ГЛАВА 10 ОШИБКИ ИСТОРИИ

ГЛАВА 10

ОШИБКИ ИСТОРИИ

Вскоре после гибели Рузов Чаттертон и Колер отправились на «U-Who», чтобы поднять потерянное снаряжение ныряльщиков. Они слышали о мучениях Крисси в рекомпрессионной камере в Джакоби (пузырьки в сосудах превратили его кровь в месиво). Колер выкурил тридцать сигарет по пути к затонувшей подлодке и все думал о том, как долго он будет отказываться от магического тримикса в пользу старой доброй воздушной смеси.

Внутри камбуза Чаттертон снял на пленку упавший шкаф и полки. Запутавшийся шнур, на который Руз-младший надеялся, как на ориентир, обмотался вокруг десятифутового куска брезента — именно его Крисси пытался достать. Теперь, когда вода была прозрачной, Чаттертон узнал в брезенте часть спасательного плота. Надпись на немецком представляла собой общую инструкцию по использованию плота. Снаружи затонувшей субмарины Колер обнаружил три пристегивающихся баллона, которые ныряльщики не смогли найти, потеряв ориентацию. Каждый был помечен — «Руз». Но на них не было имен: у отца с сыном воздух был на двоих.

Дома Чаттертон и Колер вернулись к исследованиям. Вооруженные информацией из найденной схемы, они изучали справочники, чтобы узнать все о субмаринах типа IXC, построенных на немецкой верфи Дешимаг в Бремене. Выяснилось, что пятьдесят две такие подлодки не вернулись из похода. Ныряльщики согласились друг с другом, что список из пятидесяти двух лодок можно было сузить. Они решили исключить все субмарины, на которых во время потопления выжили члены команды (если бы на их подлодке были выжившие, ее принадлежность была бы известна, были бы точные исторические записи), а также все субмарины, оснащенные палубным орудием. Ныряльщики уже определили, что «U-Who» была построена без палубного орудия, поэтому любая подлодка, построенная на верфи Дешимаг в Бремене с таким вооружением, не могла быть «U-Who».

Чаттертон и Колер отправились в Вашингтон, чтобы ознакомиться с соответствующими документами. Они узнали, что на двадцати двух из списочных пятидесяти двух потопленных лодок были выжившие. Таким образом, список уменьшился до тридцати субмарин. Из них десять были построены с палубным орудием, значит, оставалось двадцать, и одна могла быть их находкой.

— Одна из подлодок, перечисленных на этом тетрадном листке, — наша, — сказал Колер.

— Разгадка у нас в руках, — ответил Чаттертон. — Нам надо сузить и этот список.

Никто из них не помнил, когда они были так взволнованы. Это был настоящий поиск, это был порог открытия.

Дома, в Нью-Джерси, они заказали свой обычный столик в «Скоттиз» и предприняли «мозговой штурм». Им нужны были дополнительные исключающие критерии, чтобы сузить этот список из двадцати лодок. Чаттертон и Колер без промедления разработали план. Они вновь обратятся к BdU КТВ, боевым отчетам немецкого командования подводного флота, чтобы посмотреть, куда оно направляло или планировало направить субмарины, оставшиеся в их списке. Любая субмарина, которая, по данным немцев, действовала более чем в нескольких сотнях миль от восточного побережья США, будет исключена из этого списка. Как бы там ни было, немцы лучше других знали, где патрулировали их субмарины.

Ныряльщики планировали вернуться в Вашингтон на следующей неделе. Чаттертон исследует первую половину списка, а Колер — вторую. В полночь, накануне поездки, у Колера зазвонил телефон. В трубке молчали, единственным признаком того, что на другом конце провода кто-то существовал, было звяканье кубиков льда в стакане. Этот звук означал, что звонил Нэгл.

— Эй, Ричи, это я, — сказал Нэгл. — Ты думаешь, мы когда-нибудь установим, что это за подлодка?

— Разумеется, Билли, мы это сделаем, — ответил Колер. — Что случилось? Уже полночь.

— Я тут сижу один и думаю про эту подлодку. Ты знаешь, Ричи, иногда я хочу со всем этим покончить…

— Ты о чем, Билл?

— Ричи, у меня тут пистолет. Я сейчас разнесу свою чертову голову.

— Слушай, Билл, не говори ерунды. У тебя есть все, парень. Судно, хорошая семья в Пенсильвании, деньги, классный дом. Тебе надо водить судно в море, и только. Потрясная жизнь. Я бы с тобой поменялся.

— Ни черта ты не понимаешь! — взорвался Нэгл. — Фелдман погиб. Рузы погибли, мой старый друг Дьюдас погиб. Я вижу всех этих мертвых парней во сне, Ричи. Я должен…

Нэгл повесил трубку. Колер быстро нашел номер Чаттертона.

— Джон, это Ричи. Билл собирается застрелиться…

— Он иногда так делает, — сказал Чаттертон, все еще сонный. — Он в ужасном состоянии. Я пытался вмешаться, и его семья вмешивалась, и девушка тоже. Я возил его в реабилитационный центр. Знаешь, что он делает? Он не пьет несколько недель. Ему становится хорошо, достаточно хорошо для того, чтобы можно было снова выпить. Он выписывается, а по дороге домой заглядывает в винный магазин. Не думаю, что он себя порешит. Во всяком случае, не из пистолета. Скорее, оружием, которое он выберет, станет «Джим Бим».

— Мы можем что-нибудь сделать? — спросил Колер.

— Мы все годами пытались что-нибудь сделать, — сказал Чаттертон. — Я не знаю, кто тут вообще может помочь.

Ныряльщики вернулись в Вашингтон и буквально атаковали боевые журналы немецкого командования подводного флота. Согласно немецким записям, восемнадцать из двадцати субмарин, значившихся в списке ныряльщиков, имели приказ оперировать или направлялись в районы, настолько удаленные от Нью-Джерси, что их не стоило рассматривать как варианты.

Следовательно, оставались две субмарины: «U-857» и «U-879». Согласно журналам, каждая из этих подлодок имела приказ атаковать потенциальные цели вблизи восточного побережья США. Последующая информация стала для ныряльщиков настоящей бомбой. Обе эти субмарины стояли в доке в Норвегии в начале 1945 года — в том же самом месте и примерно в то же самое время, что и субмарина «U-869», на которой служил Хоренбург.

— Это может объяснить, откуда там взялся нож.

— Точно, — сказал Чаттертон. — Возможно, Хоренбург дал этот нож парню с соседней подлодки. Может быть, он его потерял, и поэтому нож оказался на соседней субмарине. Может быть, его кто-то украл. С какой стороны на него теперь ни посмотри, присутствие там ножа логично. Одна из этих двух субмарин должна быть «U-Who». Это либо «U-857», либо «U-879». У нас теперь всего две подлодки.

Ныряльщики бросились листать книги по истории. Согласно документам, «U-857» была потоплена недалеко от Бостона американским военным кораблем «Густафсон», a «U-879» — боевыми кораблями США «Бакли» и «Рубен Джеймс» недалеко от Кейп-Хаттерас, штат Северная Каролина. Это, похоже, не оставляло никаких шансов на то, что загадочная подлодка была либо «U-857», либо «U-879».

— Поступим так, — сказал Чаттертон, — проверим записи о потоплении этих двух субмарин. Посмотрим сами, что говорят ВМС о том, как были уничтожены эти две лодки.

— Ты хочешь сказать, что они могли быть потоплены не в том месте, которое указано в исторических документах? — спросил Колер.

— Я говорю, нам надо проверить, — ответил Чаттертон. — У меня такое чувство, что проверять надо абсолютно все.

Был уже вечер, так что ныряльщикам пришлось собираться. Они нашли номер за тридцать пять долларов в пригородном мотеле. На следующее утро они вернулись в Центральный архив ВМС, горя нетерпением получить данные по оставшимся у них двум подлодкам, одна из которых была разгадкой их тайны.

Сначала ныряльщики просмотрели отчеты ВМС о потоплении «U-857» в районе Бостона, в которых сообщалось следующее. В ходе патрулирования Кейп-Код 5 апреля 1945 года «U-857» выпустила торпеду в американский танкер «Атлантик Стейтс», повредив его, но не потопив. В район были направлены боевые корабли ВМС США с целью обнаружения и уничтожения «U-857». Два дня спустя один из этих кораблей, эсминец ВМС США «Густафсон», с помощью сонара обнаружил подводный объект в районе Бостона. Он сбросил несколько глубинных бомб типа «хеджхог» в место, зафиксированное на экране сонара. Члены команды сообщают о том, что вскоре услышали взрыв и почувствовали запах топлива.

И это все. Никаких свидетельств о том, что субмарина всплыла, никаких маслянистых пятен на поверхности не видели. Ныряльщики не могли поверить в то, что прочли дальше. Эксперты ВМС, которые анализировали атаку «Густафсона», написали следующее заключение: «Полагаем, что, хотя, субмарина, которая, по имеющимся данным, находилась в этом районе, могла быть потоплена, этого не произошло в результате данной атаки. Следовательно, рекомендуем присвоить этому эпизоду степень „Е“ — вероятные небольшие повреждения».

— Минуточку, — сказал Колер. — Степень этого боевого отчета обозначена как «Б» — вероятное потопление.

— Да, но смотри сюда, — сказал Чаттертон, показывая на отчет. — Изначальная степень «Е» перечеркнута. Кто-то поменял ее на «Б».

Ныряльщики понимали, что означает такое изменение.

— Сукины дети! — сказал Колер. — Послевоенные эксперты изменили этот отчет!

Чаттертон и Колер только недавно узнали о послевоенных экспертах. В качестве исследователей ВМС они должны были после войны составить окончательный отчет о судьбе всех немецких подлодок. В большинстве случаев задание было ясным, а работа экспертов — простой. В редких случаях, когда не было данных по какой-то субмарине, эксперты с трудом «натягивали» объяснения — очень уж не хотелось им оставлять вопросительные знаки в исторических записях.

— Вот что, должно быть, произошло в этом случае, — сказал Чаттертон. — «Густафсон» не топил «U-857». Подлодка пережила атаку бомбами «хеджхог», прошла мимо Бостона, после чего все-таки затонула, но в другом месте. После войны экспертам потребовалось объяснение гибели «U-857», и они сказали: давайте поменяем степень «Е» на степень «Б». Им было плевать на то, что эксперты ВМС военного времени знали, что «Густафсон» не потопил субмарину. Они всего лишь хотели покончить с объяснением гибели «U-857», чтобы заняться другими делами.

Целую минуту ныряльщики только качали головами.

— Что ж, если «Густафсон» не потопил «U-857» возле Бостона, — спросил Колер, — что же тогда произошло с этой подлодкой?

— Нам придется самим это выяснить, — ответил Чаттертон.

Ныряльщики просмотрели различные немецкие документы, и через час у них появился ответ.

Согласно немецким рапортам, «U-857» получила приказ идти на юг, вдоль восточного побережья США. Она недавно атаковала судно в районе Кейп-Код. Нью-Йорк и Нью-Джерси находятся в двухстах милях от этого места, т. е. на юге.

Ни Чаттертон, ни Колер не могли пошевелиться. Это была подлодка, которая соответствовала всем критериям, которые они определили. Она, возможно, стояла в доке рядом с подлодкой, на которой служил Хоренбург, возможно, пережила атаку «Густафсона» и, согласно немецким данным, могла направляться в сторону Нью-Джерси.

— Это должна быть «U-857», — сказал Чаттертон.

— Думаю, мы нашли нашу субмарину, — ответил Колер.

Однако ныряльщикам предстояло просмотреть папки из коробки по «U-879». И тут они снова обнаружили следы вмешательства в историю.

За последние полвека различные эксперты дали три версии судьбы «U-879»: сначала ее объявили бесследно пропавшей, затем — потопленной в канадских водах, в районе Галифакса, далее — потопленной в районе Кейп-Хаттерас, штат Южная Каролина. Изучая другие документы, ныряльщики признали, что последний вывод немецкого историка Акселя Нистле о том, что «U-879» была потоплена в районе Кейп-Хаттерас, соответствовал истине. Но урок был таким же ярким и уже знакомым: «письменная» история ненадежна. Небрежные и неверные оценки попадали в официальные отчеты, и историки всего лишь предполагали, что оценки эти точны, а потом писали рефераты, в которых повторялись ошибки. Если человек не будет готов, как Чаттертон и Колер, забросить работу и потащиться в Вашингтон, чтобы копаться в горах поблекших оригинальных документов, спать в клоповниках, питаться «хотдогами» на улице, выбегать каждые два часа, чтобы сунуть четвертак в счетчик автостоянки, он будет и дальше думать, что в книгах по истории написана абсолютная правда. Уезжая в этот вечер из Вашингтона в Нью-Джерси, Чаттертон и Колер радовались удаче своего расследования — упорному поиску, который фактически доказал, что «U-Who» — это «U-857».

Теперь, вооруженные достаточным свидетельством того, что их затонувшая субмарина — это «U-857», Чаттертон и Колер решили использовать остаток межсезонья 1992–1993 года для окончательного подтверждения своей гипотезы.

Чаттертон поместил объявление в журнале «Просидингз» (издается Институтом ВМС США) о том, что он ищет информацию о потоплении боевым кораблем США «Густафсон» немецкой подлодки «U-857». На объявление откликнулись несколько членов команды «Густафсона», которым было уже по семьдесят с лишним лет. Чаттертон спрашивал их о том дне, когда они атаковали субмарину в районе Бостона.

Хотя этот эпизод войны был для них источником гордости на всю жизнь, никто из них не мог сообщить сегодня больше, чем тогда, в 1945 году. Они сбросили бомбы «хеджхог» и почувствовали запах машинного масла. Это все.

Чаттертону не хватило духа сказать этим людям, воинам, которые охотились за немецкими подлодками, защищая Америку, что потопления, которым они так долго гордились, возможно, и не произошло.

Во время одной из бесед член команды пригласил Чаттертона на предстоящую встречу ветеранов «Гризи Гаса» (Грязный Густафсон). Он попросил Чаттертона рассказать о своих поисках. Когда Чаттертон думал над приглашением, ему в голову пришла самая неожиданная мысль. Он бегал к раненым сквозь град пуль во Вьетнаме, он проникал под своды из искореженной стали внутрь поверженной субмарины, но он боялся, думая о выступлении перед этими пожилыми людьми в час их торжества. Он был уверен, что не может идти на встречу и говорить этим ветеранам, что история, которую они рассказывали внукам о потоплении немецкой подлодки, была неверна, что они ошибались, что «Гризи Гас» промахнулся. Чаттертон поблагодарил ветерана за приглашение и сказал, что не сможет приехать.

Со своей стороны, Колер приступил к поискам большого знатока немецких субмарин. В течение десятилетий Роберт Коппок был смотрителем британских отчетов, относящихся к немецким подлодкам, включая захваченные нацистские документы, и он все еще работал в Министерстве обороны Великобритании в Лондоне. Как сообщил Колеру один архивариус, никто так не разбирался в записях о немецких субмаринах, как Коппок. И ни у кого не было таких разветвленных связей в иногда весьма туманном мире историков, аналитиков и теоретиков подводной войны.

— Он все еще работает там? — спросил Колер.

— С незапамятных времен, — ответил архивариус.

На следующий день Колер позвонил в Лондон.

Сквозь пелену статических разрядов ему ответила женщина: «Скотланд-Ярд. Чем могу вам помочь?»

Колер подумал, что ошибся номером, но не решился повесить трубку, мысль о том, что его соединили со знаменитым форпостом борьбы с преступностью, была слишком захватывающей, чтобы вот так сдаться. Какое-то время он просто вслушивался в разряды статики, представляя себе мужчин в войлочных охотничьих шляпах, кричащих: «Совершено убийство!»

— Это Скотланд-Ярд. Вы меня слышите?

Наконец Колер произнес:

— Вероятно, я набрал не тот номер. Я хотел поговорить с мистером Робертом Коппоком из министерства обороны.

— Одну минуту, соединяю вас с мистером Коппоком, — сказала женщина.

Колер не находил себе места, ожидая услышать Коппока. Впервые в жизни он говорил с англичанином. По другую сторону Атлантики, в своем сводчатом кабинете с серыми шкафами до потолка, с казенной мебелью, окнами с матовым стеклом, седовласый Коппок, восседающий посреди документов об истории подводной войны, взял трубку.

«Ах да, ныряльщик из Нью-Джерси, — сказал Коппок. — Я слышал о вас, сэр. Слежу за вашим приключением с огромным интересом. Эта загадка весьма меня заинтриговала».

Коппок задавал Колеру очень подробные вопросы: об исследованиях ныряльщиков, об «U-Who», о том, с кем они связывались, о Хоренбурге.

Колер ответил на все вопросы, польщенный тем, что Коппок говорил с ним на равных, а не как с парнем из Бруклина, который опаздывал с заменой окна в заведении «Кентукки Фрайд Чикен» (с чем он действительно не успевал). Когда Коппок спросил, не появились ли у ныряльщиков какие-либо версии, Колер рассказал ему об «U-857».

Коппок внимательно его выслушал, потом согласился с тем, что Колер выдвинул убедительный аргумент в пользу того, что затонувшая в Нью-Джерси подлодка — это «U-857». Он спросил, хочет ли Колер, чтобы он просмотрел свои записи и источники и изучил вопрос глубже.

Колер чуть не выпалил «Черт возьми, конечно!». Вместо этого, он сумел произнести: «Да, сэр, я буду вам благодарен за содействие. Большое спасибо».

Ведя грузовик, чтобы спешно заменить окно в «Кентукки Фрайд Чикен», Колер позвонил Чаттертону.

— Джон, я говорил с Коппоком. Ему, должно быть, лет семьдесят пять, но он все еще в деле. Он работает в чертовом Скотланд-Ярде.

— Что он сказал? — спросил Чаттертон. — А вообще, ты даешь…

— Я ему изложил версию об «U-857». Он сказал, что это звучит «убедительно». Ему на самом деле понравилось, и он предложил проверить все по своим документам.

— Чудесно, — сказал Чаттертон. — Мы переживаем удивительное приключение.

— Так оно и есть, — сказал Колер. — Удивительное приключение.

Вскоре после того, как Колер поговорил с Коппоком, ныряльщики связались с Хорстом Бредовом и Чарли Грутцемахером в Германии, настояв на версии «U-857». Оба архивариуса выслушали доказательства, просмотрели собственные записи, задали несколько вопросов, потом согласились: «U-Who» — это почти точно «U-857». Колер вновь набрал Скотланд-Ярд (на самом деле Большой Скотланд-Ярд отличается от легендарного полицейского управления), чтобы еще раз поговорить с Коппоком. Их разговор был недолгим. Коппок сообщил Колеру, что он просмотрел записи и обдумал теорию ныряльщиков. Как и прежде, он вполне допускал, что ныряльщики нашли «U-857».

В первые месяцы 1993 года Чаттертон и Колер продолжали встречаться за пиццей и стейком. Они уже не раздумывали над принадлежностью «U-Who» — этот вопрос был решен. Вместо этого они начали представлять себе, как субмарина встретила смерть. К этому времени они проконсультировались с несколькими специалистами по вооружению. Обстоятельства указывали на одно: субмарина погибла в результате мощного взрыва, который мог произойти от попадания торпеды.

Но чья торпеда? Если бы подлодка союзников выстрелила в немецкую и поразила ее, это было бы обязательно отражено в отчетах. Могла ли одна из торпед немецкой подлодки взорваться изнутри? Невозможно, так как характер повреждений в результате взрыва указывал на удар снаружи подлодки. Оставалось единственное объяснение. Ныряльщики читали о случаях, когда система наведения торпед давала сбои, заставляя торпеду менять направление и идти к своей же субмарине. Эти отклонившиеся от курса торпеды назывались «бегунами по кругу», и они поразили несколько подлодок, выпустивших их.

— Представь, что ты Рудольф Премауэр, командир «U-857», — сказал Коллер Чаттертону за одним из ужинов в «Скоттиз». — Ты прошел через ледяную воду, минуя рой самолетов союзников, от Норвегии до США. Ты едва ушел от морских охотников в районе Бостона. Теперь ты в Нью-Джерси, в нескольких милях от Манхэттена. Ты видишь на некотором расстоянии цель, пускающую дым из трубы. Ты приказываешь команде занять места, забираешься в боевую рубку и поднимаешь штурмовой перископ. Захватываешь цель и отдаешь приказ: «Торпеда пошла!». Торпеда выстреливается из аппарата. Все замолкают и ждут отдаленного взрыва, но ничего не происходит. Потом из отсека акустиков радист докладывает тебе: «„Бегун по кругу“! У нас „бегун по кругу“! Наша торпеда идет на нас!» Премауэр приказывает начать срочное погружение — ведь это их единственный шанс. Теперь это бег наперегонки — субмарина против собственной торпеды, и единственный вопрос: сумеет ли подлодка погрузиться раньше, чем торпеда нанесет удар? Люди делают все, что в их силах, чтобы лодка нырнула. Есть ли у них двадцать секунд? Пять секунд? Никто не знает. Они используют все шансы. Слишком поздно. Семьсот фунтов тринитротолуола. Слишком поздно, черт возьми.

— И это объясняет, почему не было никакого отчета о происшествии в этом районе, — сказал Чаттертон. — Это, возможно, ночь, зима. Когда торпеда поражает субмарину, никто на судне, которое она хотела потопить, не слышал этого, поскольку все произошло под водой. Даже если бы кто-то слышал приглушенный взрыв, черт, это война: приглушенные взрывы звучат повсюду. Субмарина тонет, и никто понятия не имеет, что она потонула.

Минуту оба ковырялись в еде, не проронив ни слова.

— Представь себе, что чувствовал акустик, когда понял, что торпеда возвращается, — сказал Колер.

— Представь себе их уверенность в том, что другого не дано: либо ты умрешь насильственной смертью, либо «бегун по кругу» пройдет мимо, — добавил Чаттертон. — Никакой середины. Ты знаешь, что будет только так и не иначе.

На следующее утро Чаттертон начал рыться в стопке судовых ролей, которые он скопировал в архиве Бредова в Германии. В самом низу оказался список экипажа «U-857». Он пробежал по списку глазами: пятьдесят девять человек с такими именами, как Динст и Кауслер, Логфрен и Вулф. Некоторым из них было по девятнадцать или двадцать лет. Старшим акустиком был Эрих Краге, родившийся 14 марта 1917 года. Если субмарину уничтожила возвратившаяся торпеда, он, возможно, был первым, кто узнал, что она возвращается. Колер просматривал свои книги в поисках фотографий двадцатипятилетнего командира Премауэра. У Чаттертона и Колера было еще два месяца до начала следующего сезона погружений, сезона 1993 года, — достаточно времени, чтобы узнать о последнем годе сражений субмарины, годе, который поглотил людей, найденных ими на дне океана.

В 1993 году Колер собрал коллекцию книг о подлодках, достойную университетской библиотеки. Он разложил эту коллекцию на полу, как мальчишка раскладывает свои бейсбольные наклейки, и разделил ее пополам. Он даст первую стопку Чаттертону для изучения, вторую оставит себе. У них в руках была история людей, проведших последнюю кампанию подводной войны, людей, чьи останки лежали в найденной ими затонувшей субмарине.

Чаттертон и Колер засели в своих домашних кабинетах и начали с первой страницы: примитивные субмарины существовали еще во времена Войны за независимость. Оба задержались на второй странице: торпеда была изобретена британским инженером в 1866 году. Оба не остановились на третьей странице. Ныряльщики хотели знать, что произошло с их подводниками. Они пролистывали книги, чтобы прочесть последние главы, и нашли сотни страниц, буквально пропитанных кровью.

Оказалось, что к концу войны больше тридцати тысяч подводников (примерно из пятидесяти пяти тысяч всего личного состава) погибли, таким образом, уровень потерь составлял около 55 процентов. Ни один из родов войск Германии не нес таких потерь, продолжая при этом сражаться. А субмарины и дальше выходили в боевые походы. Но дела обстояли еще хуже. Немецкому подводнику конца войны, как выяснилось, пришлось, пожалуй, тяжелее всех. Субмарина, уходящая на задание в конце 1945 года (такая как «U-857»), имела шанс на возвращение из похода, равный всего 50 процентам. По статистике, срок жизни подводника в период похода едва дотягивал до шестидесяти дней. Те, кого направляли к американским или канадским берегам, не возвращались почти никогда.

В течение последних нескольких лет ныряльщики прочли дюжины книг о войне, но ни одна из них не потрясла их до такой степени, как эта, особенно ее последние страницы. Читая о бесчисленных потерях, они все же надеялись на более оптимистичный исход, не для нацистов или Германии в целом, но хотя бы для двух-трех подводников, для одного из этих парней, чьи ботинки они нашли аккуратно выстроенными в ряд на борту затонувшей «U-Who». Когда ныряльщики так и не обнаружили никакой надежды для подводников конца войны, они созвонились и сознались друг другу в том, что никогда еще не листали страницы с таким чувством, поскольку никогда до этого они не ощущали, что читают о людях, которые им знакомы.

Судя по всем отчетам, подводники, сражавшиеся в последние часы Второй мировой войны, воевали благородно и храбро, все это время зная, что их шансы на выживание практически равны нулю. Союзники предсказывали мятежи на борту этих обреченных субмарин, но такого ни разу не произошло. Союзники предсказывали, что эти обреченные подлодки будут сдаваться в плен, но такого тоже не было. В январе 1945 года, при том что союзники выслеживали и уничтожали немецкие подлодки с неумолимой регулярностью, Черчилль собрал высшие военные чины и предупредил их о «гораздо более высоком боевом духе», который проявляли экипажи немецких субмарин в море. (Именно то, что побеждаемые подводники продолжали храбро сражаться, не пытаясь выжить, заставляло Чаттертона и Колера читать дальше.)

В октябре 1940 года, победоносного для немецкого подводного флота, известного как счастливые времена, субмарины потопили тридцать три судна, потеряв всего одну лодку. Немецкие субмарины пережили еще одни счастливые времена в начале 1942 года во время операции «Барабанный бой», когда было осуществлено неожиданное нападение на американские корабли в районе восточного побережья США. В ходе этой атаки подлодки придвинулись так близко к американским берегам, что члены команды могли ощущать с палубы запахи леса, наблюдать, как по лесным дорогам разъезжают автомобили, настраиваться на американские радиостанции, передающие джаз, который немцы так любили. Первые недели «Барабанный бой» представлял собой кровавую бойню: субмарины выпускали торпеды по беззащитным кораблям. Части тела, горючее и обломки — все это выбрасывалось на сушу по всему Восточному побережью. В течение пяти месяцев небольшое количество подлодок потопили почти шестьсот кораблей в американских водах, потеряв всего шесть своих субмарин. Это было самое большое поражение ВМС США. В Германии вернувшиеся подлодки встречали с оркестрами, хорошенькие женщины дарили им цветы. Позже Черчилль писал: «Единственное, что по-настоящему пугало меня во время войны, — это угроза со стороны немецких подлодок».

В этом мире уже не безопасно быть Голиафом, если Давид становится невидимым.

Американцы, однако, не долго оставались такими уязвимыми. ВМС стали организовывать конвои: старая морская стратегия, когда боевые корабли эскорта сопровождали группы судов, идущих вместе. Теперь, когда немецкая субмарина обстреливала судно союзников, корабли эскорта оказывались на месте, чтобы обнаружить, догнать и уничтожить ее. По мере усиления конвоев добыча немецких подлодок свелась почти к нулю.

К военным усилиям США присоединились ученые американских лабораторий и университетов. Одним из самых мощных вооружений стал радар. В условиях полной темноты или сильного шторма самолеты и боевые корабли, оснащенные радаром, могли обнаружить всплывшую подлодку даже с большого расстояния. Привыкшие к комфортабельным условиям преимущественно надводных боевых действий, когда могли двигаться значительно быстрее, чем в погруженном состоянии, субмарины вдруг ощутили мощный напор со стороны самолетов союзников, которые появлялись в небе, словно по волшебству. По началу Карл Дёнитц, главнокомандующий немецким подводным флотом, недооценил опасность радара, и его подлодки продолжали гибнуть. Даже когда Германия наконец полностью осознала угрозу, субмарины не могли сделать ничего, кроме как погрузиться и выжидать под водой, что защищало их от радара, но делало слишком тихоходными, чтобы уйти от противника.

Подводная среда таила свои опасности. Корабль союзников, подозревающий, что поблизости от него находится вражеская подлодка в погруженном состоянии, мог воспользоваться сонаром — источником звуковых волн, чтобы выследить ее. Как только луч сонара отразится от металлического корпуса подлодки, она обречена: она не сможет уйти от противника, находясь под водой, и превращается в рыбу в бочке, если решит подняться на поверхность и отбиваться с помощью своих орудий.

Субмарины полагались на радио для связи со своим штабом. Однако их противники использовали и эту зависимость. Ученые разработали систему радиопеленга, известную как «Huff-Duff» (от HF/DF — высокочастотный радиопеленг), которая позволяла кораблям союзников, находящимся в море, фиксировать положение немецких субмарин. Теперь, когда субмарина пользовалась радиосвязью — даже чтобы дать погодную сводку, — она, таким образом, выдавала свое местоположение. Союзники, не теряя времени, направляли группу морских охотников к обнаружившим себя подлодкам.

Возможно, самым большим и убийственным прорывом союзников было раскрытие кода. С самого начала войны немецкие войска кодировали свои сообщения с помощью шифровальной машины «Энигма». Квадратное, похожее на печатную машинку устройство, было способно создавать комбинации из миллионов знаков, и эти комбинации, как полагало верховное немецкое командование, были нераскрываемыми. Это был самый надежный код, который когда-либо создавался. Дешифровальщики союзников оценивали шансы раскрытия кода «Энигмы» без ключа примерно в 150000000000000000000:1, но они все же пытались. Ушли годы исследовательского труда, в котором участвовали, в числе прочих, польские криптологи. В исследованиях помогли захваченная машина «Энигма» и ключевые документы. Целые команды криптографов, математиков, египтологов, ученых, специалистов по кроссвордам, лингвистов и шахматных гроссмейстеров месяцами атаковали «Энигму», построив при этом первый в мире программируемый компьютер, который должен был помочь им в их усилиях. Напряжение умственных сил и моральное давление могло сокрушить их самих, но они не сдавались, и через несколько месяцев, с помощью разведданных, они взломали код — это была одна из самых больших побед интеллекта в XX веке. К концу 1943 года союзники использовали перехваченные сообщения, кодированные «Энигмой», чтобы направлять соединения морских охотников к ничего не подозревавшим немецким субмаринам. Дёнитц подозревал, что «Энигму» могли раскрыть, но эксперты постоянно уверяли его, что вскрыть ее код невозможно. А тем временем союзники продолжали читать сообщения радиообмена и уничтожать немецкие субмарины.

К весне 1943 года немецкие подлодки оказались зажатыми в тисках союзников, для них не осталось безопасных мест во всем океанском просторе. В мае того же года союзные силы уничтожили сорок одну немецкую субмарину, это была катастрофа, которая стала известна как «Черный май» и которую Дёнитц охарактеризовал как «немыслимую даже в моих самых безумных предположениях». Счастливые времена уступили место Sauergurkenzeit, или времени соленых огурцов. Охотники первых лет войны превратились в добычу.

К началу 1945 года у немецких субмарин почти не было шансов не только нанести хоть какой-то урон противнику, но и вообще выжить. На смену элитным боевым кадрам, которые угрожали господством над миром в начале войны, приходили молодые, неопытные подводники. Бомбардировки союзников опустошали немецкие города, Франция была сдана, советские войска вступили на землю Германии. Находясь на борту субмарины, окруженный врагами, которые могли заранее знать все его шаги, член экипажа немецкой субмарины не мог даже и мечтать о безопасной дороге домой. Его Германия переживала падение.

Думая о последних годах подводной войны, Чаттертон и Колер, независимо друг от друга, почувствовали особую гордость за изобретательность и упорство союзников. Они гордились способностью Соединенных Штатов подняться против одной из самых ужасающих угроз в истории человечества и бороться с ней до тех пор, пока мир вновь не обрел безопасность. И все же ни один из них не мог забыть о членах экипажа, лежащих мертвыми в затонувшей подлодке, которую они нашли. Они не делились своими чувствами с женами, коллегами по работе или друзьями. Вместо этого они решили снова встретиться в «Скоттиз».

На этот раз их разговор отличался от тех, которые ныряльщики вели между собой во время предыдущих обедов. До этого Чаттертон и Колер говорили в более широком смысле — поиски, теории, стратегии, великие идеи о раскрытии тайны «U-Who». Теперь, имея представление о чувстве безысходности немцев в последний период подводной войны, они стали мыслить более узко, их идеи касались теперь жизни людей, останки которых им удалось найти.

Снова и снова они спрашивали друг друга: «Как эти люди могли продолжать сражаться?» Ответ частично содержался в высказывании Дёнитца, в котором он характеризовал команду субмарины. Он называл их «Schicksalsgemeinschaft» — сообществом, связанным судьбой, когда каждый человек «зависит от другого человека, поэтому они связаны клятвой». Для ныряльщиков такая братская общность казалась самым благородным чувством, и, похоже, именно это чувство характеризовало их дружбу.

Был еще один ответ, о котором оба ныряльщика думали, но о котором ни один из них не говорил вслух. Большинство людей, казалось им, шли по жизни, так и не познав самих себя до конца. Человек может считать себя благородным, храбрым или справедливым, думали они, но, пока это не пройдет настоящую проверку, оно так и останется всего лишь мнением. Это более, чем что-либо другое, поражало ныряльщиков в немецких подводниках, сражавшихся в конце войны: зная о тщетности своих усилий, они выходили в море, готовые нанести удар. Прощаясь в этот вечер, каждый из ныряльщиков думал, выдержат ли они такую же проверку. «U-Who» забрала уже жизни трех ныряльщиков. Чаттертон и Колер могут сейчас отступить и отказаться от попыток окончательной идентификации — они уже были уверены в принадлежности подлодки. По дороге домой в этот вечер оба думали так: «Что можно будет сказать обо мне, если я сдамся? Чего я буду стоить, если жизнь будет меня испытывать, а я даже не попытаюсь устоять?»