Людмила Сергеева “Паутинка шотландского пледа…”

Людмила Сергеева

“Паутинка шотландского пледа…”

Когда у Надежды Яковлевны начались проблемы с сердцем, к ней пришел известный кардиолог Гдаль Григорьевич Гельштейн. Он стал посещать Надежду Яковлевну регулярно. Она часто говорила: “Сегодня был Гдаль, внимательно меня послушал, дал лекарство и сказал, что всё будет хорошо”. Надежда Яковлевна ему доверяла. Гдаль Григорьевич хорошо лечил ее, вел с ней интересные беседы, приходил с женой Витой Ильиничной, они оба потомственные врачи. Гельштейны стали друзьями Надежды Яковлевны.

Как-то я пришла к ней вскоре после ухода Гдаля Григорьевича. Надежда Яковлевна лежала и едва дышала из-за сильного насморка. Я спросила, что велел делать с насморком Гдаль Григорьевич. “Ничего”. – “Как это? Вам же трудно дышать”. – “Да он даже не заметил мой насморк. Он лечит сердце, он узкий специалист”. – “Но он же врач!” – не унималась я.

Надежда Яковлевна объяснила мне, что всё хорошо лечить умели земские врачи, их был немало. “А теперь только Юрка остался”, – заключила она. Имелся в виду любимый нами Юра Фрейдин, который, будучи психиатром, помогал и с любыми другими болезнями. Он тоже потомственный врач (его родители – врачи). Юра всякого человека внимательно выслушивал, задавал точные вопросы, рекомендовал лекарства, а потом обязательно спрашивал, помогло ли оно. Меня Юра спасал от мигрени. Надежда Яковлевна верила Юре, как земскому врачу, ему она могла пожаловаться на любое недомогание. Тем более что “Юрка так любит Осины стихи”. Такой доктор точно мог ее хорошо лечить от всех болезней.

И когда Надежда Яковлевна слегла и не могла обходиться уже без посторонней помощи, именно Юра Фрейдин организовал круглосуточное дежурство у нее с помощью друзей. На стене в кухне висел список дежурных, а также памятка о том, когда измерять давление, когда и какие давать лекарства, когда делать укол. А еще на стене был Юрин телефон и неотложной помощи. Юра всё это четко курировал: если кто-то заболел или не мог прийти на дежурство, обязательно звонил Юре, он быстро находил замену.

Мне повезло – я была в числе дежурных. Я всегда выбирала ночь: Аня училась в четвертом классе, утром ее не нужно было уже отвозить в школу на Кутузовский проспект, а следующий день был у меня неприсутственным на работе. Приезжала я вечером, часам к девяти, кого-то сменяла на этом посту. Выполняла все Юрины предписания: я умела делать даже уколы внутримышечно.

Главной просьбой Надежды Яковлевны всегда было: “Поищи на кухне папиросы, Юрка где-то там от меня прячет мой «Беломор»”. Она курила много, обычно одну папиросу прикуривала от другой (точно так курил Бродский, я это видела, когда он жил у нас), а в теперешнем ее состоянии этого делать было нельзя. Папиросы совсем не отменили, но количество их сильно ограничили. К моему приходу лимит на папиросы у Надежды Яковлевны всегда заканчивался. Вот она и просила меня поискать их на кухне. Задача для меня была очень трудной – Юра на ночь не велел давать Надежде Яковлевне курить, а я знала, где лежат папиросы: на шкафу в кухне.

Мне было жалко ее, она очень хотела закурить, но запрет нарушить я не могла, а она слезно меня просила. Актриса из меня никакая. Каждое мое дежурство начиналось с этой игры – я долго искала папиросы на кухне, никогда их не находила, говорила, что Юра один знает какие-то тайные схроны для ее папирос, она просила позвонить ему и разузнать, я отвечала, что он всё равно не скажет и т. д. Надежда Яковлевна всё это терпеливо выслушивала и почему-то мне верила. Я до сих пор не знаю, то ли я так хорошо ее обманывала, то ли она всё понимала и просто жалела меня. Скорее второе.

От желания покурить я отвлекала Надежду Яковлевну разговорами: рассказывала новые анекдоты (в брежневские времена их было множество), о чем говорят “зарубежные голоса”, что прочла в самиздате. И всегда Надежда Яковлевна просила что-нибудь новенькое рассказать о моей дочке. Особенно ей понравилось, как после первого дня пребывания в Литфондовском детском саду четырехлетняя Аня меня спросила: “А ты знаешь, кто такие антифашисты?” – “Нет”. – “Это фашисты, которые за нас”.

Я давала Надежде Яковлевне вечерние и ночные лекарства, и она засыпала. Дверь в ее комнату оставалась открытой. Я ложилась на узенький диванчик в кухне, прислушиваясь к дыханию Надежды Яковлевны. В свое первое ночное дежурство я так волновалась и так боялась, что всё время подходила к двери Надежды Яковлевны и проверяла, дышит ли она. А потом я привыкла, знала, что Надежда Яковлевна до рассвета не проснется, и сама на этом милом диванчике задремывала. Ухаживать за Надеждой Яковлевной было легко, у меня с ней никаких проблем, кроме как поискать “Беломор”, не было. Она не жаловалась, не стонала, не капризничала, а чаще благодарно улыбалась.

И вот настало мое дежурство в ночь на 27 декабря. Меня встретили вечером у Надежды Яковлевны незнакомые женщины: бывшая жена художника Плавинского Жанна и две ее подруги из Киева. Надежда Яковлевна была уже явно утомлена. Я померила ей давление, дала лекарства и сказала, что скоро будем готовиться ко сну. Жанна с подругами пили чай на кухне и вроде бы не собирались уходить. Мне пришлось присоединиться к чаепитию.

Через какое-то время Надежда Яковлевна громко позвала меня и сказала, что она тоже хочет посидеть на кухне. Я растерялась: я ведь не подниму Надежду Яковлевну, хотя она стала очень худенькой, и это явно выходит за пределы ей дозволенного. Надежда Яковлевна спокойно объяснила: нужно позвать одну из женщин, сцепить кисти рук так, чтобы образовалось сиденье, она обхватит нас за плечи, и тогда перенести ее на кухню. Что мы и сделали. Обращаясь к киевлянкам, Надежда Яковлевна спросила, знают ли они украинские песни. Оказалось, знают. “Пойте”, – попросила она. И начался концерт украинской песни. Время от времени Надежда Яковлевна спрашивала, знают ли гостьи еще такую-то песню или другую. Они их почти все знали и неплохо пели. Надежда Яковлевна слушала с интересом, наверно, вспоминала свою киевскую юность, город, где они встретились с Осипом Эмильевичем и полюбили друг друга, свою долгую жизнь без него – именно 27 декабря он погиб.

А время шло. Я внимательно наблюдала за Надеждой Яковлевной и понимала, что пора прекращать концерт по заявкам, ей явно всё это не по силам. Вдруг лицо ее побледнело, по высокому лбу потек пот. Я очень испугалась и тут же сказала, что мы немедленно уносим Надежду Яковлевну в кровать. Видя ужас в моих расширившихся глазах, Надежда Яковлевна успокоила меня: “Не бойся, я такой подлости тебе не сделаю, в твое дежурство не умру”. Эта ее фраза с моей легкой руки стала крылатой, многие мемуаристы ее повторили.

Когда мы остались вдвоем, она выпила лекарство, лицо ее стало розоветь, давление пришло в норму, ей стало лучше. Я принялась выговаривать ей: “Вы такая легкомысленная, а я, дура, вас послушалась, нельзя вам было вставать и долго сидеть на кухне”. Надежда Яковлевна мне спокойно возразила: еще до моего прихода она не знала, о чем говорить с незнакомыми киевлянками, да и Жанну она видела второй или третий раз. А поскольку гостьи не ушли сразу, она хорошо придумала – пусть поют украинские песни, она с детства их любит и давно не слыхала. Слава богу, заснула Надежда Яковлевна быстро, слово сдержала – не умерла в мое дежурство, которое стало для меня последним. Утром часов в одиннадцать меня сменила замечательная Зоря Яковлевна Гельфанд.

Оказалось, это был последний в ее жизни концерт, хотя и самодеятельный, но с украинскими песнями. И последнее ее “сидение” на своей кухне. И случилось всё это ровно через сорок два года после гибели ее мужа – Осипа Мандельштама. Надежда Яковлевна умерла утром 29 декабря 1980 года, легко, как и хотела, в своей постели.

Мне позвонили днем 29-го, я тотчас поехала на Большую Черемушкинскую. Надежда Яковлевна лежала уже в гробу в красивом коричневом платье, над ней по очереди читали молитвы, вокруг были цветы. Как завещала Надежда Яковлевна, ей положили в гроб “паутинку шотландского пледа”, воспетого Осипом Мандельштамом. Лицо Надежды Яковлевны как-то просветлело и успокоилось: на земле она свою миссию выполнила, а на небе ей предстоит встретиться с любимыми. Что может быть прекраснее?

А тем временем все “вражеские голоса” объявили о смерти Надежды Мандельштам, хотя родное Отечество не обмолвилось ни словом. Но люди уже шли и шли в эту маленькую однокомнатную квартиру, чтобы проститься с Надеждой Яковлевной, – дверь не закрывалась. Приезжала проститься Белла Ахмадулина. Телефон захлебывался от звонков, какое-то время я отвечала по телефону: звонили незнакомые люди, звонили из журналов “Дружба народов” и “Новый мир”, из посольств, все хотели узнать о времени и месте похорон. Об этом 29-го и еще днем 30 декабря никто из нас не мог сказать ничего определенного.

Первая мысль друзей была – Ваганьковское кладбище. Там похоронен Евгений Яковлевич Хазин, любимый брат Надежды Яковлевны и муж художницы Елены Михайловны Фрадкиной, в этой могиле лежали и ее родители. Елена Михайловна не дала согласия на захоронение Надежды Яковлевны: она зарезервировала там место для себя, а участок этот очень небольшой. Пошли на переговоры с директором Ваганьковского кладбища, который сразу понял, о чьих похоронах идет речь, и посчитал для себя честью помочь. Он пообещал расширить этот старый участок, принадлежавший Елене Михайловне Фрадкиной.

Выход казался найденным, назавтра должны были оформить документы. Но назавтра в кабинет директора Ваганьковского кладбища позвонил уполномоченный КГБ по московским кладбищам (и это они контролировали!) и категорически запретил хоронить Надежду Мандельштам на Ваганьковском. Ясно было, что власть натерпелась страха с похоронами Высоцкого тем летом и допустить еще одну “ходынку” в центре города не собиралась. Директор Ваганьковского очень огорчился и сказал, что готов рискнуть своим местом и все-таки похоронить Надежду Яковлевну рядом с братом.

Однако друзья не могли принять такой жертвы и не хотели никакого скандала на похоронах Надежды Яковлевны. Она такое решение наверняка бы одобрила. Еще раньше Литфонд предложил место на Новокунцевском кладбище, которое в ту пору не отделено было от старого деревенского Троекуровского. И тогда директор Ваганьковского позвонил своему приятелю, директору Троекуровского, с просьбой найти хорошее место на старом кладбище для такой женщины. Было найдено пустое место у большого дерева среди простых давних могил.

Тридцатого декабря друзья опять собрались у гроба Надежды Яковлевны, читались по-прежнему над ней молитвы. Всю прошедшую ночь молитвы над ней читались тоже. Но под вечер 30-го в квартиру явились трое гэбэшников в штатском и двое милиционеров с прокурорской повесткой: они должны арестовать тело, увезти его в морг, а квартиру опечатать. Хотели забрать Надежду Яковлевну без гроба, но все мы (а нас было не меньше десяти человек) встали стеной и не отдали им Надежду Яковлевну без гроба. Машина у них была для перевозки трупов или пьяных, которых они подбирали зимой на улице: гроб в такую не входил. Они отправились за другой машиной. Когда мы остались без чужих, Варя Шкловская сказала: “Быстро прячем на себе или в своих сумках самое ценное и выносим, уходя из квартиры”.

Юра Фрейдин напомнил: “Не забудьте унести птицу, это обязательно”. Эту металлическую черную птицу Осипу Мандельштаму подарили в Армении, во время их с Надеждой Яковлевной путешествия.

Он птицу держал в руках, любил, она ее возила всюду за собой и сберегла. Я спрятала птицу под своей дубленкой и так вынесла ее. Она больше года жила у меня дома, а затем я отдала ее Юре Фрейдину, раньше не могла – у него дома был обыск, ждали повторно “гостей дорогих”. Другие люди что-то еще спрятали в свои сумки, Таня Птушкина унесла трехтомную “американку” Мандельштама с пометками Надежды Яковлевны на полях. Все вышли из квартиры, ее опечатали, нас не обыскивали. Надежду Яковлевну увезли.

Этот Новый, 1981 год, хотя и мертвой, Надежде Яковлевне предстояло провести под арестом. Юру Фрейдина кто-то посадил в машину, и они поехали за Надеждой Яковлевной, чтобы знать, в каком морге она будет находиться. Все боялись, что нам не отдадут тело. Но этого, слава богу, не произошло.

Гроб с телом Надежды Яковлевны отдали и разрешили поставить в церкви. Отпевали ее 2 января 1981 года в церкви Знамения Божией Матери, что в Аксиньино, за Речным вокзалом. В этой церкви дьяконом был о. Александр Борисов, друживший с Надеждой Яковлевной, ныне он настоятель храма Святых бессребреников Козьмы и Дамиана в Шубине. Вместе со священником Знаменской церкви диакон Александр Борисов служил панихиду по Надежде Яковлевне, им сослужил протоиерей о. Александр Мень.

Народу в церкви и за ее пределами было очень много. Когда на руках выносили гроб, стоящие люди вокруг пели “Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас”. Друзья Надежды Яковлевны сопровождали ее гроб в автобусе. Дни стояли зимние, короткие, уже смеркалось, когда мы приехали на Троекуровское кладбище. Но народу и без автобуса добралось до кладбища немало. От асфальтовой дороги, куда подъехал автобус, до могилы гроб несли на руках по неудобной тропинке, меж тесных могильных оград, по снегу. А путь этот не короткий.

У могилы и вокруг нее на узкой тропинке плотно стояли друзья, знакомые Надежды Яковлевны. Остальным людям пришлось пробираться по другим таким же заваленным снегом тропинкам и стоять за чужими оградами. Когда опускали Надежду Яковлевну в землю, стемнело еще больше. И вдруг все – и те, кто были у самой могилы, и те, кто вдали, – зажгли свечи, много свечей. На снегу, среди темневших деревьев и могильных оград, в сгустившихся сумерках, свечи вспыхнули и горели, как звезды на небе. Так торжественно, трогательно, красиво прощались со вдовой великого русского поэта, чьи стихи она сберегла, с женщиной, чьи книги читали отпечатанными на папиросных листках в самиздате, о месте и времени похорон которой никто в родной стране не объявлял. А множество людей всё равно стояло с горящими свечами: провожали Надежду Яковлевну в последний путь. Она на такой триумф не рассчитывала.

Потом автобус отвез нас на улицу Дмитрия Ульянова, где в квартире Натальи Владимировны Кинд организовали поминки. Мы долго еще за столом вспоминали Надежду Яковлевну, у всех были свои истории, связанные с ней. И читали, читали вслух Осипа Мандельштама.

Кто может знать при слове – расставанье,

Какая нам разлука предстоит?

Мы и теперь еще, кто остался в живых и кто в силах, в день рождения Надежды Яковлевны и в день ее смерти собираемся вместе, чтобы поговорить о Надежде Яковлевне, о том счастье, что выпало на нашу долю. Как же Надежды Яковлевны сегодня не хватает!

И чем дольше я живу на свете, тем больше ее не хватает: не встречаются люди ее судьбы, ее масштаба, ее ума и доброты, ее мужества, ее веры.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.