РАЗВЕДКА МАРУСИ КОНЬКОВОЙ

РАЗВЕДКА МАРУСИ КОНЬКОВОЙ

Чтобы налет на фашистский гарнизон был внезапным и успешным, надо было не только убедиться, что на пути к Угодскому Заводу нет вражеских заслонов и засад, но и передвинуться поближе к селу. Разведчики «сработали» быстро: они донесли, что в лесу противника нет, путь свободен. Сводный отряд форсированным маршем перебазировался на новую стоянку в нескольких километрах от Угодского Завода.

Мороз уже ослабел, ветер стих, и в лесу среди высоких сосен, накрытых снеговыми шапками, временами наступала обманчивая тишина. В эти недолгие минуты тишины можно было подумать, что нет войны, а сюда, в лес, люди пришли на воскресную прогулку, чтобы вдоволь надышаться чистым, прозрачным, без единой пылинки, воздухом. Но вот начинали грохотать орудия — разгоралась артиллерийская дуэль, за пролетавшими самолетами катился, постепенно замирая, привычный гул, издалека доносилась стрельба: били станковые пулеметы. Потом все стихало, чтобы через полчаса, через час повториться снова.

На новой стоянке не было тех немногих лагерных удобств, к которым уже начали привыкать партизаны. Там были глубоко врытые в землю теплые землянки, кухня деда Пинаева, постоянные места перекура — все это стало привычным. Переход на новую стоянку все единодушно и правильно расценили как непосредственную подготовку к боевой операции.

Здесь, в двух километрах севернее хутора Ясные Поляны, в лесном массиве, где затаился отряд, состоялось второе оперативное совещание командного состава.

— Теперь поговорим о разведке, — предложил Жабо. — Полковник Иовлев прав. Мы же еще многого не знаем. Где и как расположены учреждения и войсковые силы немцев, каков распорядок дня в штабных отделах и канцеляриях? Мы даже недостаточно знаем обстановку в районном центре.

Возражений не было. Но кто, рискуя собой, сумеет собрать необходимые сведения в Угодском Заводе и доставить их в штаб?

— Какие будут мнения? — спросил Жабо и оглядел товарищей, с которыми ему предстояло вскоре идти в бой. В такие дни и часы перед боем каждый командир особенно остро замечает и выражения лиц, и жесты, и реплики своих подчиненных, пытаясь, вольно или невольно, определить душевное состояние и боеготовность каждого.

— Это дело надо обмозговать. — Михаил Алексеевич Гурьянов несколько раз кашлянул в ладонь и тихо добавил: — Охота мне самому побывать в селе. Вряд ли кто другой знает его так хорошо, как я. Оденусь поплоше, треух надвину, глядишь, и не приметят.

Но предложение Гурьянова наотрез отклонили все. Риск был слишком велик, ведь высокую фигуру председателя райисполкома знали буквально все.

— Нет, нет, — твердо заявил Жабо. — В военном деле боевая целесообразность важнее личных желаний и личной храбрости.

— Понимаю, — смущенно отозвался Гурьянов. — Правда, за себя я не боюсь, а в случае чего даром в руки не дамся. Ну что ж, видно, не придется мне пока поглядеть, какой гад в моем кабинете обосновался.

— Разведка крайне нужна, — вмешался Лебедев. — Но нашим ребятам и вам особенно, Михаил Алексеевич, в райцентре и носа показывать нельзя. Провалитесь в два счета. А по углам прятаться — какая польза?

— Нет, так не годится. Нужно походить, осмотреть, а не на брюхе ползать, — поддержал Каверзнев.

— Тут нужен не разведчик, а разведчица, — подумал вслух Жабо, — Есть у меня в отряде одна подходящая дивчина, толковая, смелая.

— Кто? — поинтересовался Карасев.

— Военфельдшер Ризо.

— Галина Ризо? — Карасев отрицательно качнул головой. — Нет, не подойдет.

Он только что видел Ризо и разговаривал с ней. Миловидная, стройная, тоненькая девушка с пышными, вьющимися волосами, она выглядела чересчур городской и была бы очень приметной там, в Угодском Заводе. А в задуманной разведке приметная внешность опаснее всего.

— Тогда, может, подойдет наша медсестра? — не то спросил, не то предложил лейтенант Бабакин. — Маша Конькова. Была обмотчицей Люблинского механического завода. Комсомолка. Храбрая, толковая. Такая не растеряется.

— Может, тоже писаная красавица, на которую все немцы заглядываться станут? — усмехнулся Лебедев.

— С лица — кому как, а душой и делом — красавица, — отпарировал Бабакин. — Предлагаю Конькову.

Кандидатура Коньковой после обсуждения («Не спасует?.. Значит, ручаетесь?..») была принята.

— Одного я боюсь, — предупредил Бабакин. — Маша отродясь не была в Угодском Заводе. Человек она сообразительный, находчивый, но ведь может получиться, что заплутается в незнакомых улицах и переулках. Обратится с вопросом не к тому, к кому следует, а это — конец.

Опасения лейтенанта Бабакина были основательны. И для того чтобы с разведчицей не приключилась беда, ее стали ускоренно «вводить в курс дела». Инструктаж был самый обстоятельный. Объясняли, как войти в райцентр, куда податься, какой стороной идти, в какой переулок свернуть. Инструктировали Карасев и Гурьянов.

Прежде всего Конькова должна была посетить дом Елизаветы Морозовой, сестры партизана Исаева, являвшейся связной отряда.

Жила Морозова на юго-восточной окраине, и для того чтобы попасть к ней, нужно было пройти половину села.

Не знали, не ведали тогда еще партизаны о том, что в доме у Морозовой разместилось одна из гитлеровских подразделений.

Маше подробно описали внешность Елизаветы, дали пароль к ней: «Привет от брата Яши!» По этой фразе Морозова должна была понять, кто такая и откуда пришла к ней доселе незнакомая молодая женщина.

22 ноября 1941 года, ближе к полудню, Конькова отправилась в Угодский Завод. Командир и товарищ Маруси Вадим Бабакин напутствовал ее:

— Дело серьезное, Маша, очень серьезное. Один неосторожный шаг — и тебя схватят. Держись уверенно, спокойно. Не бросайся в глаза, но и не особенно прячься. Долго в райцентре не оставайся. Ну, а коли беда случится… — Бабакин посмотрел на стоявшую перед ним невысокую худощавую девушку с внимательными блестящими глазами и повторил: — Коли случится беда — крепись. Молчи. Помни о нас и жди нас. Мы тебя выручим… постараемся выручить.

Чтобы Конькова ни внешностью, ни костюмом не привлекала к себе внимания, ее одели в ветхую крестьянскую одежонку, низко, по-деревенски, повязали грубошерстный платок. В таком виде можно было идти.

Карасев и еще несколько партизан отправились проводить разведчицу до окраины Угодского Завода.

День выдался холодный и сумрачный. С утра выпал снег. Деревья стояли запорошенные, изредка стряхивая на землю большие пушистые комья. Поднялся ветер, и от его пронзительного свиста на сердце стало муторно и неспокойно.

Обогнув Ясную Поляну, осторожно продвигаясь лесными тропами, партизаны подошли к опушке леса. Несколько южнее в надвигающихся сумерках вырисовывались очертания первых домов села. Дальше Маруся должна была идти одна.

Молчаливые крепкие рукопожатия, и девушка вышла на дорогу. Она шла неторопливо и непринужденно, слегка наклонив голову. Партизаны долго следили за Марусей, и в сердце каждого из них росло чувство благодарности к этой приветливой девушке, спокойно и смело идущей в самое пекло.

Подойдя к окраине Угодского Завода, Маруся остановилась у первого дома и, повернув голову в сторону леса, стала разглядывать опушку. Это встревожило партизан. Что произошло?

Но, постояв несколько секунд, словно прощаясь с друзьями, Конькова свернула в сторону и вскоре скрылась из глаз. Сумерки, медленно накрывавшие село, мешали ей ориентироваться в незнакомой местности, но одновременно и помогали, спасали от посторонних взоров.

В разговорах с партизанами, во время инструктажа все казалось таким простым и понятным, а на поверку получилось значительно труднее и сложнее. Конькову пугала каждая тень, настораживал любой звук. Однако надо было идти спокойно, уверенно, не колеблясь, не вызывая у редких прохожих никакого любопытства.

Налево — маленький переулок. По обеим сторонам его стоят невысокие одноэтажные домики. Значит, сюда. Колодец у самого поворота — ориентир.

Маруся вошла в переулок и неторопливо двинулась вперед. Навстречу ей показалось несколько немецких солдат. Поравнявшись с девушкой, один из них, с сигаретой во рту, сказал что-то, видимо смешное или неприличное в ее адрес, и все солдаты громко заржали. Но удивительное дело: если раньше, до этого мгновения, до этой встречи, она волновалась, то сейчас стала совершенно спокойной. Откликнувшись на солдатскую шутку, она засмеялась и прикрылась рукавом своей рваной шубейки — будто застеснялась.

Немцы, громко переговариваясь, прошли мимо. Куда же ей идти дальше?

Возле одного из домиков копошилась стайка ребятишек Может, подойти к ним, расспросить? Но Маруся сразу же отказалась от этого намерения. Ребята зашумят, будут наперебой объяснять, вызовутся проводить, привлекут внимание немцев.

Медленной походкой Конькова прошла мимо дома, и почти в ту же минуту из-за угла показалась пожилая женщина с бидоном молока. Маруся негромко спросила:

— Скажите, где живет Лиза Морозова?

Глаза женщин встретились. Может быть, Коньковой только почудилось, а может, так и было, что прохожая глянула на нее с любопытством, но приветливо, дружелюбно.

— Прямо и налево. Второй дом по левой сторону.

Сказала и прошла мимо, не замедлив шаг, не оглянувшись.

Все чаще и чаще стали попадаться гитлеровские солдаты. Со всех сторон они, как и Конькова, к ее ужасу, шли почему-то к дому Морозовой, располагались неподалеку от него, разбивались на группы, курили, перебрасывались отдельными отрывистыми фразами.

Что делать? Свернуть некуда. Пройти мимо? А дальше что? Как быть с заданием? Ведь ее с нетерпением ждут друзья-товарищи. И надо же было случиться такому: именно в доме Морозовой — немцы.

Будто свинцом налились ноги девушки. Однако так же неторопливо и спокойно, как шла до сих пор, все тем же размеренным, ровным шагом она приблизилась к дому и посторонилась, пропуская офицера, который вышел на крыльцо и то ли разглядывал, то ли подсчитывал притихших солдат.

Изобразив на лице откровенное любопытство и даже приоткрыв рот, Маруся дождалась, пока офицер спустился вниз, и тогда, не оглядываясь, поднялась по ступенькам, помедлила секунду и толкнула чуть приоткрытую дверь.

В большой горнице, где она оказалась, было шумно. В воздухе плавал густой терпкий дымок от сигарет. Вокруг стола сидело пять человек, одетых в военную форму, но с неизвестными Марусе знаками различия. (Уже потом она узнала, что это были младшие немецкие офицеры).

В углу возле печки, стояла женщина и разжигала огонь.

Конькова сразу узнала Лизу. Партизаны описали ее очень точно: немолодая, среднего роста, с седеющими волосами, с оспинками на лице, с небольшой, чуть приметной белой полоской от шрама возле левой брови.

Немцы прекратили разговор и оглянулись на вновь пришедшую. Доля мгновения решила все, и Маруся поняла это. Она стремительно подбежала к Морозовой, расцеловала ее в обе щеки и проговорила тихо, так, чтобы не слышали наблюдавшие за ней немцы:

— Лизанька, здравствуй! Привет тебе от брата Яши!

И Лиза поняла. Она крепко обняла девушку задрожавшими руками, обрадованно закивала головой начала быстро, быстро говорить о всякой всячине: о том, что ребята стали непослушными и носятся везде, как угорелые; что засолить огурцы так и не пришлось; что сама она простужена «и в груди все болит и болит»…

Один из немцев, невысокий толстый, поднялся из-за стола, шагнул к женщинам и бесцеремонно пальцем поднял кверху подбородок девушки.

— Вер ист дас?

— Племянница, — улыбаясь, ответила Лиза. — Из Корсакова!.. Трудно ей, одна осталась, всех на войне поубивали. Вот так и живет, горемычная, перебивается. — Лиза, всхлипнула, вытерла фартуком глаза, и Конькова даже удивилась и обрадовалась ее находчивости, смелости, хладнокровию.

Продолжение разговора грозило смертельной опасностью, но, к счастью, он был прерван. За дверью послышался повелительный резкий голос. Немцев вызывали на вечернюю поверку.

Гитлеровцы заторопились и, толкаясь, стали выходить наружу. Последним вышел толстый немец. На прощанье он фамильярно подмигнул Марусе и тяжелой рукой хлопнул ее по спине.

Женщины остались одни.

Ненавидящим взглядом проводила немцев Морозова. Но когда Конькова хотела ее о чем-то спросить, она приложила палец к губам и сказала нарочито громко:

— Где же это сынок запропастился? Пойдем поищем… Совсем мальчишка от рук отбился.

Уже на задах, за огородом Морозова рассказала, что в ее доме ночует офицер, командир комендантской роты. Каждый вечер в пять часов возле дома происходит проверка. Лиза предупредила, что если через полчаса Марусю увидят, то ее обязательно задержат, так как с наступлением темноты местным жителям строго-настрого запрещается выходить из дома.

Торопливо, шепотом, поминутно оглядываясь, но достаточно обстоятельно и подробно Лиза описала Коньковой, в каких домах в Угодском Заводе расположились немецкие офицеры, где находится штаб гарнизона, где канцелярии, какие здания занимают солдаты охраны.

И еще об одном, очень важном, рассказала Морозова — о режиме дня оккупантов. По ее словам выходило так, что только в час ночи в Угодском Заводе замирает жизнь. Почти до двенадцати часов работают гитлеровцы в канцеляриях. Все время носятся на мотоциклах и броневиках посыльные, патрули или дьявол их разберет, кто они такие.

Маруся внимательно слушала и запоминала. Она отлично понимала, что все эти мелочи, детали, факты имеют первостепенное значение в подготовке предстоящего налета.

Вскоре женщины распрощались.

— Иди, голубушка, иди, — торопила Лиза, — и передай нашим: ждем мы их… Как светлого праздничка ждем. Тяжело нам здесь жить, ох, как тяжело… Невмоготу больше.

Лиза закусила губы, чтобы не расплакаться, обняла и крепко расцеловала Марусю, а потом тихо побрела обратно.

Теперь путь к лесу казался куда короче и легче. Дорога уже была знакома. Маруся старательно избегала открытых мест, жалась к заборам и очень скоро добралась до опушки. Здесь ждали ее товарищи-партизаны.

Как дети, обрадовались они приходу Коньковой. Чего только не передумали за долгие два часа разлуки! И вот она снова с ними, утомленная, побледневшая, но живая. А Маруся только сейчас, оказавшись в относительной безопасности, среди друзей, почувствовала, что бесконечно устала. Ноги не двигались, все тело ломило, голову словно сжимали железные обручи.

— Ну как? — спросил Карасев, стараясь в темноте разглядеть выражение лица разведчицы.

— Все в порядке.

— Эх, и золотая ж ты моя! — вырвалось у Карасева.

Маруся невольно улыбнулась.

— Ну, пошли… Потом все расскажешь.

Маруся шла по темному лесу и чувствовала, как на сердце становится легко. Ведь боевой приказ выполнен точно и, кажется, успешно. И темень леса не казалась теперь такой густой, и обратный путь представлялся не таким уж длинным и трудным, и опасности, подстерегавшие на каждом шагу, не тревожили и не пугали.