24 Каменные стражи горы Парвати

24

Каменные стражи горы Парвати

Курги помнят многое. События вековой давности оживают в семейных преданиях. То, что произошло несколько веков назад, записано на камнях, медных пластинках, на бумаге. Но есть в этой стране свидетели далекого прошлого, о котором даже сами курги ничего определенного сказать не могут. Они о нем уже не помнят, и записей об этом времени у них не сохранилось. По одной очень простой причине. Тогда еще у кургов не было письменности. Но знаки прошлого, насчитывающие не одно тысячелетие, сохранились. Они живут в древних камнях Курга. Очень своеобразных камнях, обработанных человеческой рукой и превращенных в загадочные памятники. Памятники мегалитической культуры, или культуры «больших камней». Культура эта более двух тысяч лет назад была распространена не только в Курге, но и по всей Южной Индии. Она была очень разнообразна. Но в Курге она оставила свои следы в виде дольменов, менгиров и таинственных каменных погребений. Дольмены в этой горной стране встречаются довольно часто, но не все курги о них знают. И поэтому свой первый дольмен я искала довольно долго. Мне охотно рассказывали о кургских раджах, о кровавых столкновениях между кланами, о золотоволосой богине Кавери, но о дольменах сообщить ничего не могли.

— Кажется, у нас что-то есть, — говорили мне знакомые курги. — И если мы не ошибаемся, это называется пандава-паре.

— Что значит пандава-паре? — спрашивала я.

— Дом Пандавов, — отвечали мне.

Пандавы были славным родом, деяния которого описаны в «Махабхарате», и название, данное дольменам, свидетельствовало об их древности. Но где находятся эти пандаве-паре, никто толком не знал. Я устала от долгих и бесплодных расспросов, от рассуждений на эту тему и от безрезультатных поисков. Помощь пришла совершенно неожиданно.

Живая и подвижная старушка, мать миссис Ченгаппы, с которой у меня установились добросердечные отношения, пригласила меня в гости к себе в Вираджпет.

— Приезжайте ко мне, — сказала она. — По крайней мере хоть день отдохнете от этого сумасшедшего семейства. Так она определяла семью своей дочери.

Я отправилась в Вираджпет и не пожалела об этом. Сидя на веранде скромного дома, мы уже о многом переговорили со старушкой. О Ченгаппах, о Курге, о Москве. Старушке очень понравился мой рассказ о Москве, и она вдруг всерьез засобиралась в этот далекий и такой интересный город.

— Значит, у тебя в квартире две комнаты, — сказала она, размышляя вслух. — Но я тебя не стесню. Не думай, что я по вечерам буду сидеть в этой квартире. Я буду ходить по городу, посмотрю ваши театры и, может быть, посижу в ресторане. Это ведь так, интересно! Ченгаппы сидят в своем английском клубе, а я посижу в московском ресторане. Впрочем, — продолжала она, — везде интересно. Вот взять, к примеру, мой сад. Знаешь, стали пересаживать деревья и нашли, как ты думаешь, что?

— Клад! — выпалила я.

— А вот и нет! — засмеялась старушка. — Нашли большой, большой горшок.

— И что в нем было? — затаив дыхание, спросила я.

— А ничего особенного. Земля, перемешанная с пеплом. Но все равно интересно, правда?

Она просто себе не представляла, как это было интересно.

Старушка довольно точно описала древнее урновое захоронение.

— А где теперь этот «большой, большой горшок»? — с надеждой спросила я.

— Горшок пришлось разбить, — с сожалением сказала старушка. — Кто-то из детей в него забрался, а обратно не смог выбраться. Вот мы его и разбили, чтобы освободить этого злоумышленника. Но у меня в саду есть еще кое-что. Идем покажу.

Этим «кое-что» и оказался давно желанный мною «пандава-паре», или дольмен. Он находился в глубине сада и вокруг него была аккуратно расчищена земля. Когда-то он, видимо, был врыт в эту землю. Дольмен, сложенный из хорошо пригнанных гранитных плит, оказался около полутора метров в высоту и около трех метров в длину. Он был разделен на две камеры, каждая из которых имела круглое отверстие в восточной «стене». Сверху дольмен был прикрыт массивной гранитной плитой, края которой выступали над основным сооружением. Он и вправду напоминал собой жилище неизвестных существ, которые, видимо, попадали в него через эти окошки-иллюминаторы. Дольмен был сработан на славу, и ни время, ни люди не повредили его. Я обошла его, постучала по гранитным плитам и заглянула в отверстия. Такие же дольмены я видела в Керале во время своей поездки по Малабару.

— А что было внутри? — спросила я старушку.

— Какие-то пустяки, — махнула она рукой. — Полусгоревшие кости. Мы их выбросили. Зачем этот мусор?

Она не знала, что «этот мусор» был самым важным в ее «пандава-паре». Значит, этот дольмен был погребением. Но кто его соорудил и кого в нем похоронили, я не знала. Далекого ли предка кургов или аборигена-австралоида или, может быть, кого-то совсем неизвестного? Дольмен стоял в саду серый и массивный, молчаливый свидетель далекого прошлого. Того прошлого, которое сами курги уже не помнят. Устная кургская традиция пока не донесла до нас ничего такого, что связывало бы кургов с этими погребениями. Я осмотрела дольмен, но ни к каким определенным выводам не пришла.

В Меркаре я рассказала Минне Бопайе о дольмене и Вираджпете.

— Н-да, — сказала задумчиво Минна. — Значит, он стоит в саду матери Ниламмы Ченгаппа?

— Да, — ответила я, не подозревая о том, что данное местоположение дольмена было весьма существенным для Минны.

— Конечно, у Ченгаппов есть все, — иронически улыбнулась Минна. — Даже дольмен.

— Но это ведь не у Ченгаппов, — возразила я, почуяв не совсем ладное. — Это только у матери Ниламмы.

— Какое это имеет значение? — рассердилась Минна. — Все равно это Ченгаппы.

Я знала, что Ченгаппов и Бопайя разделяла какая-то давнишняя вражда. И пожалела, что сказала Минне о дольмене. Но я плохо знала Минну и Кург. Именно этот дольмен и его принадлежность родственникам Ченгаппы и заставили Минну предпринять ряд шагов, направленных на посрамление их «жалкого дольмена». В тот день Минна покинула меня, не попрощавшись. Появилась она только через два дня. Она была в отличном настроении, улыбалась и даже поздоровалась.

— Людмила, — сказала она, — я узнала нечто для тебя очень важное. Говорят, на горе Парвати, что рядом с Пушпагири, таких дольменов видимо-невидимо. Я отправляюсь туда вместе с тобой. Ченгаппам такое и не снилось. Завтра утром я заеду за тобой.

Если бы мне когда-нибудь сказали, что я «наживусь» на прошлом феодальной усобицы в Курге, я бы не поверила. Но случилось именно так.

С утра над Кургом стоял туман и шел моросящий дождь. Окрестные горы были затянуты серой пеленой. Тяжелые темные тучи появлялись время от времени там, где туман рассеивался. Моросящий дождь явно собирался перейти в ливень. Холодный и пронизывающий. Но Минну это не остановило. На карту была поставлена честь ее клана. Выигрышем должны были стать дольмены. Дорога наша лежала на север до Сомварпета, а оттуда к границе Курга, где стояла манящая и неведомая гора Пушпагири. Минна проявила всю свою энергию, чтобы эта поездка состоялась. Она достала джип и теперь, несмотря на неблагоприятные погодные условия, не собиралась от нее отказываться. В нескольких милях от Меркары дорога стала подниматься круто вверх, петляла между лесистыми горами и узкими горными проходами. Совсем низко, над самыми деревьями, висели облака. Дождь то прекращался, то начинался снова. От Сомварпета дорога пошла вниз, и лес, подступавший к ней, стал гуще. Порой гигантские деревья с прямыми стволами полностью скрывали окрестности и тянулись куда-то вверх, к серым облакам, набухшим дождем. Эти деревья росли вперемежку с кокосовыми пальмами, дикими бананами и панданусами. С деревьев свешивались толстые канаты лиан и цеплялись за кусты, усеянные крупными белыми колокольчиками. От колокольчиков поднимался резкий дурманящий запах. Цветы были ядовитыми. Ни одна тропинка не вела в эти стоящие сплошной стеной заросли. Через них можно было пробиться только с топором.

Дорога то прижималась к мокрым каменистым скалам, то уходила от них, уступая место зарослям тропического леса. Со скал и склонов срывались мутные потоки воды и, превращаясь в быстро бегущие ручьи, пересекали наш путь. В некоторых местах эти дождевые ручьи размыли гравий, и дорога обрывалась вниз глинистыми крутыми склонами и провалами. К полудню лес неожиданно расступился, и джип затормозил у обширной поляны. На поляне стояло одинокое одноэтажное здание под красной черепичной крышей.

— Все, — сказал шофер. — Дальше дороги нет даже для джипа. До Пушпагири осталось еще миль пять. Вам придется пройти их пешком.

Минна поежилась, глядя на потоки льющегося дождя. Но делать было нечего. Борьба с кланом Ченгаппов требовала своих жертв. Мы вышли из джипа и сразу окунулись в дождь.

В здание под черепичной крышей на лесной поляне размещалась школа для детей окрестных деревень. Учитель, молодой смущающийся кург, встретил нас на ее пороге.

— Пушпагири? Да, еще порядочно идти. Может быть, вы переждете дождь?

— А если он не кончится? — спросила я.

— И такое может быть, — кивнул учитель. — Дорога? Я вам, конечно, объясню, но тут есть кое-какие сложности. Впрочем, кажется, я вам могу помочь. Кутаппа! — крикнул он в темный коридор.

Почти мгновенно перед нами предстал юный кург лет девяти, одетый в шорты и рубашку цвета хаки, но босой.

— Кутаппа, — сказал учитель, ты, кажется, сегодня собирался в свою деревню?

— Да, сэр, — ответил Кутаппа.

— И твоя; деревня недалеко от Пушпагири?

— Да, сэр.

— Тогда ты проводишь этих двух леди до своей деревни и покажешь им дорогу на Пушпагири.

— Да, сэр. — И Кутаппа с удивлением уставился на двух леди. — С удовольствием, сэр, — спохватился он.

— Будешь за них отвечать, как мужчина, — сдвинул брови учитель.

— Конечно, сэр. Можете на меня положиться.

— Пожалуйста, идемте, — сказал наш страж и проводник, пропуская нас вперед.

Но на поляне он нас обогнал и ринулся куда-то в чащу по тропинке, идущей вниз. Дождь усилился, в чаще было темно, как в поздние сумерки, и сверкаюющие впереди пятки Кутаппы служили нам в этой темноте единственным ориентиром. Травянистая тропа из зарослей вывела нас на глинистую дорожку, которая шла по лесу, как по ущелью. С двух сторон дорожки плотной стеной стояли деревья. И только где-то вверху виднелась узкая полоса дождливого неба. Минна, подобрав сари до колен и придерживая его рукой, отважно ступила на дорожку. Тропа была скользкой и размытой. Наши ноги разъезжались, и мы с трудом удерживались на этой ненадежной почве. Где-то внизу за деревьями слышался шум текущей воды. Скользя и спотыкаясь, мы продолжали путь. Наконец тропа вывела нас на берег довольно широкой горной реки. Течение ее было спокойным, по черно-зеленой воде били струи дождя. Мы пересекли деревянный скрипучий мост и оказались на противоположном берегу. Теперь тропа медленно поползла вверх. Идти становилось все труднее. Одежда наша намокла, и нас не спасали даже плащи. Вода проникала сквозь их швы и струйками стекала по телу. Моя сумка с фотоаппаратами разбухла, и вес ее удвоился.

Вдруг в зарослях раздался шум, и на дорожку выскочил олень. Он на мгновение остановился, раздувая ноздри и удивленно кося на нас большим влажным глазом. И снова, как видение, скрылся в чаще. Олень уходил от преследования. Преследователями здесь могли быть только два представителя здешней фауны: тигр или пантера. Встреча ни с одним, ни с другим не сулила ничего хорошего. Но через милю я поняла, что тигры и пантеры — не самое страшное в кургском лесу в дождливый сезон. Эти властители лесов были шумливы и нахальны. Они оглашали лес своим рыком и не считали нужным соблюдать осторожность в охоте. Они делали все громко. А вот глинистая тропа была усеяна существами, на первый взгляд, тихими и безобидными. Они напоминали какие-то странные черные орехи. Это оттого, что они так сворачивались. «Орехи» были бесчисленными пиявками, «тихими убийцами» кургских лесов. Они лежали на тропинке и поджидали добычу. Как они умудрялись вцепляться в ноги, я не знаю. Но тем не менее они это делали. Не успела я сделать и нескольких шагов, как две из них уже сидели на моей щиколотке. Я заметила их быстро, но результат уже был налицо. Из ранок на щиколотке потекла кровь. Кровь, которая не хотела сворачиваться. Я шла по этому лесу, оставляя за собой кровавый след. Теперь я поверила той истории, которую мне рассказали в Меркаре. Истории об английском отряде, который заночевал, ничего не подозревая, в таком лесу, а наутро в полном составе больше не проснулся. «Тихая смерть» подобралась к людям незаметно и лишила их крови.

Пока Минна забавлялась моей неосторожностью, пара «тихих убийц» напала и на нее.

— Ну что тут поделаешь! — рассердилась Минна. — Никогда бы не подумала, что наше предприятие будет стоить столько крови.

Но те пиявки, которые лежали на тропинке, были не столь изощрены, как те, что уцепились за ветви деревьев. Они непостижимым образом в самый нужный им момент сваливались на нас, точно попадая на открытые части тела. Мы забыли с Минной о тиграх и пантерах и думали только о пиявках. Нам начинало грозить нервное расстройство…

Дождь все лил и вместе с его мутными струями на красноватой глине тропы появились новые обитатели. Они удачно дополняли пиявок. Они были, вежливо говоря, более темпераментными. А попросту — осатаневшими. Они вывинчивались из глины, подпрыгивали, вцеплялись в икры и на той же скорости пытались ввинтиться в них. После червяков на теле оставались красные следы зубов, которые сразу начинали болеть и чесаться. Короче говоря, это были даже не червяки, а какие-то собаки. Я первый раз видела таких.

Огромные лягушки прыгали по глине среди пиявок и «собак-червяков». Некоторые из них сидели на ветвях деревьев. Но все они были совершенно безобидны, худшее, что они могли сделать, — это неожиданно свалиться с дерева нам на голову. Лягушки компенсировали недостаток предприимчивости своими вокальными способностями. Они кричали на разные голоса. Тише, когда дождь чуть стихал, громче, когда он усиливался. Они монополизировали птичье пение. Дождь явно мешал птицам. И только одна из них неизвестной мне породы, одуревшая от холода и сырости, вся нахохлившаяся, тоже кричала по-лягушачьи. Я думаю, что она просто сошла с ума и вообразила себя лягушкой. С птицами, наверное, тоже такое бывает. С нами также могло произойти нечто подобное… Но нас спасли наши человеческие идеи, которые завели нас в этот лес. Мне нужно было во что бы то ни стало увидеть древние погребения, а Минне — насолить Ченгаппам. И поэтому мы стоически вынесли все трудности пути и не вообразили себя лягушками.

Но наше положение было не из лучших. Насквозь промокшие, мы стали быстро замерзать. Однако продолжали путь, аккомпанируя себе стуком зубов. Так было веселее. Наконец из зарослей вынырнула небольшая деревушка. Наш проводник, молчавший всю дорогу под тяжестью возложенной на него ответственности, остановился на краю рисового поля.

— Я привел вас, — сказал он серьезно. — И, кажется, с вами ничего не случилось. Вам осталось не более двух миль. Теперь все по прямой. Дойдете до подножия горы и увидите там лестницу. Спасибо за внимание. Всего хорошего.

И растворился в дождливом тумане.

Теперь мы продолжали путь вдвоем. Проводник объяснил нам все хорошо, и мы не сбились с пути. Через час мы увидели лестницу, сложенную из необработанных камней. Лестница вела куда-то вверх, туда, к разбухшим облакам и ветру. Потом лестница кончилась. Круто идущая вверх тропа шла через заросли. В зарослях мы наткнулись на два небольших храма на каменных платформах. Один из них был посвящен богу Шиве.

Старый жрец очень удивился, увидев нас в такой неурочный час. Он нам ничем не мог помочь, но принес плоды хлебного дерева, которые восстановили наши силы. И еще он сообщил, что мы уже почти на месте и осталось пройти не более двухсот метров.

— Вы сделали благое дело, — одобрительно покачал он головой. — Дошли до священной горы богини Парвати. Вы знаете богиню Парвати? — спросил он меня.

— Лично не знаю, — ответила я. — Но слышала, что она жена бога Шивы.

— Вот-вот, — закивал головой жрец. — Вы правильно говорите. Это очень священная гора.

— Но на горе есть древние каменные погребения, — сказала я. — Кто их построил? Вы что-нибудь слышали об этом?

— Нет, ничего, — отрицательно качнул головой жрец. — Ну, а построили их те, кому надо было это сделать.

— Слушай, — придвинулась ко мне Минна. — В жизни большего чудака не встречала. — А еще жрец. «Кому надо было это…» — передразнила она его. — Пошли.

И мы пошли, поднимаясь все выше по сглаженной гранитной скале. Вершина горы Парвати была такой же гранитной и обнаженной. Мы остановились перевести дух. Оставалось сделать только несколько шагов. Неожиданно дождь прекратился. Налетел порыв холодного ветра, и сидевшее на вершине облако уплыло куда-то к соседним склонам. Из-за тучи, стоявшей над горой, торжествующе и празднично брызнули солнечные лучи. Лучи коснулись священной горы и осветили то, что было от нас еще несколько мгновений назад скрыто дождем и туманом. Я сразу поняла, что Минна Бопайя одержала крупную победу над Ченгаппами. Правда, некоторое состояние остолбенения мне удалось преодолеть не сразу. Но на это были свои причины. Вот о них я и хочу рассказать.

На обнаженной вершине горы бесконечными рядами выстроились пирамиды, сложенные из камней. Пирамиды тянулись к небу вертикальными менгирами, которые венчали их верхушки. Здесь, на этой каменистой вершине, их было не менее двухсот. Над пирамидами лесистой громадой, как декорация, возвышалась гора Пушпагири. Высота пирамид была разной: от полуметра до трех. К ним были пристроены небольшие дольмены, сложенные из гранитных плит. Одни дольмены были ориентированы на восток, другие на запад. Я прошла вдоль этих застывших каменных рядов и обнаружила несколько отдельных дольменов без пирамид. Они отличались от того пандава-паре, который я видела в Вираджпете. Их плиты не были столь массивными и отсутствовала передняя «стена» с круглыми отверстиями. Каждый дольмен имел только одну камеру. Между дольменами и пирамидами редкими вкраплениями высились одиночные менгиры. Что все это было? Памятные камни в честь погибших воинов? Древние святилища? Или погребения? Сказать было трудно. Я обошла дольмены и обследовала их, но они были пусты. Ни пепла, ни керамической посуды, которые обычно находят в погребениях. Ничего. Только каменное основание горы, служившее им полом. Кто соорудил эти памятники? Курги или более ранние пришельцы?

Каменные пирамиды и дольмены молчаливыми рядами проходили перед моими глазами. Серовато-белый мох покрывал камни, и от этого они выглядели поседевшими. Отсюда, с этой вершины, был виден простор Курга. Один за другим тянулись лесистые хребты. Между хребтами вклинивались узкие долины. И над лесами и горами плыли облака, но они шли ниже нашей вершины. Здесь же над нами висело близкое небо. Вершина напоминала огромную сторожевую башню Курга, на которой вечным дозором застыли седые каменные воины, поднявшие к небу острые пики менгиров. Сколько веков они стерегут Кург? Сколько дождей и ветров прошумело над ними? Свидетелями чего они были? Но они молчат. Кто-то заклял их этим молчанием и неподвижностью. И только ветер мечется среди каменных стражей, поет и плачет о чем-то давно ушедшем и невозвратимом. А они стоят, навечно замершие, и несут свой бесконечный тысячелетний дозор на границе маленькой горной страны.

Солнце, на краткий миг озарившее эту удивительную картину, вновь скрылось за тучами. Небо потемнело, стал снова накрапывать дождь. Облака наползли на каменных стражей, окутали их плащами туманов и увели от нас куда-то в далекое прошлое.

Возвращались мы в Меркару уже ночью. Струи ливня хлестали по брезентовым бокам джипа. Фары выхватывали из темноты придорожные кусты и деревья. Дул порывистый ветер, и они мерно раскачивались под его напором. И в этой тьме, пронизанной водой и туманом, деревья и кусты казались гигантскими водорослями, колышущимися на дне призрачного древнего моря. Наконец где-то внизу замелькали огоньки Меркары. Призрачное море медленно растворялось и уходило туда, где остались безмолвные и таинственные каменные стражи священной горы Парвати…