Ночной визит

Ночной визит

Он смотрел в сторону шоссе. Прожекторы больше не метались по кустам, они замерли, скрестившись на том самом мраморном обелиске, и в ярком голубом тумане Рэдрик отчетливо увидел согнутую черную фигуру, бредущую среди крестов. Фигура эта двигалась как бы вслепую… вытянув вперед длинные руки с растопыренными пальцами.

А. и Б. Стругацкие. "Пикник на обочине".

1

Лето кончилось. Наступила осень — время наших атак на институты. Получалось далеко не все, но получалось: упорство и время делали свое дело.

Большую роль сыграла и проведенная нашей Группой в Ярославле Рыбинске и Костроме выставка по проблемам АЯ. В Группе было уже 300 человек, соответственно выросло и количество специалистов, в том числе — и желающих работать на существующих условиях. Мы активно выступали в местной и центральной печати, на радио и телевидении. Отношение к нам менялось. Не все ученые поддерживали наши идеи и подходы, но то, чем мы занимались, было интересно почти всем.

Специалисты зональной межведомственной лаборатории физики твердого тела кафедры физики Политехнического института начали работу с образцами шлака, заинтересовавшего их до такой степени, что по их просьбе мы в качестве аналогов предоставили им образцы разных шлаков, включая и шлак с Череповецких металлургических заводов; археологами был предоставлен шлак XIV века. На выставке я познакомился с гидрогеологом Виктором Малышевым, который активно включился в нашу работу. Для экспедиций он предложил дозиметры и буссоль. Председатель астросекции Анатолий Огнев предоставил в наше распоряжение армейский миноискатель, спальники и надувную лодку. Владимир Гаврилов, главный геодезист Верхне-Волжского треста инженерно-строительных изысканий — организации, входящей в состав ЯроВАГО и фактически содержащей его на свои средства, — передал нам для работы в экспедиции металлоискатель и любопытный прибор ТПК-1 — трассоискатель подземных коммуникаций; этот прибор заменял собою два, поскольку мог работать как в пассивном режиме, пеленгуя источники радиоизлучения, так и в активном — позволяя обнаруживать и пеленговать под землей металлические предметы.

Для проведения программы по определению качества прохождения в зоне радиоволн мы подготовили приемники, для ночного фотографирования фотоаппаратуру, вспышки и термитные шашки, вновь шла подготовка к бурению, готовилась масса "мелочей", без которых никак не обойтись: хронометры, секундомеры, биорамки, компасы, бинокли. Все это добро свозилось ко мне, и в углу комнаты вырастала куча, глядя на которую я начинал сомневаться, утащим ли мы ее… Ведь мы готовились ехать не менее чем на неделю и осенью, а это означало, что нужно было брать с собой большое количество продуктов и теплую одежду.

Еще летом мы получили разрешение на проведение раскопок от землепользователя, а это означало, что, имея разрешение от руководства зоны и археологов, мы могли начинать раскопки — в кучу складывались и лопаты. Туда же шли топоры, пилы, гвозди, веревки, фонари.

Работать планировалось двумя группами, одна из них должна была сменить другую. Количество участников экспедиции было достаточным. На собраниях обговаривались последние детали. Вопросы решались быстро. Мы все были захвачены этим вихрем приготовлений, удачи, атмосферы деловитости. Долгое ожидание подходило к концу. Задуманное и вымученное сбывалось.

Впрочем, нравилось это далеко не всем. Рассказывая о наших успехах в деле подготовки экспедиции одному из деятелей ВАГО, любившему дозировать меру своего к нам благоволения и заботившемуся о том, чтобы содеянное им для нас было у всех на виду, я заметил, что лицо его медленно мрачнело, теряя отпускной кайф. Вероятно, наша бурная деятельность в то время, когда всем положено отдыхать, расценивалась как антизаконная, ведь мы обходились без благодетелей.

Но размышлять над этим было некогда: куча вещей в углу комнаты таяла — их развозили и растаскивали по Ярославлю, увязывали, упаковывали, рассовывали по рюкзакам.

2

21 сентября первая группа выехала для работы Не все шло гладко: вместо пятерых нас было трое — Игорь Мельников, Олег Рукавишников и я.

По прибытии на место мне пришлось приложить усилия, чтобы раздобыть трактор с тележкой: нечего было и думать протащить втроем имущество через последние восемь километров по залитой дождями дороге.

Впрочем, трактору тоже было нелегкою Дорога местами напоминала реку, ухабы были страшные. Несколько раз трактор застревал в грязи. Время шло, короткий осенний день близился к концу, а мы все тащились и тащились. Наконец, к вечеру телега увязла так, что вытащить ее уж никак было невозможно. До избушки оставалось меньше километра. Телегу отцепили, трактор проехал вперед и тоже застрял. Намертво. Нужно было помогать трактористу. Уже в темноте постоянно увязающая и сползающая с дороги в болото машина кое-как развернулась и, с грехом пополам пройдя рядом с телегой, отправилась в обратный путь. Вскоре грохот мотора и свет фар скрылись в лесу.

Мы принялись перетаскивать вещи. Около двенадцати ночи, грязные, мокрые и голодные, мы разместились в избушке, растопив печь остатками дров. Дорога заняла семнадцать часов.

3

Проклятый шлак глушил все. Приборы безнадежно фонили. Нечего было и надеяться среди этих шлаковых завалов с высоким содержанием железа определить местонахождение трубы или "каленых стрел", даже если они были металлическими. Промучившись с этим до обеда, мы решили поработать приборами на Северном и Восточном озерах — где-то там, по легенде, лежал "неисправный корабль". В избушке остался Олег, а мы с Игорем, нагрузившись, двинулись в путь.

Шел дождь. Разубедить Игоря не удалось, и мы, соблазнившись коротким путем, стояли перед знаменитой канавкой, не зная, как одолеть ее. Зря потеряв время, отправились в обход. Беседа шла неспешная. Я пересказывал истории Гусева, привязывая их к местности, мой спутник говорил о себе. Человек он был очень интересный. Еще до службы в армии он знал, что получит там тяжелейшую травму головы. Так все и случилось. Скончавшись на операционном столе, Игорь, а точнее то, что принято называть душой, в этом новом своем качестве разглядывал со стороны свое мертвое тело, слушая разговоры хирургов. Боли исчезли. Его новое, "эфирное" тело парило, с легкостью подчиняясь мысли. Смерти не было, а он стал свободен как никогда, хотелось улететь из этого тягостного, болезненного материального мира. Он уже отправился туда, куда манил его таинственный зов, но вспомнил о матери и решил не огорчать ее своей смертью. К ужасу и удивлению врачей труп зашевелился — душа Игоря вернулась в истерзанное тело. С той поры много раз Игорь поражал друзей и близких своими новыми, экстрасенсорными способностями, приобретенными в экспедиции "на тот свет".

Дорога была сильно затоплена. Когда мы подошли к озерам, пробраться к ним оказалось тяжело: тысячи тонн воды, упавшей с неба на болото, буквально задавили его, торчали лишь верхушки кочек, мох оказался не в состоянии всплыть. Идти приходилось осторожно, так как легко можно было попасть в "окно".

Дождь, холод, сырость, хмарь и тишина. Ничего не изменилось здесь за год, даже погода. А может, ничего и не менялось? Может, в этом забытом Богом уголке с самого сотворения мира все длится и длится этот серый, безрадостный денек? Как там в Библии? "Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою". Не совсем то, но близко.

И здесь приборы — "по нулям". Конечно, мы делали эти замеры больше для очистки совести, честно пытаясь в толстенном слое органики нащупать массивный "корабль" (если он был металлическим). "Корабля", вероятней всего, не было. Но мы имели и результат: если допустить, что "корабль" все-таки находился где-то под нами, то данные приборы для его обнаружения были непригодны.

Озера плоско простирались на плоском пейзаже. Все было гладко как на ладони. От картины веяло какой-то вымученной простотой — так пишут художники с бедной фантазией.

Озера предстояло обойти. Ходить по болотам в одиночку нельзя, и уговор об этом был серьезнейший. Но в нашей группе не хватало двоих, день шел к концу, время нужно было экономить, а случиться здесь ничего не могло — все находилось на расстоянии прямой видимости. Воспользовавшись красноречием и правами начальника экспедиции, я уговорил Игоря провести две работы одновременно и поодиночке: ему — закончить работу с приборами, а мне обойти озера. Тот с неохотой согласился.

Я отправился в путь с коленами щупа в руках. Мох колыхался под ногами, они вязли, словно в тесте. Уже через триста метров идти стало как-то утомительно. Холод не чувствовался, наоборот, стало жарко. Жару прибавилось, когда я подошел к северной оконечности Северного озера: здесь было много "окон". Нащупывая дорогу, приходилось постоянно возвращаться. Наконец я прошел на место предполагаемого вывала леса. Подо мхом лежали деревья, но нельзя было сказать, что их здесь лежало больше, чем в других местах. Имелась ли система в их ориентации — неизвестно, это можно было определить, лишь измерив ориентацию сотен стволов, но в мои задачи это сейчас не входило — мне достаточно было составить общее представление о районе работы.

Время от времени я свинчивал колена щупа и с легкостью протыкал им мох, нанося глубины на карту. Работа шла, на холод, несмотря на шедший временами снег, жаловаться не приходилось, а жажду я утолял клюквой, в изобилии красневшей на кочках. Пройдя по северному берегу, я повернул на западный, начав приближаться к Игорю, но уже по другой стороне озера. Здесь было все то же самое: расстояние до дна 4,5 метра, пружинистый полузатопленный мох и кислая клюква. Встречались экскременты лосей, а в одном месте потрудился и "дядя Миша".

Южный берег озера, где, как рассказывал Гусев, после образования этого озера "в одну ночь" был когда-то песчаный вал, выглядел так же плоско, как и остальные.

Ярославская, Вологодская и Тверская области с послевоенных лет поражены одним страшным рукодельным недугом: безмерно поднявшимся уровнем грунтовых вод после затопления Рыбинского водохранилища. В Ярославле, отстоящем от водохранилища на 80 километров, по этой причине разрушаются фундаменты старинных построек.

Здесь, где мы находились, был поднят и уровень воды вообще. Поэтому, не исключено, песчаный вал мог скрываться подо мхом, всплывшим над старыми берегами озера при увеличении его глубины. Действительно, в том самом месте, на которое указывал нам Гусев, дно начало приближаться к поверхности! Вот вместо четырех с половиной метров — четыре… три с половиной… три! И это — после обильных осенних дождей.

Я находился уже в районе протоки, выходившей из Северного озера в Восточное. Продвигаясь в этом направлении, я продолжал мерить дно. Вот я прошел над наивысшей точкой подводного холма. Глубина вновь увеличивается: 3,5–4,0 5,0–5,5 — щупа больше не хватает. Что там дальше — уже известно, ведь мы бурили на Восточном озере в прошлом году, там до дна 9 метров. Резкий перепад уровней!

Мы с Игорем стояли по разные стороны протоки, расстояние между нами было метра четыре. Мы поговорили, поделившись новостями. Ему, правда, ничего интересного намерить не удалось, но все-таки результаты есть!

Перемахнуть бы через протоку да идти "домой". Но как? Было видно, что какой-то крупный зверь недавно переплывал в этом месте, да ведь я-то не зверь… Собственно, между нами и дорогой было совсем немного: достаточно было каждому по своей стороне пройти вдоль небольшого Восточного озера и одолеть какие-нибудь сто метров болота. Возвращаться обратно, в обход Северного озера, мне не хотелось — устал я уже изрядно.

— Игорь, выходи осторожно на дорогу и жди меня там, я пройду этой стороной.

Мы расстались, и как оказалось, довольно надолго.

Я продвигался к дороге. Болото здесь было затоплено очень сильно. Вода вытекала из переполненных озер, двигаясь между ними и дорогой; этот поток, текший подо мхом и над ним, находился как раз на моем пути. Я прошел сколь было можно, но пришлось возвратиться — вода доходила почти до колен. Еще попытка, и вновь неудачно. Пройдя чуть правее, я снова пошел по качающимся кочкам. Слишком глубоко. Еще попытка. Пройти удается дальше, но там опять сплошная вода. Черт побери! Обхожу еще правее и вновь пытаюсь прорваться. Вода затекает в сапог. Назад!

Усталость давала о себе знать. Хождение по мхам было чем-то сродни хождению по глубокой грязи: и там и здесь приходилось бороться не столько с расстоянием, сколько с самим собой: сначала ты проваливаешься под собственным весом, затем выдираешь ногу, чтобы ею же вновь провалиться, пока выдираешь другую… Но, в отличие от грязи, здесь можно было провалиться значительно глубже. Шел дождь. Капли как песок сыпались на промокшую фуфайку.

— Игорь, ты где?

— Здесь, на дороге…

Голос сквозь лес доносился слабо. Я вновь принялся штурмовать болото. Проходил вперед, возвращался, продвигался чуть дальше, снова шел вперед и снова возвращался.

— Игорь!..

Молчание. Я свищу что есть силы, и до меня долетает слабый ответный свист. Направление верное. Должен же здесь быть проход. Вперед! Озер давно уже не видно. Кругом — кочки, вода и чахлые деревья. Вперед — назад, вперед назад. Как челнок. Сколько уже раз? И в каждой попытке рвусь из последних сил, думая, что пройду…

— Игорь!..

Снова молчание. Свищу и жду ответа. Его нет. Дождь падает на воду с тихим плотным шумом. Холодно. Руки замерзли от железа. Граненый наконечник щупа ослепительно блестит в сером воздухе. Надо идти. Вперед — назад — дальше, вперед — назад — дальше.

— И-и-го-орь!

Глухая тишина. Что-то не так, что-то безнадежно изменилось, но что? Спросить не у кого. Небо серое, по солнцу не сориентируешься. Но ничего, это все сейчас узнаем. Озера — к северу от избушки. Значит мне надо сейчас идти на юг. Вынимаю компас. Что за черт?! Может колена щупа виноваты? Бросаю их и отхожу дальше. Да, я вместо юга иду на север! Какое-то время мне кажется, что все это происходит во сне. Этого просто не может быть, ведь я всегда уверенно ориентировался даже в незнакомом лесу. Или и сейчас, как в первую экспедицию, стороны света здесь поменялись местами? Так куда же идти?

Вдалеке сквозь редкие деревья просвечивало пустое пространство. Может, поле? Твердая земля. Необходимо пробраться к этой поляне. Вот деревья кончились, и я оказываюсь на берегу озера. На том месте откуда ушел час назад.

— Игорь! — кричу я и слышу его ответ. Что теперь делать? Неужели тащиться в обход? Вымотался я уже основательно. До дороги — сто метров. Неужели не пройду? Если идти в обход — стемнеет. Надо попытаться одолеть эти проклятые сто метров. Пробиваться любым способом, и все тут!

Вновь иду по кочкам и вновь возвращаюсь. Еще попытка, еще, еще. Нет, здесь не пройти. Еще попытка. По прямой идти не удается, но прохожу далеко. Вон в том месте пройти можно было бы дальше. Вновь возвращаюсь. И снова иду вперед. От кочки к кочке, цепляясь за деревья. Вода почти скрывает сапоги. Теперь между кочками я бросаю пучок полутораметровых колен щупа и, опираясь на колено с ручками и наконечником, переправляюсь все дальше, отклоняясь то вправо, то влево. Расстояние между кочками увеличилось настолько, что длины колен уже не хватает. Что делать? Идти напропалую, и пусть вода льется в сапоги? Нет, это не пойдет, сапоги лучше сохранить сухими, иначе и простудиться недолго. Подумав, я стащил сапоги и носки, подвернул повыше брюки и вошел в воду.

В конце сентября купаться мне еще не доводилось. Держа в руках сапоги и колена щупа, я шел все дальше и дальше, при возможности выбираясь на кочки. Нужно было спешить — ноги немели от холода. Наконец они онемели до такой степени, что я, ничего не почувствовав, запнулся за что-то, едва не свалившись при этом. Пытаясь удержать равновесие, я, двигаясь, как на ходулях, отклонился в сторону и стал медленно проваливаться. Пучок колен выставленных мною для опоры тоже уходил во что-то мягкое. Назад! Где кочка? С грехом пополам я выбрался на мох. Нога была слегка рассечена, но боли не чувствовалось. Обувшись, я ощутил спасительное тепло.

Усталость и постоянное ожидание опасности взяли свое — я присел на корточки и, держась за деревце, отдыхал. Смеркалось. Дождь продолжал сеять. Я был мокрый с головы до пят. На месте из которого я только что выбрался, булькали и лопались пузыри, вынося на поверхность какую-то грязь. Внезапно вода вздулась жирным мутным нарывом, и целый поток газа вырвался из недр болота, каскады его следовали один за другим, и я, сидя на кочке, чувствовал как она дрожала, отзываясь на какие то движения в болотной жиже. Наконец бормотание стихло.

Этот небольшой спектакль и краткий отдых позволили мне очнуться от захватившего меня чада покорения болот и преодоления пространств и взглянуть на происходящее реалистически. Представившаяся картина была более чем странной: один одинешенек и в полной тишине я сидел под дождем на кочке посреди болота. Пути вперед не было. А возвращаться назад… И это ж надо взрослому человеку покинуть город, теплую комнату и уютное кресло и запороться в эту дичь и глушь.

Дура-ак, ох дурак.

— Игорь, ты где?

— Здесь, — Голос звучал совсем рядом.

— Я попытаюсь все-таки пройти через это место.

Сняв с пояса топорик я срубил деревце и уронил его к следующей кочке. По стволу, опираясь на щуп, я прошел дальше и перетащил к себе дерево. Постепенно мне удалось приблизиться к дороге. Дальше пути действительно не было: семиметровый быстрый поток холодной и глубокой черно-коричневой воды сильно и бесшумно выходил из озер и болота, двигаясь вдоль дороги. Игорь стоял напротив меня.

— Кидай топор, — крикнул он.

Прицелившись, чтоб не задеть за редкие деревья, я метнул ему топорик. Выбрав подходящее дерево, Игорь принялся за работу. Честно говоря, меня очень сильно интересовал ее исход: если это высокое дерево упадет мимо, то как мне до него добраться? а если оно упадет прямо на меня. Кочка длиной и шириной в полметра с торчавшим из нее деревцем, прямо скажем, предоставляла не так уж много пространства для совершения спасительного маневра.

Размышления были прерваны треском падавшего дерева. Игорь, упершись в него, пытался направить ствол как нужно. Ощерившаяся мокрыми прутьями вершина с шумом шла на меня. Занятый вычислением ее возможной траектории, я лишь краем глаза видел, как падавшее дерево, кажется, подцепило Игоря веткой и швырнуло его в черную воду.

4

"По сути дела, много ли человеку надо для счастья?" — размышлял я полтора часа спустя, лежа в домике на соломе. Здесь было относительно тепло. Печь горела, одежда была развешана для просушки. Мы переоделись во все сухое, поели горячей пищи, а перед тем — для профилактики — изволили откушать по сту граммчиков ее, родимой. Да-а, если бы я сейчас дома валялся на куче сена при десяти градусах тепла и свечном освещении, счастлив бы я не был.

Темнота наступила быстро. Первый день работы подходил к концу. Отдохнув, мы долго беседовали, строя планы на завтрашний день. Заглянуть с помощью приборов под землю не удалось. Нас это не обескуражило. Всякая наука имеет свой предмет изучения и свой подход к изучению этого предмета, то есть теоретические и практические методы работы. В "устоявшихся" науках все это отработано вплоть до мелочей. Наука об аномальном имела и "предмет", и "подходы", но она оставалась молодой. Никто еще не мог нам точно сказать, как и чем работать, тем более — в таком месте, где оказались сваленными в одну кучу фольклор, археология, геофизика, медицина, геология, метеоритика, гидрогеология, аномальные атмосферные явления. Совсем этим надлежало разобраться. Что-то должно было отпасть, что-то — прибавиться И точно определить заранее природу аномалии, если она есть: назвать прибор для ее выявления было сложно. Здесь следовало действовать и методом проб Сейчас было ясно что заглянуть под землю с помощью приборов в принципе можно, но для этого необходимо убрать слой шлака. Этот вывод был важным для нас результатом.

Желание начать раскопки было большим и разрешения на их проведение имелись, но мы решили отложить это до следующего года. До сих пор не был зарегистрирован рельеф осарков, не были сняты их физико-химические характеристики. К тому же народу было мало, а погода — дрянь. Но работы и без раскопок хватало.

Время шло к полуночи, пора было спать. За окнами в сплошном мраке лил дождь. Заперев дверь на проволочный крючок, мы легли поближе к печке. Олег с Игорем на нарах, я — на кровати. День был тяжкий, и разговоры постепенно стихли. Дрема начала овладевать нами. Болотные приключения еще крутились в моей голове, но все медленней и медленней. "А Игорь-то молоде-е-ец, — гусеницей проползла мысль. — Меня вытащил и хоть я виноват ничего не сказал. Да-а-а".

Неожиданно мощный удар сотряс дом, обрушившись снаружи сверху на стену, у которой мы лежали. Мокрые бревна избушки будто бы сжались от этого удара и в следующее мгновение, спружинив, подбросили домик вверх вместе с нами и нашими кроватями.

Что это?!

Мы замерли. Медленные сполохи пламени в печи бросали тусклые красные отсветы на стены и окна. Времени было 23.45. А ведь нас с улицы может быть видно подумал я. Кто там? Медведь? Если медведь пролезет через большой проем в срубе под пол и встанет на задние лапы, Доски пола не приколочены. Нам его не одолеть. Да и дверь едва держится. Минуты медленно текли. Не-ет, это не медведь — тому так сильно не вдарить. Но что это?

Еще один удар, почти столь же мощный, сотрясает избушку.

Господи спаси и помилуй! Чертово место!

И вновь текут минуты. Уже полночь.

Что-то бьет по стене. Потом Игорь говорит тихо: "Это я попробовал. Что есть силы".

Нет Игорь, это не тот удар. Мы лежим, ожидая неизвестно чего, и незаметно засыпаем.

5

Под утро дождь кончился. Осмотрев местность из окон, мы открыли дверь. Пейзаж был премокрейший, начиная с драных серых туч и кончая большими лужами на поле. Набрякшая от влаги трава полегла.

Я начал медленный, методичный осмотр домика и примыкающих к стенам участков земли, решив заняться стеной, у которой мы спали, в последнюю очередь. Мои следы четко отпечатывались в траве, освобождая ее от водяного гнета, больше нигде никаких следов не было, хотя, поскольку мы раньше не топтались возле стен избушки, здесь были бы хорошо видны старые следы и на мокрой траве. К лазу под пол никто не подходил, но на чистой и относительно сухой земле под домиком, как раз напротив лаза, виднелась цепочка круглых углублений размером со спичечный коробок.

— Я слажу посмотрю, — Олег, опираясь на руки, пролез в проем, осмотрелся и приблизился к углублениям. — Это просто норки кротов. А следов здесь ничьих нет.

Медленно мы пошли дальше. Ничего не было и на второй стене — фасаде с двумя оконцами. Но на третьей, глухой…

Начиная с высоты 175 сантиметров вниз под углом 10 градусов слева направо по четырем бревнам шли отметины, оставленные каким-то двигавшимся с огромной быстротой деревянным телом. Остатки этого тела, кстати довольно трухлявого, прилипли к стене в виде плотных, потерявших структуру дерева нашлепок. Сила удара была так велика, что до сих пор вокруг мест удара влага была отжата на расстояние до полутора сантиметров. Тело прошло к стене по касательной, не задев за выступающую крышу. При более внимательном рассмотрении становилось ясно, что угол в 10 градусов с вертикалью составляла лишь цепочка из четырех отметин, само же тело двигалось под углом в 20 градусов, поочередно касаясь бревен разными своими частями, как бы слегка поворачиваясь при этом. Чтобы так получилось, ширина тела должна была составлять сантиметров 15.

Казалось естественным, что это быстро мчавшееся тело, оставившее последнюю отметину лишь в 103 сантиметрах над землей, должно было с огромной силой врезаться в землю. Но ничего подобного не произошло. Трава под местом удара оставалась ничем и никем не тронутой. На земле — ни одной ямы или взрыхления. Там вообще не было ничего по виду похожего на прилипшее к стене вещество. Валялся лишь небольшой кусок коричневого, разрушавшегося при прикосновении дерева, но он лежал здесь давно: травы под ним не было.

Дальнейший осмотр не дал ничего нового. Не были обнаружены и следы второго удара.

Притащив жердь, мы пытались воспроизвести удар, но домик не желал подпрыгивать, звук был слаб, жердь отскакивала от стены после первого же с ней соприкосновения. Человеческой силы не хватало ни на удар "с поворотом", ни на удар "с отжимом влаги.

Шутник, заставивший нас пережить неприятные моменты, был не только силен (куски дерева держались на стене несколько лет) но и ловок: собственных следов он не оставил. Зачем он шел сюда через лес темной дождливой ночью и почему вновь ушел в нее? Неужели для того, чтобы попугать нас? А может, шутник приехал на транспорте? Но мы ни до удара, ни после не слышали шума мотора и не видели света фар.

6

24 сентября я проводил первую группу и встретил вторую. Приехали Виктор Малышев, Александр Зенитато, Сергей Смирнов. Нас стало четверо. Завезено было опять так много, что вновь пришлось выпрашивать трактор.

Честно говоря, я чувствовал себя не в своей тарелке. Вымотавшись за последний год с организацией экспедиции, я умудрился и сильно одичать за прошедшие трое суток, мне казалось, что я не был дома уже с месяц. Олег и Игорь сдержанно сияли в мыслях — они были уже дома. Трое прибывших тоже сияли, но ослепительно, сыпали остротами и требовали отчета о содеянном: они еще не представляли себя в грязи и сырости, которые их ожидали.

Вскоре вонючее чудо техники дернулось и потащило телегу с компанией свежевыбритых и чистых, среди которых затесался один грязный и небритый, еще двое таких же махали им вслед руками.

Одна из намеченных программ — измерение радиационного фона — начала выполняться сразу же, как только тронулся трактор.

— Ну что? — допытывался неутомимый Сергей, приехавший несмотря на недомогание. — Я же по вашим рожам вижу, что что-то было?

Что, собственно, было? Стуки-бряки? Все это, несмотря на необычность (которая, объявись шутник, тотчас перешла бы в разряд серой реальности), стоило весьма мало сравнительно, скажем с точной информацией о наличии возвышенности под слоем мха на озере, в месте указанном Гусевым, но так уж устроен человек: точные знания для него часто пресны, а влечет к себе в первую очередь тайна. Был и еще непонятный случай, который можно объяснить простым переутомлением: уже при подходе к поселку, когда стали видны крыши домов, Игорь вдруг охнул, остановился и потащил с себя рюкзак. Мы с Олегом тоже сняли рюкзаки и решили отдохнуть, хотя идти до места оставалось всего минут семь.

— Что, устал? — спросил я Игоря.

— Да знаешь, рюкзак потяжелел килограммов на шестнадцать, да так резко, будто туда пудовую гирю бросили, от неожиданности аж мышцы потянуло.

Позднее мы узнали, что сразу же по возвращении в Ярославль Игорь попал в больницу — стало плохо с сердцем. Но здесь необходимо заметить, что врачи советовали ему провести лечение еще до экспедиции, мы об этом не знали, а сам Игорь с больницей решил не спешить.

Трактор полз, полз и, наконец, к вечеру дополз до того места, где буксовал накануне. Грязь была как солидол, и машина слушалась толчков телеги, а не рулевого управления. Вскоре мы вновь застряли. И, как в прошлый раз, в избушке были лишь в двенадцать ночи.

7

На этот раз бурение провели на Северном озере и протоке. Малышев как гидрогеолог работал обстоятельно. Пробы были отмыты, анализ их предстояло сделать в Ярославле.

На Северном же озере провели промеры уровней дна, удаляясь от уреза воды. Песок лежал ровненько, как на столе, на глубине всего 4,5 метра. Никакой "чашеобразности" верхнего дна здесь не наблюдалось. Пробив щупом первый слой песка, дошли до основного дна: на глубине 11,3 метра щуп с хрустом вошел в гравий.

Радиация везде была в норме. Нарушений радиоприема не отмечалось. Проводились работа приборами, наблюдения за компасами и буссолью, серии ночного фотографирования. В двух местах на осарках сделали вертикальные срезы почвы, обнаружив при этом и осколки глиняных сосудов, которые позднее археологи датировали XI веком. Продолжили программу по биолоцированию. Делались спилы деревьев, отбирались образцы почвы и шлака. Вновь был произведен осмотр озера близ урочища — и вновь безрезультатно: никаких следов "контейнера". Но работа шла. В этой, шестой последней экспедиции второго полевого сезона мы успешно набирали данные, которые предстояло осмыслить лишь в будущем, здесь же требовался труд, часто однообразный и нелегкий. После прошлогодних разведок и "налетов" практически с пустыми руками это была наша первая экспедиция, когда мы работали методически и довольно долго. Несмотря на все трудности, это был нормальный экспедиционный ход работ. Два года борьбы за возможность работать именно так принесли свои плоды. Это была первая и маленькая, но — победа.

* * *

Позднее мы узнали, что в результате проделанных исследований были получены предварительные подтверждения некоторым нашим предположениям, высказывавшимся еще в начале работы, в 1988 году. Виктор Малышев представил заключение, в котором, в частности, говорилось:

"Анализ карт местности показывает, что в районе работ есть хорошо выраженные в рельефе кольцевые озера диаметром от 0,5 до нескольких километров. Съемки 1970 г. не смогли установить происхождение загадочных озер. Выдвигались версии их карстового или мерзлотного (термокарстового) образования.

Сейчас типичные для метеоритных кратеров концентрические возвышения на дне озер, проявляющиеся в виде цепочек островов, и идеально круглая форма озер позволяют утверждать, что они образовались при падении метеорита (метеоритного дождя) в период после валдайского оледенения.

Кроме того, можно предположить, что динамическое воздействие от удара могло усилить неотектонические процессы, в том числе "омолодить" разломы, по которым усилилось поступление грунтовых вод, питающих озера".

Если в этом месте действительно в давние времена прошел "метеоритный дождь", то имелись некоторые основания допустить, что в районе Череповца издревле выплавлялось железо не земного, а космического происхождения. Это было бы возможным, если бы тела, оставившие кратеры, являлись железными (железо-никелевыми) метеоритами. Аналогичные факты известны. Выяснилось, например, что богатейшие залежи никеля в Канаде (провинция Онтарио) тоже имеют космическое происхождение: около двух миллиардов лет назад в этот район упал огромный железо-никелевый метеорит.

8

Наступает вечер. Усталые люди сидят у догорающего костра, и сгущающаяся тьма все сильней и сильней сжимает его свет. На многие километры вокруг — ни огонька. Лишь гроздья крупных звезд висят в близкой бездне. Закрывая их, с шипеньем и слабым свистом проплывает в воздухе огромная птица. Холод, мрак и пустота вокруг нас. Сильно пахнет водой, травами и тиной. Тишина наполнена редкими звуками: что-то ухает в лесу; вот тяжелая черная вода жирно плеснулась и запузырилась; что-то шипит и трещит.

Угли в костре догорают, звезды пылают все сильней и звуки становятся громче: те, кто их производит, давно уже считают эти места своими; они потихоньку подвигаются к умолкнувшим пришельцам, бормочут, стонут, гукают. Мы озираемся вокруг: где мы? Разве есть на свете города? Или они — химера?

Последний уголь погас, и дом — как заплата из черного бархата на ткани звездного балдахина. Скрипит, отворяясь, дверь. Входить нужно тихо, не спеша, чтобы тишина, уставившаяся нам в затылки своими зрачками, не сочла это за трусость, не бросилась бы, как хищный зверь, сзади, не ворвалась в дом.

Слабо загорается пламя свечи. Еще одно, еще. Теплый свет разливается все шире, вот он коснулся лиц людей, ласкает стены. Кто жил здесь? О чем думал? Почему ушел? Когда в последний раз собирались здесь за столом люди, ели, смеялись? Что помнят эти стены?

В печи все сильней трещит и пылает. Тепло заполняет избу, сливается со светом свечей. Стол застилаем бумагой, уставляем нехитрой снедью. Голоса все громче. Суета, топот, гомон. Гремит посуда. Дымящиеся котлы с пищей и душистым чаем водружаются на стол. Придвинуты скамьи — приглашать никого не надо, каждый садится на свое место. Шутки, смех, сигаретный дым. Под обильные комментарии черпак, как маятник, раскачивается от котла к мискам, до краев наполняя их грубым мужским варевом — все будет съедено. Простота и безыскусность обстановки расковывают: тепло, возня, шутки, смех и дружелюбие заполняют домик до последнего закутка, как теплая, освещенная и насыщенная жизнью вода — аквариум. Какое нам дело до того, что снаружи!

Древний благодатный напиток из заветной фляжки с бульканьем выплескивается в подставленные железные и алюминиевые кружки — сегодня можно. Оживление возрастает.

— Дав-нень-ко я не брал в руки шашек, — с расстановкой произносит кто-то из остряков, ставя жестяной сосуд на стол.

— Знаем мы вас, как вы плохо играете, — с расстановкой же добавляет другой, придвигая к себе лук, хлеб и сало.

— Давненько я…

— Знаем мы вас.

Жесть с грохотом сдвигается. Тост за удачу, за дружбу. Аппетит отличный, слова "дай" и "добавь" звучат чаще других. Ложки снуют как челноки. Наконец, насыщаемся.

Веселье, вино и пища сделали свое дело: мышцы еще ноют от работы и ходьбы, но мы вновь сильны, напряжение спало. Смакуем чай, и постепенно гомон утихает. Мы припоминаем дневные события, вновь переживаем их, оцениваем. Мысль, как фонарик, как гонец, то и дело засылается нами во внешний мир, который сейчас, в наших воспоминаниях, все еще дневной: он солоноватый от пота, мозолистый, врезающийся лямками в плечи и усталостью — в ноги, он такой болотистый, туманный, травянистый и пахучий…

В молчащей ночи по огромному радиусу циркуль мысли чертит размашистую кривую вокруг центра — домика, поочередно касаясь озер, болот и тропинок, где мы сегодня были. Но вот мысль уже обособилась, она живет сама по себе. Вот она замедляет ход и, все еще мчась по кругу, начинает приближаться, приближаться… И радиус превращается в спираль. Светлячок мысли еще несется, но мрак и холод все тесней обступают его, поглощают, и он постепенно меркнет. В молчании спираль сжимается, скручивается все плотней. Что стягивает ее? Что? И сидящие у свечей, отгородившиеся от ночи, звезд, тишины и холода вновь начинают догадываться — что.

Шнур. Да, да, шнур, протянувшийся от этих самых звезд сто лет назад сюда, к сердцу России Шнур, разметавший деревню и ее огоньки. Но собравший здесь нас Зажегший три свечи.

Светляк мысли уже на излете, уже близко, и мы знаем, где он сейчас упадет. Одинокий домик на темной земле под звездами. В ста метрах от кратера. Свет свечей из окон. Овладевшая всеми мысль. Искра ползет в ноющей, звенящей, замершей от ожидания тишине Кратер. Искорка падает, падает. Она погружается и тает в бездонной, вязкой, темной, глухой тишине. Тишине Тайны.

И бормочущее молчание ночи проникает сквозь стены, заполняет дом, нас, растворяет в себе все, и его черное покрывало простирается властно и мощно вширь и вглубь, усыпляя людей в несуществующих для нас городах и селениях, гася их огни.

Горят лишь звезды и свечи.

9

Попробуйте в ученом обществе заикнуться о том, что знаете расположение еще одной магнитной аномалии типа Курской, и после первой волны недоверия вы найдете кучу помощников: одни будут движимы стремлением помочь Отечеству, другие — защитить диссертацию, третьи — получить Государственную премию. Но скажите, что имеете данные о предполагаемой аномальной зоне с неизвестным характером аномалий, и от избытка помощников страдать не будете.

После первых страшных атак на аномальщиков это научное движение в СССР было почти задавлено. Но политика не могла задавить Природу. И постепенно проводилось полулегально-полуподвально все большее количество разного рода симпозиумов и конференций по проблеме АЯ. В сентябре 1987 года мне впервые удалось побывать на одном из таких совещаний в Петрозаводске. Непосредственное общение с учеными, ознакомление с результатами их работ поддало жару и нашей деятельности в Ярославле. Созданная в 1984 году Группа по изучению АЯ постепенно набирала силу. Не имея практически никакой поддержки со стороны, мы могли работать лишь наращивая количество членов Группы: чем больше нас было, тем большее число людей подключалось к работе. Начав с восьми человек, через 7 лет мы имели 600. Учиться было негде, и научные симпозиумы стали нашей школой: после каждого симпозиума, на котором нам доводилось побывать, проводились занятия в Группе. По мере того, как рос уровень наших знаний, увеличивалась и ширина пропасти между нами и теми, кто мыслил "как положено". Ученые-аномальщики нарабатывали ценнейшие догадки, гипотезы, теории, обрабатывали наблюдения, классифицировали, но для всех это оставалось тайной за семью печатями.

Думаю, именно по этой причине в течение нескольких лет накалялась обстановка и по месту регистрации нашей Группы. Началось с малого: нас не стеснялись в глаза поучать тому, что "научно", а что — "антинаучно". Наш такт оказывался бессильным по отношению к бестактным. По мере того как в государстве происходили положительные сдвиги по части гласности и проблеме АЯ в средствах массовой и научной информации уделялось все больше внимания, а сама проблема проходила стадию становления как научная, наша позиция становилась все более прочной, а наши противники неизбежно катились к каким-то крайним формам отношений с нами. Каждый стоял на своей дороге — и каждый должен был пройти ее до конца.

Работать становилось тяжело. Менторство перерастало в травлю, принимавшую формы утонченного издевательства. Бывало, на собрание 30-40-летних аномальщиков заявлялся без приглашения и разрешения какой-нибудь юнец, который с места в карьер, не зная, о чем идет речь, начинал "решать" наши проблемы словами "Вам надо". При подготовке одной из экспедиций, когда время нас поджимало окончательно и нужно было срочно решить последние вопросы, кто что берет, как в случае необходимости друг с другом связаться, где встречаться и т. д. — наше собрание было почти сорвано нас перебивали, лезли с "советами", уводили разговор в сторону.

Было совершенно ясно, что все это кем-то направляется. Еще с 1988 года я ощущал чье-то давление. В мой почтовый ящик дважды подбрасывались письма странного содержания, изготовленные по всем правилам конспирации: на листочке был наклеен текст из газетных букв. Однажды зимой, когда я возвращался после работы, четверо здоровенных верзил, знавших мое имя, но которых я видел впервые, "беседовали" со мной на ту же тему. Наконец, зимой же двое напали на меня в лесу, "не заметив", что я гулял с шестилетним сыном. Не могу сказать, что все это связано в одну цепочку, но таких "совпадений" за последние три года было что-то уж очень много.

Вот в таких условиях мы и готовились к прошедшему второму полевому сезону. Финансовая помощь тоже была мизерной: всего на 20–25 % компенсировались наши затраты, да и то лишь на дорогу. Исчезли куда-то и полученные на нашу экспедицию продукты.

Наконец, 27 ноября дороги, по которым мы шли, пересеклись: под надуманным предлогом нам попытались сорвать собрание, на котором присутствовало около трехсот человек АЯ-Группы. Точки над "и" оказались расставленными. Вдохновители травли выдохлись и потерпели поражение.

Но все это, кончившись, уже не имело значения — остановить нас было невозможно. Группа работала. Подготовка к третьему сезону шла полным ходом. Для продолжения исследований решением собрания ЯроВАГО нам были выделены средства. Деньги были перечислены и Научно-техническим обществом "Стройиндустрии". Нам помогали археологи, краеведы, специалисты кафедр физики и химии Политехнического института, городской и областной штабы гражданской обороны, специалисты "Ярославльмелиорации", Верхне-Волжский трест инженерно-строительных изысканий, областная СЭС, метеорологи, ПГО "Недра". Выразили желание сотрудничать специалисты Ярославского мединститута, пединститут предоставлял результаты фольклорных экспедиций, устанавливалась связь с Институтом биологии внутренних вод АН СССР, геофизической обсерваторией Института физики Земли АН СССР. К поискам старинных церковных документов подключились представители Русской Православной Церкви.

Отвоеванное место под солнцем — это тоже была победа, без которой многого бы не состоялось, и именно поэтому я и считаю необходимым рассказать об этом здесь. Тем более что происходившее в Ярославле не было исключением: подобное вершилось и в других городах Союза. Стены запретов рушились. Старое вымирало. Оно уходило в Лету, тонуло, как балласт, скрывалось из виду. И когда скрылось совсем, люди, еще недавно не понимавшие друг друга, встретились. Было легко и радостно. И не имело ни малейшего значения, кто был тот. Ведь даже если бы он вновь захотел приняться за интриги, у него ничего бы не вышло мир изменился.