В ШТАБЕ ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛА ФОН КЛЮГЕ

В ШТАБЕ ГЕНЕРАЛ-ФЕЛЬДМАРШАЛА ФОН КЛЮГЕ

Командующий 4-й немецко-фашистской армией генерал-фельдмаршал фон Клюге уже несколько дней был не в духе. Его раздражало буквально все: и телефонные звонки, и помятые мундиры адъютантов, являвшихся с докладами, и донельзя громкое гудение автомобильных сигналов возле штаба, и даже покорное и слишком уж постное выражение лиц дежурных офицеров.

Генерал со злостью бросал телефонные трубки, разносил офицеров, швырял со стола папки с бумагами и даже выплеснул на пол кофе и разбил чашку. Любимый черный кофе показался ему на вкус неприятно кислым и отдавал скорее русскими щами, чем настоящим бразильским ароматом. Штабной повар получил нагоняй и предупреждение: если он еще раз посмеет сварить такую бурду, ему придется оставить плиту и сковородки, отправиться на передовую и там с автоматом в руках доказывать свою преданность Германии и ее фюреру.

Офицеры штаба ходили на цыпочках, разговаривали шепотом и старались не попадаться на глаза разгневанному командующему. В папку «Для доклада» с самого верха они клали только такие сводки, донесения, телеграммы, которые могли хоть немного успокоить генерала: поздравление фюрера ко дню рождения с пожеланием вторично отметить этот праздник в Московском Кремле; копию сообщения главнокомандующего сухопутными силами генерал-фельдмаршала Вальтера Браухича о скором прибытии в группу армий «Центр» новых дивизий; донесения о расстреле и повешении советских партизан и «опасных заложников»… Под самый низ умышленно подкладывались все остальные, менее приятные бумаги в расчете на то, что командующий не скоро до них доберется, а когда доберется, успеет остыть и подобреть от уже прочитанных радостных известий.

Подлаживаться под вкусы и характер начальства стало искусством многих офицеров из свиты господина командующего.

Но на сей раз все уловки были напрасны. Конечно, поздравление фюрера польстило самолюбию генерала, и если бы оно было вручено ему в торжественной обстановке, в присутствии подчиненных, фон Клюге произнес бы подобающую такому случаю напыщенную речь, не забыв упомянуть о своих боевых заслугах перед рейхом. Но наедине с самим собой генерал мог быть честнее и откровеннее. Он иронически хмыкнул, поджал тонкие губы и, минуту помедлив, равнодушно отложил поздравление в сторону. Кто не знает, что в ставке фюрера такие бумажки составляются под копирку заранее, по списку, и рекламируются как признак особого внимания и чуть ли не благодеяния. А в сущности это — только один из фальшивых театральных жестов истеричного ефрейтора с усиками, ставшего волей божьей (и господ банкиров и магнатов) фюрером всей Германии. Не стоит над этим задумываться и вводить себя во искушение. Хайль Гитлер!..

Сообщение Браухича о скором прибытии пополнения вызвало у Клюге раздраженную гримасу. Чепуха! Болтовня! Господин генерал-фельдмаршал хочет подсластить горькую пилюлю. Кто-кто, а Клюге-то уж знает наверняка, что никаких подкреплений не будет. Где уж!. Только одно и название, что блицкриг. А война уже идет пятый месяц. К концу сентября группа армий «Центр» насчитывала 77 дивизий, из них — 14 танковых и 9 моторизованных! Меньше чем через месяц, группа «Центр» уже имела только 73 дивизий, из числа которых 6 дивизий пришлось бросить на охрану тыла и коммуникаций, на борьбу с партизанами. Силы непрерывно тают и тают. Русские буквально перемалывают лучшие немецкие корпуса и дивизии, а Браухич, эта старая хитрая лиса, обманывает и обещает, обещает и обманывает… Ох, и допрыгается же он!.. Фюрер, надо надеяться, не простит ему топтания под Москвой.

Донесения о расстрелах и повешении партизан?.. Что ж, все это правильно и соответствует инструкциям Гиммлера и самого фюрера. Директива «об особой подсудности в районе «Барбаросса» и об особых мероприятиях войск», подписанная Гитлером еще 13 мая 1941 года, строго выполняется. Однако и здесь нечего излишне обольщаться. Кое-где удается схватить израненного, обессиленного советского партизана, лишенного всякой возможности к сопротивлению, или местного жителя, заподозренного в связях с партизанами. После пыток и безрезультатных допросов его вешают. Иногда в виде особой «милости», расстреливают. А каков итог? Партизанские отряды растут как грибы. Только в районах Подмосковья их уже сейчас насчитывается несколько десятков. И по-прежнему взлетают на воздух эшелоны с боеприпасами и горючим, подрываются на дорогах грузовики, танки, пушки; почти ежедневно поступают донесения об убитых немецких солдатах и офицерах, горят склады и штабы. Несколько отборных дивизий, воевавших в Европе и теперь переброшенных под Москву, ничего не могут поделать с этими неуловимыми фанатиками, нарушающими все правила войны.

Несколько дней назад командующему доложили, что между Москвой и Калугой, в лесах и населенных пунктах оперируют партизанские и диверсионные отряды, которые сформировались в районных центрах с трудно произносимыми названиями: Угодский Завод и Высокиничи. Еще чего не хватало! Так оно и есть — штаб Шротта находится в Тарутино, а его тылы в Угодском Заводе? Досидятся они там до беды. Агентура выяснила даже фамилии командиров партизанских отрядов. Фамилии с обычными русскими окончаниями — Карасев, Петраков…

— Базы нашли? — спросил командующий у офицера, докладывавшего эти неприятные новости.

— Пока нет, господин генерал-фельдмаршал.

— Численность установили?

— Точных сведений у нас нет.

— Сколько же их, тысячи, десятки тысяч? — уже раздраженно закричал командующий.

— О, нет, господин генерал-фельдмаршал. Десятки, а может быть, сотни человек. Пустяки!

— Почему же вы не можете справиться с этими пустяками?

Фон Клюге был зол. Он отпустил офицера и забарабанил пальцами по столу. Всего десятки или сотни людей, а стоят они, наверное, тысяч. С ними нужно поскорее кончать. Но как?

Партизанские отряды надо разлагать и взрывать изнутри, вводить в них своих людей. Эта директива Гиммлера правильна, но почти невыполнима. Попасть к русским партизанам агенту дьявольски трудно, а если это и удается, его быстро распознают и немедленно уничтожают.

Кроме всего этого, у фон Клюге было еще немало и других весьма существенных причин для раздражения и гнева. В группе «Центр» его 4-я армия занимала весьма важное, можно сказать, центральное место. Она действовала между ударными группировками немецко-фашистских войск, пытавшимися охватить Москву с севера и с юга. 4-й армии гитлеровской ставкой была поставлена задача сковать и оттянуть на себя большие силы русских и нанести удары по сходящимся направлениям из районов Можайска и западнее Серпухова на Подольск и Кунцево, то есть фактически окружить западнее Москвы всю группировку советских войск. Успешное выполнение этого плана сулило близкую победу Великой Германии и немало лавров лично генерал-фельдмаршалу Клюге. Оно выдвигало его (на это он очень надеялся!) в первую шеренгу фашистских полководцев-завоевателей и победителей. Во всяком случае, он не хуже и не мельче Браухича, Манштейна или Роммеля.

Новое, генеральное наступление началось 16 ноября 1941 года. На всем участке фронта — от Волжского водохранилища до Тулы — развернулись упорные кровопролитные бои. И тут-то честолюбивым замыслам генерала Клюге был нанесен весьма чувствительный и, кажется, непоправимый удар. Наступление 4-й армии, которой он имел честь командовать, было задержано, отражено с самого же начала. На большом ломаном участке фронта — от Белорусской железной дороги до района города Серпухова — части 4-й армии встретили упорное сопротивление и начали почти бесплодно топтаться на месте, теряя дорогое время, людей, технику. Левофланговым частям при помощи танковой группы удалось продвинуться до Звенигорода, однако командующему становилось ясно, что планировавшиеся фланговые удары 4-й армии терпят крах. От этой истины никуда не уйдешь.

Особые надежды генерал-фельдмаршал возлагал на 12-й армейский корпус, укомплектованный отборными частями, под командованием генерала Шротта. Шротту поставили задачу: первому прорваться к окраинам Москвы. Но Шротт, этот хваленый генерал Шротт, черт бы его побрал, глупо и безнадежно застрял на какой-то дрянной русской речке Нара.

Отдельные подразделения 12-го корпуса, правда, форсировали Нару, захватили плацдарм на восточном берегу и даже бросили в бой против русских танки. Но плацдарм так и остался плацдармом. Советские войска подожгли, подбили и уничтожили танки, а пехотные и моторизованные фашистские части не сумели продвинуться вперед и выполнить поставленную задачу. Несколько раздраженных телефонных разговоров Клюге со Шроттом ни к чему не привели: корпус вперед не двигался. А до Москвы — рукой подать…

Москва!.. Фон Клюге вынул из походного несгораемого ящика белую с синеватым отливом шуршащую бумагу, на которой был напечатан приказ Гитлера, датированный совсем недавно — седьмого октября 1941 года. Фюрер требовал сравнять с землей Москву и Ленинград, чтобы полностью уничтожить население этих крупнейших городов России и тем самым избавиться от необходимости кормить людей на завоеванной территории.

«И для всех других городов, — говорилось в приказе, — должно действовать правило, что перед занятием они должны быть превращены в развалины артиллерийским огнем и воздушными налетами».

Фон Клюге расстегнул воротник мундира. Ему вдруг стало душно. Хорошо Иодлю, этой канцелярской крысе, рассылать бумаги с припиской: от имени германского верховного командования… Директивы, циркуляры, приказы… Немецкие войска обстреливают, бомбят, поджигают, но ни Москвы, ни Ленинграда пока не взяли.

Фон Клюге крикнул, чтобы к нему никого не пускали. Он хочет сосредоточиться и проанализировать обстановку. В чем все-таки загвоздка. Что мешает выполнить категорический приказ фюрера?

Клюге пододвинул к себе последние оперативные документы и карту. Что делается на флангах? На правом фланге вверенной ему 4-й армии ведет боевые действия 13-й армейский корпус. Но советские войска нанесли по этому корпусу сильный удар и основательно потрепали. Сосед слева — 12-й армейский корпус Шротта вынужден был выделить некоторые свои части для спасения 13-го корпуса от полного разгрома. А сам Шротт? Все еще сидит в Тарутино и ждет у моря погоды, или, может быть, самовольно перебрался в это малоизвестное село Угодский Завод, где сконцентрированы тылы и должны формироваться пополнения, чтобы возместить потери в боевых порядках?..

А что делается на передовой? Советские части неожиданно навалились на немецкие войска в районе Серпухова. Пришлось перебросить сюда подкрепления: две танковое и одну пехотную дивизии. А ведь они должны были по плану наступать вдоль Варшавского шоссе на Подольск. Дивизии ушли с Варшавского шоссе через Угодский Завод — Высокиничи. И уже на марше понесли первые потери: в пятнадцати километрах юго-восточнее Угодского Завода на пути передовых частей появился какой-то отряд русских, смешал боевые порядки и расстроил движение. Уничтожено больше шестидесяти немецких автомашин, несколько танков, есть убитые и раненые… Что это за отряд? Партизаны? Войсковой десант? Почему разведка не может доложить точные данные?

Нет, надо принимать решительные и срочные меры, иначе жди неприятностей. Нужен новый план. Точный. Реальный. Всеобъемлющий!..

Генерал-фельдмаршал имел большое пристрастие к планам, которые разрабатывал по его указаниям оперативный отдел штаба армии, верил в силу цифр, линий и стрел, нанесенных штабистами на карты и на разрисованные тушью и цветными карандашами схемы. На планах и схемах все выглядело хорошо, даже отлично, вполне соответствовало требованиям ставки и давало возможность с чисто немецкой аккуратностью и педантичностью определить действия всех частей и сроки их обязательных побед. Ведь еще недавно во Франции, в Бельгии, в Польше все происходило именно так, как было намечено в планах. Но здесь, в России, эти планы стали трещать и расползаться по швам, как старые штаны, которые пора давно уже продать старьевщику или выкинуть на помойку.

Это наводило фон Клюге на длительные и грустные размышления, и все же он еще верил в магическую силу планов и цеплялся за них, как за спасительное средство.

22 ноября в Тарутино, где размещался штаб 12-го армейского корпуса, прибыл полковник Кнеппель. Он имел очень важное и секретное поручение: лично передать генералу Шротту все последние оперативные указания генерал-фельдмаршала Клюге (командующий уже не доверял ни телефонным проводам, ни радиостанциям, ни обыкновенным офицерам связи). Шротт должен был разработать и предоставить новый, совершенно реальный, рассчитанный до последних деталей план дальнейших действий корпуса по Варшавскому шоссе на Москву. Полковнику Кнеппелю приказано было привезти этот план в штаб армии ранним утром 24 ноября, причем дежурному адъютанту вменялось в обязанность разбудить командующего в любой час, как только вернется Кнеппель, и немедленно пригласить начальника штаба генерала Блюментрита.

Кнеппель имел и еще одно задание: лично выехать в Угодский Завод и проверить формирование подкреплений, столь нужных сейчас, именно сейчас.

Высокий светловолосый полковник Кнеппель с двумя черными крестами на безукоризненно отглаженном мундире приложил руку к фуражке с высокой тульей и отправился выполнять приказание командующего.

В четыре часа утра 24 ноября дежурный адъютант осторожно притронулся к плечу командующего, спавшего в отдельной комнате штаба на собственной, специально оборудованной походной койке. Лицо адъютанта было бледным, почти белым, губы его дрожали, голос звучал так, будто ему не хватало воздуха или его разрывала икота.

— Господин командующий… Разрешите доложить…

Клюге, еще не проснувшись окончательно, повернул голову и, не замечая испуганного вида адъютанта, недовольно проворчал:

— Не мешайте мне спать.

— Но, господин командующий… Вы ведь сами приказали.

— Что я приказал? — все еще сонным голосом спросил Клюге. — Что я приказал? Будить меня?

— Так точно… Насчет полковника Кнеппеля.

— А… Полковник Кнеппель вернулся?

— Нет, господин генерал-фельдмаршал… Но…

— Так какого дьявола вы меня разбудили?

— Дело в том… Случилось ужасное…

— Что?! — не то закричал, не то заревел Клюге и, как подброшенный, соскочил с кровати. — Что случилось? Да говорите же, черт вас побери! Что случилось?

Дрожащими руками, не попадая в рукава, он стал поспешно натягивать на себя мундир, отталкивая пытавшегося ему помочь адъютанта. Командующий даже не заметил, что на пороге стоит начальник штаба, генерал Блюментрит и лицо его, всегда спокойное, самоуверенное, выглядит сейчас растерянным.

— Так что же все-таки случилось?

А случилось то, что полковник Кнеппель выполнил только первую часть поручения господина командующего. Точнее: он добросовестно передал генералу Шротту все указания генерал-фельдмаршала, получил от от Шротта новый и вполне реальный план дальнейшего движения корпуса (номера дивизий, средства усиления, маршрут, сроки…), а затем уехал в Угодский Завод, надеясь ускорить формирование пополнений. Но вернуться в штаб армии для личного доклада полковник Кнеппель не смог. Помешали неожиданные, непредвиденные и не зависящие ни от Шротта, ни от Кнеппеля обстоятельства.

Обстоятельства сложились так, что Кнеппель остался в Угодском Заводе. Не задержался, а остался. Навсегда — вместе со многими другими солдатами и офицерами германского вермахта.

Виною этому были партизаны, которые меньше всего заботились о четкости и логичности планов генерал-фельдмаршала фон Клюге и совсем не интересовались его личными честолюбивыми замыслами.

Да, виною всему оказались партизаны Угодско-Заводского района и их боевые друзья — московские чекисты и бойцы Красной Армии из сводного отряда под командованием капитана Жабо.