Глава XVIII

Глава XVIII

Катаев в этот день дежурил и как только все вышли от Жоганюка, он, обнаруженный помдежем, был отправлен на выезд.

Выехать пришлось в городок энергетиков, восстанавливающих в Грозном разбитые подстанции. Городок из вагончиков охранялся, так называемой, стрелковой ротой, состоящей исключительно из чеченцев и до этого нападениям не подвергался. Всеобщая электрификация необходима была всем. Жизненно.

Однако, этой ночью какие-то злодеи обстреляли территорию из подствольных гранатометов, используя их в миномётном назначении. Из рабочих никто не пострадал. Внутрь периметра угодило девять или десять зарядов ВОГ — два из них попали в будку КПП. Постовой получил легкое, но непопулярное ранение в ягодицу. Ещё один изображал контузию, очевидно, рассчитывая в перспетиве на какие-то выплаты. Если бы этот городок не был под крышей РАО ЕЭС — «федеральная» структура (Центр Содействия) на такой пустяк не выехала бы. Принадлежность к могучей организации читалась на лице чеченца, представившегося главным инженером и требовательно, ходившего по пятам сотрудников опергруппы.

Поболтавшись по территории, посчитав воронки от ВОГов и, клятвенно заверив энергетика в жестоком наказании виновных, Катаев с остальными участниками выезда вернулся в контору. Больше в этот день никаких событий, слава Богу, не случилось и Костя, воспользовавшись этим, до вечера просидел в рабочем кабинете, отдавая дань необходимой бумажной рутине, присутствовавшей в деятельности каждого оперативника.

* * *

Дописывая очередную справку в очередное дело, Катаев услышал непонятный шум в коридоре. Через пару секунд донесся мат, чьё-то сопение, возня и глухие звуки ударов по человеческому телу. Выглянув, Катаев увидел столпотворение камуфлированных фигур при входе в здание. Матерщина звучала качественная, в три этажа, а в эпицентре кого-то то ли били, то ли волокли. Опознав в одном из людей, по мощному, в складках затылку, заместителя коменданта (имени-отчества не помнил), Костя прислонился к косяку и с любопытством наблюдал за происходящим. Помимо замкоменданта ещё два офицера комендатуры тащили за вывернутые назад руки какого-то, судя по форме, военнослужащего. Тот особо не упирался, его просто мотало из стороны в сторону, «корма» не попадала в проём, затрудняя движение. «Захомутанный» воин, помимо всего, издавал утробные сопливо-плаксивые звуки. Подполковник схватил скрюченного человека за волосы и, приподняв голову, со всего маху смазал по физиономии. Голова мотнулась в сторону, смачный кровавый ошметок впечатался в стену коридора. За то мгновение, пока лицо было задрано вверх, Костя узнал командира узла связи, вечно «вдетого» старлея.

— Дежурный! — зычным зовом повернулся замкоменданта к окошку дежурной части, — ключи от камер!!

Выскочивший из дверей дежурки, небольшой щуплый майор, протягивая связку амбарных ключей, испуганно спросил офицера:

— Вот, пожалуйста, а… для какой надобности? Мне в журнал кого записывать?

Подполковник подбросил на широкой, как сапёрная лопатка, ладони связку ключей и, коротко, без замаха, пнул под рёбра, висящего на руках у офицеров, связиста.

По-бабьи охнув, тот провис ещё ниже.

— Говно это запиши! Старший лейтенант Жулебин! Комвзвода связи! За убийство!

Размашисто пройдя мимо ошарашенного майора, замкоменданта заскрежетал ключами в замке железной двери камеры № 1. Когда «комендачи» закинули, начинающего приходить в себя, старшего лейтенанта в камеру, подполковник повернулся к дежурному:

— Вторая тоже свободная?

— Да… пустая… — закивал тот.

Подполковник на два шага отошел от камеры, пока офицеры захлопывали решетчатый отсекатель двери и, о чём-то подумав, направился в сторону молчаливо стоявшего в дверях кабинета Катаева.

— Вы, случайно, не дежурный дознаватель?

— Дознаватель в местном ОВД… Я оперуполномоченный уголовного розыска, — ответил Костя, ожидая объяснения интереса к своей персоне.

— Хорошо… — подпол, явно не был силён в уголовно-процессуальном законодательстве, — но бумаги-то необходимые вы можете оформить?

— А что случилось-то, товарищ подполковник? — опер отлип от косяка и вышагнул в коридор, — Кто кого убил?

Как-то жалко вздохнув, замкоменданта вытянул руку в сторону камер, около которых скучились двое его подчиненных и дежурный по Центру Содействия:

— Эта мразь полчаса назад застрелил солдата… срочной службы… И… в общем… — не договорив, он махнул рукой, — пойдёмте… тебе… там всё объяснят…

Костя забросил бумаги в нижний ящик стола и, всунув пистолет в набедренную кобуру, вышел из кабинета.

— А вторая-то для кого… — проходя мимо, брякнул костяшками пальцев в дверь камеры № 2, Катаев, — их, что, двое?

— «Двухсотого» туда положим… — не оборачиваясь, буркнул подполковник, шагая на выход, — завтра в Ростов отправим… Оттуда домой…

Через сорок минут Костя уже сидел в кабинете и строчил необходимые бумаги для регистрации преступления в журнале учёта информации. Оставалось только взять объяснение с главного виновника трагических событий.

Страшная и банальная на войне история. Таких случаев в условиях постоянного контакта с оружием сотни. Вот только официальная статистика не любит указывать эти потери отдельной строкой. Лучше, стыдливо, в общей массе, хоть и погибает от неосторожного обращения с оружием до сорока процентов всех «двухсотых».

Старший лейтенант Жулебин Иван Александрович с самого утра маялся похмельем. Его взвод связи, почти целиком состоящий из срочников, в руководящей составляющей особо не нуждался. В расположении комендатуры подразделение простояло около девяти месяцев, и каждый солдат конкретно знал свои обязанности. Отдельно стоящая за зданием комендатуры палатка, мощная антенна да «шишига»[46] с кунгом, где жил Жулебин и находилась аппаратура, существовали своей жизнью. Никаких выездов на «зачистки», построений или участия в общевойсковых мероприятиях. Исключительно обеспечение чёткой и бесперебойной связи. Чем солдаты и занимались в этот день.

Потусовавшись со своими приятелями из Центральной комендатуры у шашлычной и пивных палаток, старлей, решив для себя, что сердце пивом не обманешь, купил бутылку водки. К этому времени, его кореша уже уехали и он, неприкаянным странником, поплёлся в кунг.

В кунге Жулебин выжрал пузырь в одно лицо и, совершенно естественно, при его шестидесятипяти килограммах живого веса, выпал из окружающей действительности. Обратно он вернулся лишь к вечеру и, дурея от головной боли, лежал на откидном топчанчике. Никого из солдат в кунге не было, а самому старлею за опохмелкой на рынок идти не хотелось и не моглось. Всё также, не вставая, он вытащил из поясной кобуры пистолет, больно давивший ему на бедро. Повертев «ствол» в руках и пощёлкав предохранителем, командир взвода нажал на спусковой крючок. Когда он успел достать патрон в патронник, Жулебин подполковнику не сказал или не вспомнил. Как бы то ни было, пистолет в его руках бабахнул, прострелив стенку кунга. Жулебин мгновенно пришел в себя и сел на ложе. Разрядив оружие трясущимися руками (скорее от похмелья, чем от переживаний), он, ещё ничего не подозревая, решил сходить осмотреть повреждение обшивки снаружи.

То, что он увидел окончательно прояснило ему мозги. Около колеса «шишиги», как раз под выходным отверстием, с простреленной шеей, лежал рядовой Рыбников. Этот солдат, имея на руках, в силу демобилизации, проездные документы, дожидался попутки до Моздока, что и заставило его прожить, а вернее дожить, в палатке своего взвода несколько дней. Как пояснили соседи по спальному месту, Гена Рыбников просто пошел в туалет. Тропинка к отхожему месту как раз пролегала мимо кунга с аппаратурой связи.

Однако Жулебин на достигнутом не остановился. Несмотря на абстинентный синдром, он быстро сообразил, что свидетелей происшествия нет и, схватив убитого солдата за ноги, поволок его подальше от кунга. Чего он хотел этим добиться — рассчитывал, что бойца спишут на мифического снайпера? Или будут проверять всех владельцев личного оружия? — так и осталось неизвестным. На его несчастье из сортира шёл подполковник Тузов, тот самый замкоменданта, который, можно сказать, и «раскрыл» это преступление по «горячим следам».

Всё сразу поняв, подпол, будучи мужчиной крупным, долго месил Жулебина руками и ногами, после чего вызвал по рации офицеров комендатуры, приказав им бросить убийцу в камеру. Чуть позже, на одеяле солдаты занесли во вторую камеру тело своего сослуживца.

— Костя, заводить? — всунулась в приоткрытую дверь веснушчатая голова постового ИВС[47].

— Давай… — Катаев отложил ручку в сторону и потянулся.

Изрядно помятый, со всклоченными косицами волос, разбитым носом и набухающим фингалом, источая ароматы сивушных масел и нечистот, Жулебин осторожно ступая, похрамывая, зашел в кабинет.

— Всё, Колян, можешь идти… — махнул конвоиру опер и, не выказывая никаких эмоций, кивнул старлею на стул, — садись, Иван Александрович…

— Допрашивать будете? — из-за попаданий в челюсть его голос звучал не очень внятно.

— Нет, пока только объяснение… — Катаев придвинул к себе чистый бланк.

— Я пока говорить ничего не буду, — отреагировал старлей, — меня набили, у меня голова болит… э-э…

— Голова у тебя с пережора болит, — перебил его Костя, — чего же ты в неё не шмальнул?

— Мог бы и в неё… — очевидно, уже отойдя от накала страстей и, трезвея, спокойно ответил связист, — случайность… или как это у вас… э-э… Непреднамеренное убийство… Эх-х, всяко в жизни бывает…

— Грамотный… — разговаривать с этой похмельной скотиной Катаеву расхотелось, — просчитал уже всё…

Тот неопределенно пожал плечами, мол, кто знает…

— Ладно… — Костя боялся сорваться и, как это часто с ним бывает «напороть» в горячке «косяков», поэтому решил побыстрее закончить необходимую процедуру, — давай твои данные, я напишу, что в соответствии со статьей 51 Конституции, ты отказываешься от дачи показаний…

— Это что ещё за статья такая? — чуть всполошился старлей. Юшка сползала по носогубной складке, он неаккуратно зашмыгнул её обратно.

— Статья 51 Конституции России даёт право не свидетельствовать против себя, — пояснил ему опер.

— А-а-а… — протянул тот и осел на стуле, — пиши тогда.

Быстро набросав анкетные данные, Костя сунул Жулебину бланк для написания строчки об отказе от дачи показаний.

— Всё? — вопросительно поднял он глаза на Костю, закончив писать. Положив ручку на стол, офицер ещё раз хлюпнул носом.

— В принципе, да… — Катаев пробежал текст глазами и перед тем как отправить задержанного в камеру не удержался:

— Слышь, а ты всё-таки хоть чуть-чуть себя виноватым считаешь?

Жулебин, не намного старше Катаева, секунду подумав, произнёс наставительным тоном:

— Понимаешь… В своё время, один умный человек мне сказал, что настоящий мужчина должен пройти войну и тюрьму… Поэтому, ко всему сейчас происходящему я отношусь по-философски… Войну я уже прошел, что ж… тюрьма так тюрьма…

Костя смотрел в его сорочьи глаза, плохо отмытое от крови лицо, на старлеевские звезды, пытаясь увидеть что-нибудь человеческое — каплю раскаяния или долю сожаления. Напрасно. Этот спивающийся ублюдок уже забыл о загубленном солдате, примеряя сложившуюся ситуацию к своей дальнейшей судьбе. Ему было наплевать на коченеющее тело в соседней камере. Прикинув максимальный срок — «трёшку» посёлка[48] — он готовил себя к новому жизненному «испытанию». Катаеву жутко захотелось избить эту сволочь. Не так как это делал подпол — вразмашку и по рабоче-крестьянски, а жёсткими боксерскими хуками и апперкотами. Хотелось свалить на пол и методично опускать почки, отбивать печень, прошибать селезёнку, ломать ногами рёбра…

Ручка в пальцах сломалась и Катаев, сатанея от переполнившей его злобы, тихо сказал:

— Какая война, чмо? Что ты видел на этой войне? Пиво пополам с водкой?! Блевотину в сральнике?!

Жулебин непонимающе заморгал, вроде всё хорошо было…

Костя встал и, разминая затёкшие от писанины пальцы, продолжил, повышая градус:

— Ты, сука, дальше ларька пивного не выходишь… Воин, бл… И про тюрьму ты сейчас понтуешься, потому что думаешь, что дадут тебе по 109[49] годик и по УДО[50] ты с половины уйдёшь…

Катаев обошёл стол и, сев на столешницу, навис над связистом:

— Вот только хер тебе в педаль! — сорвался он на крик, — Понял! А не 109!

Наклонившись и вместе с перегаром, рвотными массами и кровью, впитывая в себя «зашаевший» уголёк животного страха, быстро и зло зашептал:

— Я сейчас половину ментов своих допрошу, что они видели как ты, сука, беспричинно, из хулиганских побуждений этого солдата застрелил! Вкуриваешь, юрист! Трёх свидетелей тебе, козлу, хватит, чтобы на «двадцатку» уехать!

— Так это… эт… — старлей потерялся, мудрость восточного философа улетучилась, оставив в глазах только бездонный ужас, — ведь так нельзя…

— Нельзя?! — Катаев схватил его за ворот, но, испачкавшись кровью и песком, оттолкнул обратно, — а пацана за пару дней до дома на тот свет отправить можно?!

У Жулебина задрожали губы, откуда-то снизу вырвался приглушенный неконтролируемый звук.

— Но я же не хотел… Я ведь случай… но…

— А мне насрать! — отрезав, Костя вернулся за стол. — Сидит тут говно какое-то, понтуется… Я мужик… Война-тюрьма… — он деловито собирал бумаги в кучу, — сейчас я по-быстренькому доказушку сляпаю… поверь, я умею, завтра тебя прокуратура арестует и лет через двадцать ты вернёшься другим человеком… если не сдохнешь, где-нибудь у нас, на острове Огненном…

Конец фразы Катаев договорил со зловещим спокойствием. Однако это подействовало на старлея, видимо наложившись на похмельный синдром, сильнее чем львиные рыки. Он закрыл лицо руками и плечи его мелко затряслись.

— Так нельзя… так нельзя… — доносилось из-под ладоней.

Костя, удовлетворённо взглянув на плачущего офицера, встал и подошёл к двери:

— Коля, забери этого «жмуродела»! — крикнул он в коридор.

Жулебин оторвал руки от лица и плаксиво попросил:

— Мне в туалет надо…

— Это не ко мне… — не глядя, ответил Костя, — с конвоиром обсуждай…

Когда задержанного увели, Катаев увидел сырое пятно на лакированной поверхности стула. Воин, философ и арестант обмочился.

Ничего из того, что Костя нагородил Жулебину он не собирался делать. Просто хотелось, чтобы хоть самую малость этот алкоголик прочувствовал что это, когда твоя судьба от тебя не зависит. Может быть этот оперской накат, незаконный и аморальный, заставит Жулебина задуматься (ох, как высокопарно) о человеческой душе. Возможно эти пару суток — на большее никто не закроет — он просидит, думая не о собственной крутости, а об ужасе человеческой потери, что в полной мере в ближайшее время испытают родители убитого им рядового Рыбникова.

Дверь снова скрипнула и в кабинет, грузно, зашёл подполковник Тузов. Его крупногабаритная фактура как-то незаметно заполнила свободное пространство кабинета.

— Не садитесь туда, товарищ подполковник! — заметив его движение в сторону опаскуженного стула предупредил Костя, — на другой, вон, лучше… А то ваш «мокрушник» обоссался малость.

Брезгливо осмотрев предложенный стул, Тузов, придвинув его к столу, сел напротив опера.

— Все материалы у тебя? — глянув на стопку листов воспалёнными глазами, устало поинтересовался он. На «ты» он перешёл ещё во время водворения Жулебина в камеру.

— Да… вот… — Костя двинул ему пачку навстречу, — осталось зарегистрировать и всё… Можно передавать в военную прокуратуру…

Своей медвежьей лапой, подполковник сгрёб бумаги себе подмышку:

— Не надо регистрировать. Мы сами… по своему ведомству проведем… — он тяжело встал и протянул руку, — благодарю за помощь.

Машинально пожав, Костя взглядом проводил уносимые подполковником, скрученные в трубку бумаги.

— На «боевые» спишете?

Тузов, царапнутый неприкрытым сарказмом, обернулся в дверях, секунду посмотрел поверх Костиной головы, куда-то на, заложенное мешками, окно и вернулся к столу.

Катаев почуял запах алкоголя, скорее всего, чистого спирта, и на его фоне физически ощущаемые волны злобной агрессии. На всякий случай, встал и чуть подобрался. Весовые категории с Тузовым у них были разные.

— Знаешь, мент, считай меня кем хочешь… Мне плевать… — подполковника заметно отпускало, в его покрасневших глазах злоба пополамилась с сожалением, — иногда лучше на «боевые» с орденом списать, чем как баба причитать потом, «ах, какая глупая смерть…» Пусть он для матери героем погибнет… Школу его именем назовут… а-а…, — Тузов махнул рукой и, разом поникнув, вышел из кабинета.

Жулебина выпустили на следующий день. Его, оставили в должности командира взвода, навсегда отобрав личное оружие. Труп рядового Рыбникова, с формулировкой «героически погиб, обороняя пункт временной дислокации при нападении боевиков» в цинковом гробу был отправлен в город Луга Ленинградской области. Представление о посмертном награждении орденом Мужества ушло в Министерство обороны первой спец-почтой.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.