что будет хуже, и уходил...

В следственный изолятор Подскочего перевели двадцать четвертого апреля и продержали в заключении до двадцать седьмого сентября 1985 года. За все это время, и то вначале, следователь Чернышев заходил только один раз. С собой он привел каких-то двух других, которые Подскочему не назвались, и втроем они расспрашивали его о Гитермане. Протокола никто не вел. Эти двое приходили еще несколько раз.

- Представляете, они упрашивали меня, как маленького, чтобы я дал хотя бы какие-нибудь, но порочащие показания на Гитермана! Чувствовалось, что они попали в безвыходное положение. Они сулили мне всякие блага, обещали тотчас же отпустить домой, а когда я говорил им, что это бесполезно, я не стану оговаривать человека, которому верю и которого уважаю, они начинали меня пугать ужасами тюремной жизни. За это время я написал девять заявлений и протестов на имя начальника тюрьмы и прокурора, но никто мне не ответил. Никто не спрашивал и о Найденко - и о нем, и обо мне словно бы забыли. Но продление срока содержания выхлопотали!..

В декабре, знакомясь со своим делом перед его отправкой в суд, Подскочий спросил Чернышева в присутствии адвоката, почему работники ОБХСС не возбудили дело о взятке осенью восемьдесят третьего года, когда он передал Салину объяснительные записки членов бригады Найденко. Вопрос был щекотливый, рушилось все обвинение во взятке, и Чернышев это хорошо понял. Он попросил его подождать, связался с прокурором области, уехал и, вернувшись через час, сказал, что дело о взятке снимается. Подскочий возразил, что это обвинение должен снять суд и что он требует решения суда. На это Чернышев ответил, что Подскочего не спрашивают, что он хочет, а будет так, как скажет он, Чернышев. Так и произошло. Суд в Полярном, обозначенный как "выездная сессия", практически происходил при закрытых дверях, и приговор Подскочему был объявлен даже без свидетелей... Вот и все. Дальнейшее уже известно. Подскочий замолкает. Вид у него как бы отсутствующий. Глаза потемнели, губы плотно сжаты, и весь он там, в прошлом, во власти переживаний, которые снова поднялись из глубин памяти, куда он их старательно загонял все это время. Подонки ради своих чинов и карьеры изломали человеку жизнь, вываляли его в грязи, и суд согласился с ними, хотя предвзятость и неправосудие видны в каждой строчке судебного приговора. Он держится куда мужественнее Гитермана, отмечаю я, наблюдая Подскочего, хотя потерял неизмеримо больше. Он потерял честное имя - вор! - все то, что сделал людям и обществу за свою жизнь, он разлучен с семьей, которая ютится в Мурманске, снимая комнату, потому что им негде жить и потому что на Севере ему не нашлось работы. И все-таки он не просит пощады, не спрашивает у меня, что ему делать, хотя у него в полном смысле слова не осталось ничего - даже рука только одна, вторую он отдал Северу...

- Геннадий Киприанович, почему вы не обратились с апелляцией? Вы писали в Прокуратуру РСФСР или Генеральному Прокурору?

Он поднимает на меня глаза. Они снова чистые и ясные, но на мгновение мне кажется, что в них мелькает холодный отблеск стали.

- Зачем? Я пытался это сделать во время следствия и суда, обращался в партийные и советские организации, которые меня знают, обращался в МРКС и понял, что я уже вычеркнут из жизни. В течение пятнадцати лет я был членом бюро Североморского горкома. Но они даже не поинтересовались узнать, за что меня преследуют. После первого ареста я был дома две недели. И за это время, как я узнал от прокурора, они все время звонили ему и торопили дать санкцию на арест. Разве это люди? Разве я могу после этого обратиться к ним? Я уже говорил вам, что не привык просить принять меня на работу. Какой я специалист - это известно, как я работал все эти годы - тоже известно. Человек не перерождается. Если однажды человек совершает проступок, это значит, что он уже давно к нему готов, просто к нему никто не пригляделся как следует. А я в своей жизни не совершил ничего такого, чего мог бы стыдиться. И уверен, что не сделаю этого и впредь... Вы меня извините, но я обо всем, что случилось, много думал. Вспоминал слова и поступки людей. И у меня сложилось очень тягостное впечатление от всей картины наших правоохранительных органов. Я говорю не только о себе. Я уверен, что все это в полной мере относится и к другим делам - Гитермана, Стрелкова, Коваленко. Не могу отделаться от мысли, что следствие вели бандиты, которым надо было во что бы то ни стало опорочить честных людей, с полной отдачей работавших для общества. Для чего это было нужно? Скорее всего, чтобы получить повышение "за раскрытие преступной шайки", то есть деньги за каждую срубленную у общества голову. Ведь палачи получают всегда поштучную оплату. Свидетелями против нас выставляли проходимцев и жуликов, которых мы же требовали изобличить и наказать. Забыть такое трудно, тем более потому, что происходило все это через тридцать лет после Двадцать первого съезда партии, на котором была осуждена подобная практика следствия. Но на этом дело не остановилось. Был суд, где против нас, но уже по другим обвинениям, свидетельствовали такие же люди, причем те самые, против которых мы боролись уже в системе МРКС! Я не знаю, что там у Коваленко, но против Гитермана свидетелями выступали те самые Куприянов и Бернотас, которые были действительно виновны в поставке начальству меховых изделий по себестоимости, а не по розничной цене. Я не был в курсе их махинаций и цехом напрямую не занимался. Только когда я вышел из тюрьмы и стал приглядываться, узнал,- что они организовали широкую распродажу на сторону нашей продукции. Теперь уже деньги они получали откуда-то переводами. И когда я сказал обо всем этом на суде, я уже знал, что они меня в покое не оставят. Им нужно было, чтобы меня не было не только в колхозе, но и в Мурманске, им нужно было освободиться от лишних свидетелей. Поэтому они выжили Осипенко, поэтому хотели избавиться от меня...

- А почему они оставили Маркину?

- Маркина человек, может быть, излишне принципиальный. Вы знаете таких борцов за правду? Они готовы ввязаться в любое дело, не рассмотрев его до конца и не взвесив последствий. Работник она дельный и честный, порядочный человек, но, я бы сказал, недалекий. Она еще плохо представляет себе условия нашей работы. Маркина приехала совсем недавно, не разобралась, попала под влияние Бернотаса, и он "напустил" ее на меня. Она выполнила ту работу, которую им было трудно сделать без ее поддержки. Больше того, если бы Маркина не писала на меня доносы в горком, я успел бы выставить Бернотаса и Куприянова из колхоза. Но они меня опередили. За то, что Маркина для них сделала, ее избрали секретарем парторганизации, прекрасно понимая, что на этом посту, работая с ними, она рано или поздно оступится и тогда ничего не будет стоить взвалить на нее их же грехи. Судя по тому, что вы мне рассказали, и по статье в "Североморской правде", так это поначалу и произошло. Но Бернотас не учел энергии Маркиной и ее решимости идти до конца. Вот как я объясняю это дело...

Что ж, с таким объяснением я согласен. Пожалуй, я узнал от Подскочего гораздо больше, чем надеялся. И я не могу упрекать его за то, что он отказался от борьбы после того, как с ним обошлось "правосудие". Простить такое трудно. Забыть - невозможно. И тут никакие ветры перестройки не помогут, потому что нельзя вернуть человеку то, что у него было когда-то отнято,- энергию, здоровье, веру и незапятнанное прошлое. Ведь и Гитерман, сидя на этом самом стуле, на котором сидит сейчас Подскочий, в первую очередь переживал унизительность положения, когда каждому приходится объяснять, что ты не преступник, а "продукт судебной ошибки". А будет ли эта "ошибка" исправлена - бог весть...

Уже вечером, когда я провожаю Подскочего к ближайшей станции метро, он вдруг поворачивается ко мне и говорит:

- Я не знаю дела Стрелкова, но посмотрите - не были ли замешаны и там Бернотас и Куприянов? Ведь строительство зверобойки вело МКПП. И если там были обнаружены какие-либо непорядки, именно они должны были нести за это ответственность, которую постарались или переложить на чужие плечи, или спрятать концы... И вообще, мне кажется, что их роль в "охоте на ведьм", как вы говорите, была куда большей, чем только роль свидетелей обвинения! Я уже говорил вам, что об аресте Гитермана и остальных они знали заранее? А ведь это могло быть только в том случае, если они участвовали в разработке всего этого дела. Уж очень тесно все здесь завязано - хищения в меховом цехе, торговля меховыми изделиями, связь с работниками прокуратуры и следствия, связь Бернотаса с руководством "Севрыбы" и работниками облисполкома, с Москвой и Прибалтикой. Вас это не наводит ни на какие размышления? Я согласно киваю головой, но ничего не произношу в ответ. Тут есть над чем подумать. С тем мы и расстаемся.

У меня есть основания не спешить с заключением, хотя все необходимые факты по делу Гитермана и председателей известны: звенья единой цепи сомкнулись и могут выдержать любую проверку на прочность. Больше того. Я знаю даже начало этой цепи, причем не фактическое, а, так сказать, идейное. О нем мне рассказали информированные люди в Мурманске. Все началось с того, что в Мурманск ревизовать действия УВД области и областной прокуратуры приехал из Москвы какой-то высокий "чин". Было это в конце 1984 года. Выступив перед собравшимися в обкоме, он заявил, что по всей стране идет массовое воровство и хищение, открывают и сажают шайки преступников, но ничего подобного он не нашел, ревизуя Мурманскую область. Так где же перестройка? Он считает, что это проявление бездеятельности и, если положение не изменится, он примет самые решительные меры. Вот "перестройка" и началась. Направлял ее генерал-майор Г.А. Данков, начальник УВД Мурманской области, при непосредственном участии полковника В.М. Александрова, начальника ОБХСС, тогда как непосредственным разработчиком "дела Гитермана" выступил, по-видимому, подполковник Н.П. Белый, заместитель Александрова. В его распоряжении было достаточно много людей - майор Ф.И. Понякин, начальник отделения ОБХСС, майор П.М. Тюнис, уполномоченный ОБХСС, капитан П.М. Щавель, лейтенант B.А. Белов, замначальника следственного изолятора, по указаниям которого рецидивисты В.А. Лебедев и C.Ю. Акимов избивали Гитермана в камере, работники ОБХСС Салин и Носаченко, следователь Б.Ф. Чернышев и много других людей - весь головной аппарат области.

"Зацепкой" стало дело Меккера, чья бригада работала в Чапоме. Расчет был прост: если удастся доказать, что Гитерман брал взятки с Меккера, стало быть, он брал их и с других. Так будут обнаружены те, кто ему давал, и те, с кем он делился. Дело лопнуло из-за своей полной несостоятельности. Тогда задачей следствия стало найти хотя бы самые малые "вины" арестованных, чтобы условным осуждением оправдать содеянное. На первой стадии следствия свидетелями выставили действительных, уже изобличенных преступников, которым было нечего терять, поэтому они соглашались лжесвидетельствовать. Когда этот план провалился, свидетелями обвинения стали люди, совершившие должностные проступки, то есть Бернотас и Куприянов.

Дальше в дело вступал неправедный суд. Обвинительный приговор в адрес невинного человека становился своего рода "индульгенцией" для аппарата следствия. Неприглядной оказывалась и роль прокуратуры, начиная от районных прокуроров и кончая прокурором областным и его заместителями.