НОЧНАЯ ТРЕВОГА

НОЧНАЯ ТРЕВОГА

Уложив Танюшку спать, Мина потушила керосиновую лампу и присела на диван. Из головы не выходила война. Бушуя в предгорьях Кавказа, она уже обжигала своим холодным дыханием и ее маленькую семью, тревожно звучала в голосе мужа, который успокаивал ее как мог перед отъездом:

— Ты не волнуйся, Миночка, все будет хорошо…

— Так ли, Юра?

Что мог он ей ответить, если и сам не знал, зачем его вызывают в Нальчик. Если на сборы начальников военно-учебных пунктов, а он таковым по совместительству значился в Эльбрусском районе, то дело привычное: стрельбище, овраги, лазание по-пластунски. Если на фронт… Туда он уже давно рвался. Но одно — стремление; другое — обстановка… Когда заходил разговор о фронте, военком, насупив брови, поднимался из-за стола и, повышая голос, говорил:

— Вы нужны в горах.

Много доброго слышал военком о белобрысом, энергичном начальнике спасательной станции из Эльбрусского района, известном в стране альпинисте.

Тяга к горам приводила художника-графика по профессии Одноблюдова каждое лето на Кавказ, пока не заставила совсем поселиться с семьей в Баксанском ущелье, на горноспасательной станции.

Людей, по-настоящему знавших горы, оставалось не так уж много. Одни взяты на фронт, другие заброшены в тыл врага. Тех, кто оставался в Приэльбрусье, можно было пересчитать по пальцам. Поэтому военком так упорствовал и всеми правдами и неправдами удерживал в Баксанском ущелье Одноблюдова и его друзей. И вот сегодня вызов в Нальчик…

Где-то позади, за ельником, послышался протяжный гудок машины.

— Это, Юра, за тобой! — с дрожью в голосе воскликнула Мина.

Набросив на плечи полинявшую штормовку, Юра поцеловал спящую дочурку и, обняв жену, прошептал ей на ухо:

— До моего возвращения не уходи отсюда.

— А если… — И Мина заплакала.

— Если задержусь, то жди от меня записку.

Снова загудела машина. Юра круто повернулся и побежал к старенькому «газику», примостившемуся у обочины дороги. Шофер хлопнул дверцей кабины, включил зажигание. Машина рванулась и понеслась по ущелью…

Давно пробило двенадцать. Ночь по-прежнему стояла темная, беспокойная. Временами сверкала молния, и запоздалый гром волнами катился по всему ущелью, наполняя его тревожным гулом. Тревога, подкравшаяся к сердцу, не давала уснуть. Мина лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в завывание ветра.

Спать! С рассветом — на пастушьи коши. Ведь только там, у балкарцев, можно достать молоко для заболевшей дочурки… И вдруг среди ночи глухой и протяжный звонок:

— Горноспасательная?.. Будете говорить с Тырныаузом. — Короткая пауза и отдаленный треск, доносившийся из телефонной трубки.

— На проводе Чепарин, парторг ЦК. Где Одноблюдов?

— Юрий Васильевич в Нальчике.

— Только появится — немедленно в Тырныауз…

Через несколько минут парторг ЦК говорил с начальником альпинистского лагеря «Рот фронт», как тогда назывался лагерь киноработников.

— Это Сидоренко? Ты, Саша? Очень хорошо. Нужна помощь альпинистов.

— Какая?

— На месте узнаешь.

— Собираться?

— Сию же минуту…

В Тырныаузе парторг ЦК ВКП(б) по горно-металлургическому комбинату спешно снарядил Сидоренко в Нальчик.

— Вернешься шестого, но запомни: без Одноблюдова и Моренца не показывайся на глаза, — наказывал он альпинисту.

Шестого августа, как просил Чепарин, Сидоренко не возвратился в Тырныауз. В тот день он с трудом добрался до Нальчика и на Кабардинской, центральной улице города, недалеко от кинотеатра, встретился с высоким широкоплечим парнем в горных ботинках.

— Коля?

Это был Моренец. Родом из Сум, Коля в сороковом году закончил там среднюю школу. Мечтал стать учителем истории, готовился поступить в педагогический институт. Получилось по-иному: его забрали в армию на действительную службу. А вскоре война, фронт под Смоленском.

Во время боя в окоп, где находилось несколько солдат и офицеров, попал снаряд. Все были убиты, а Моренец тяжело ранен в спину и в обе руки. Фашисты снова ринулись в атаку. Их яростные вопли «Рус, капут!» уже звучали совсем рядом. Моренец вылез из окопа, чтобы вызвать огонь на себя… Сознание вернулось в медсанбате. Пять месяцев пролежал без движения в оренбургском госпитале, а затем — госпиталь в Ташкенте. Его родной город Сумы находился в глубоком тылу врага, и Николай, как только раны чуть зарубцевались и он смог ходить, решил ехать на Кавказ. Через Каспий с трудом добрался до Баку, а затем поездом до Нальчика. Тут было все-таки ближе к горам, фронту.

Весной 1942 года, почувствовав себя лучше, сразу явился в городской военкомат.

— Ваша повестка? — спросил его пожилой майор с артиллерийскими петлицами.

— Какая повестка? — пожал плечами Моренец. — Если я здоров и мое место на фронте.

Седой майор не спеша растолковал добровольцу, что сначала нужно поправить здоровье, а затем идти за назначением. Майор был неумолим и лишь в последний момент, прощаясь с Моренцом, тихо сказал:

— Могу как исключение послать военруком в школу…

Так Моренец остался на Кавказе. Неожиданно встретив в Нальчике Сидоренко, Коля так и засиял от радости.

— Как ты сюда попал, Саша? — удивленно спросил он.

— За вами приехал.

— За нами? А письмо от комбината при тебе?

— Конечно.

— Тогда пошли к военкому.

Одноблюдова они нашли на Республиканской улице, в здании средней школы, где размещался военно-учебный пункт. Объяснив Юре, в чем дело, они тут же отправились к военкому. Майор хорошо знал о сложившейся в горах обстановке и дал указание об откомандировании альпинистов в Тырныауз.

Оформив проездные документы, Одноблюдов, Сидоренко и Моренец оставили Нальчик.

Все чаще звучали голоса сирен. То в одном, то в другом месте из-за туч прорывалось глухое урчание моторов, и тотчас небо озарялось вспышками разрывов.

Фронт неумолимо приближался. На постах, где обычно дежурили милиционеры, стояли красноармейцы с винтовками. Через город проходили артиллерийские батареи, саперные команды, грузовики с оборудованием, вереницей тянулись подводы с беженцами. В районе новых построек горели воинские склады, и над городом ползли густые клубы дыма. Остановившись на железнодорожном переезде, Одноблюдов, Сидоренко и Моренец глядели на эту грустную картину и думали: «Скорей бы попутную машину — и к делу».

Машины, которые проходили в направлении Баксана, везли боеприпасы и не останавливались. Альпинисты, не раздумывая больше, отправились пешком, рассчитывая в Чегеме или в крайнем случае в Кызбуруне пристроиться на какой-нибудь попутный транспорт.

Только 8 августа утром альпинисты после многих мытарств и приключений добрались до горняцкого поселка. Косой надоедливый дождь второй день хлестал по крышам, оставляя на улочках поселка многочисленные лужи и раскисшую землю.

Изредка встречались прохожие, в большинстве женщины. Были открыты магазины, работали школы и поселковые учреждения. У продмага стояла очередь за хлебом. У шахтных подъемников, на развилках горных дорог, у речных мостов и даже у здания управления комбината — вооруженные патрули, на склонах гор — врытые в землю, замаскированные дерном зенитные орудия. У клуба хрипел старенький репродуктор, а за рекой, как и прежде, урча и буксуя, неуклюже ползли грузовые машины с рудным концентратом. Его увозили в Нальчик, а оттуда поездами и самолетами за Уральский хребет на сталеплавильные заводы, где варился металл для брони.

С каждым днем обстановка становилась тревожней. Уже был захвачен немцами Ростов. Хозяйничали они в Армавире, Невинномысске, Георгиевске, вели бои за Минеральные Воды…

Подкрепившись, альпинисты направились к управлению комбината. Дорога поднималась в гору. Минут за десять она привела их к большому каменному зданию с широкими окнами. Перед фасадом на вымощенной площадке стояли машины, в большинстве грузовые, у коновязей оседланные лошади пощипывали сено…

— Вам куда, товарищи? — строго спросил невысокий суровый вахтер, настороженно разглядывая заросших и обшарпанных альпинистов.

— К парторгу.

Одноблюдов протянул красную книжицу работника горноспасательной станции и направление военкома.

— Проходите, — вернув документы, сказал вооруженный вахтер.

В здание зашел один Одноблюдов. Сидоренко и Моренец остались на улице. Примостившись под навесом, они решили подремать, пока Юрий Васильевич, как старший среди них, будет разговаривать с начальством.

В управлении комбината было людно. Хлопали двери, стучали пишущие машинки. Особенно шумно, тесно и накурено было в коридорах. На первом этаже к двум столам, сдвинутым рядом, подходили бурильщики, канатчики, обогатители и записывались добровольцами на фронт или в местный истребительный батальон.

— Вы к кому, товарищ? — остановил Одноблюдова невысокий старик в очках.

— К парторгу ЦК.

— Направо. Комната четвертая.

В приемной парторга сидела дежурная. Не отрываясь от телефона, она записывала донесения, кого-то запрашивала, кому-то отвечала. Кроме этой моложавой женщины с седыми волосами и озабоченным лицом, в приемной было еще человек пять.

— Товарищ Одноблюдов? — увидев на пороге человека в альпинистской штормовке, спросила дежурная.

— Так точно.

— Проходите! Вас уже давно ожидают.

Юрий открыл массивную, обитую дерматином дверь и нерешительно остановился у порога. В большом кабинете парторга Чепарина было много людей. Они о чем-то оживленно спорили.

— Заходите! Заходите! — узнав начальника спасательной станции, поднялся с места плотный мужчина в защитной гимнастерке, подпоясанной широким командирским ремнем со звездочкой на пряжке.

Парторг встретил Одноблюдова приветливо, но от Юриных глаз не ускользнули чуть насупившиеся брови и промелькнувшее на лице парторга недовольство.

— Я же просил прибыть шестого, а вы?..

— Никак нельзя было, Петр Диомидович, — словно извиняясь, заметил Одноблюдов. — Мы едва пробились к Баксану, машины не берут. Кругом стрельба, бомбежки. Там уже фронт.

— А как в Былыме? Тоже стреляют? — снова спросил парторг и потер ладонями лицо, будто пытаясь снять с него усталость.

— Под Харахорой кабардинцы уже взорвали алебастровые печи, расположенные у подножия горы. В Былыме тоже напряженно. Там идут бои с десантом гитлеровских автоматчиков. Мы сами едва вырвались оттуда.

По мере того как Одноблюдов рассказывал, лицо парторга все больше и больше хмурилось. Давно ли он был в Баксане, на Баксангэсе, в Заюково, под известняковыми горами Харахоры? Подумать только, за каких-нибудь два-три дня все так переменилось.

Отворилась дверь. В кабинет вошли начальник комбината Чирков, в военной форме, главный инженер комбината Сендерович в потертой кожаной куртке, и лысоватый маркшейдер в мягких, смазанных жиром сапогах.

Представив Одноблюдова начальнику комбината, парторг сразу заговорил о рудниках:

— Думаю, альпинисты кое-что знают о добываемой там руде?

— Немного приходилось слышать, — кивнул Одноблюдов. Много путешествуя по Кавказу, совершая восхождения на горные вершины, он знал, что в незапамятные времена местные охотники, кабардинцы и сваны, пробираясь узкими тропами за турами, находили куски горного хрусталя, каменного угля, золота, железные и медные руды, а балкарцы с верховьев Баксана заметили в складках одной из вершин странный тусклый блеск и назвали ее Кургашилли — Свинцовая гора…

— На Свинцовой горе — наши рудники, — продолжал парторг. — Там добываются редкие металлы. Несколько граммов — и сталь становится необычайно прочной и тугоплавкой. Думаю, вам понятно, товарищ Одноблюдов, что без нее нет самолетов, пушек, танков, газовых турбин и других сложных машин…

— Петр Диомидович, — удивленно пожимал плечами Одноблюдов, — не пойму только, к чему такое пространное предисловие. Скажите прямо, что же вы от нас хотите?!

— От вас… — Чепарин пристально взглянул на смуглое от загара лицо альпиниста, хотел что-то сказать, но тут зазвенел телефон. Придвинув к себе аппарат, он поднял трубку:

— Да! Чепарин слушает.

Разговор затягивался, от нервного напряжения лицо парторга покрылось испариной.

— Говорите, немцы прорвали фронт?!

В трубке затрещало, и парторг снова услышал голос полковника Купарадзе, командовавшего войсками на Баксанском направлении.

— Рассчитывать на свои силы… — голос наконец прорвался сквозь треск и завывания и зазвучал так громко, что не было никакой необходимости прижимать трубку к самому уху.

— Я вас понял, товарищ полковник. Быть начеку… Ориентироваться по обстановке…

— Гунделен, Гунделен!

Но штаб дивизии безмолвствовал.

Стараясь скрыть волнение, Чепарин не спеша вставил в обкуренный мундштук папиросу и закурил. В кабинет заходили все новые и новые люди, шумно здоровались и тут же садились за стол.

— Невероятно… — положив дымящуюся папиросу на круглую хрустальную пепельницу, нарушил молчание парторг. — Механизированные части Клейста захватили Пятигорск, Георгиевск, Ессентуки, форсировали мелководную Малку и завязали бои под Баксаном. Это на земле. С воздуха гитлеровцы бомбят Нальчик и ближайшие от нас населенные пункты…

— Это с юго-востока, — воспользовавшись паузой, заговорил Одноблюдов, — а с северо-запада фашистские егеря из горноальпийской дивизии «Эдельвейс», говорят, прорвались к Учкулану и двигаются на Эльбрус.

— Как видим, товарищи, — продолжал Чепарин, — обстановка неутешительная: фашисты рвутся к перевалам Центрального Кавказа. Они уже нарушили связь с нашими частями, действующими в Кабарде и Сванетии, перекрыли дороги на Нальчик, отрезали пути на Карачай.

— Выходит, под угрозой Тырныауз и наш комбинат? — неожиданно спросил маркшейдер.

— А ты как думал, — ответил за парторга начальник комбината. — Фашистам позарез нужна бакинская нефть, наши металлы.

Чирков нервно приподнялся с места и подошел к окну, где еще несколько минут назад стоял и дымил папиросой парторг комбината. Он стоял, сложив руки, и с грустью смотрел в окно.

Что он там видел? Вздыбленную в синеву неба гору, которую балкарцы называет Кургашилли? А может, думал о людях, которые проложили в этой скале глубокие шахты, длинные штреки, где снуют электропоезда с рудой…

— Неужели все достанется проклятым фашистам?

К начальнику комбината подошел парторг. И, как бы отвечая грустным мыслям Чиркова, сказал:

— Не бывать этому. Будем все, буквально все взрывать… Шахты, флотационные машины, мосты, «канатку». Что касается концентратов, то попробуем переправить их через Былым в Чегемское ущелье, а если не удастся, то уложим, как мы с тобой договорились, в матерчатые мешочки и с помощью альпинистов перебросим через перевал.

— Это с концентратами, Петр Диомидович, а как с семьями рабочих — детьми, женщинами?.. — тревожился тот же лысоватый маркшейдер.

— Эвакуировать будем, — сказал Чирков тихо и отчетливо.

— А куда? Вы подумали? — И, видимо сообразив, что задал нелепый вопрос, маркшейдер покраснел и до конца разговора не проронил ни слова.

— В Закавказье. Кажется, об этом я уже говорил, товарищ инженер, — в тон ему ответил парторг. — Для этого, собственно, и пригласили сюда альпинистов, знатоков гор.

Сразу стало тихо. Даже слышно было, как у запыленного светильника монотонно жужжала муха.

Немного помолчав, Чепарин вдруг резко повернулся в ту сторону, где сидел вызванный в Тырныауз начальник горноспасательной:

— Теперь вы понимаете, что я от вас хочу…

Поднялся Одноблюдов, чуть сутулый, в поношенной штормовке, из-под которой выбивался свитер.

— Есть один путь — через перевалы Центрального Кавказа! Через Бечо или Донгуз-Орун.

Теперь говорил Юрий Васильевич. Он рассказывал руководителям комбината о том, что представляют собой перевалы, какие препятствия ждут их там: каменные осыпи, быстрые реки, крутые снежники, ледниковые трещины.

— Эти препятствия непреодолимы? — спросил парторг.

— Почему же, Петр Диомидович. Летней порой, в довоенные годы, альпинисты и туристы перебирались через перевалы на юг, к Черному морю.

— Так то альпинисты и туристы! Им под силу и более трудные маршруты, — сказал главный инженер комбината. — А как быть с нашими людьми?

«Действительно, как быть с людьми неподготовленными? — думал про себя и Одноблюдов. — Что посоветовать, скажем, немощной старухе, шахтеру с больным сердцем или ребенку? Направить к врачу, комиссовать по здоровью, оставить у фашистов?..»

Люди одновременно заговорили, заспорили.

— Никого оставлять не будем, — выждав, пока улягутся страсти, тоном, не допускающим возражений, подвел итоги начальник комбината. Потом, взяв со стола карандаш, повернулся к Одноблюдову и спросил: — А как у тебя со снаряжением?

— Неважно, товарищ Чирков.

Начальник комбината нахмурил брови, и острый кончик карандаша застучал по столу.

— Куда же ты его девал?

— Передал горнострелковым частям Красной Армии.

— Даже из «бэу» ничего не осталось?

— Думаю, товарищ Чирков, кое-что наскребем, — заверил Одноблюдов, — две-три веревки «сороковки», семь пар некованых ботинок и с десяток ледорубов без темляков.

— А что в «Рот фронте», у товарища Сидоренко?

— Кроме полусотни кошек без колец да дюжины изодранных палаток-полудаток, тоже ничего нет.

— А в «Азоте», у Малеинова?

— Как докладывал мне Алексей Александрович, у него два бурта вспомогательной веревки-репшнура, десяток дырявых штормовых костюмов, немного горных ботинок со сбитыми триконями, и, пожалуй, все.

— Не густо, товарищ спасатель. Но на худой конец и это неплохо.

Чирков хотел ещё что-то сказать Одноблюдову, но в последний момент передумал. Повернувшись к своему помощнику, главному инженеру комбината, спросил:

— Ну а чем мы с тобой, Сендерович, подсобим альпинистам?

— Пеньковой веревкой, — поправляя на ходу гимнастерку, ответил главный инженер. — Все, что есть, заберем со складов, а с шахт подбросим альпинистам тросовое хозяйство.

— Кроме снаряжения, нам и люди в помощь нужны, товарищ Чирков, — глухо добавил Одноблюдов.

— От руководства комбината эвакуацией будет заниматься офицер госбезопасности Даганский, снабжением — Лившиц. Кроме того, в ваше распоряжение с «канатки» дадим Ивана Чувилева, Михаила Проценко, из отдела капитального строительства — инженера-строителя Григория Федоровича Гудима.

— И все?

— Можно дать инженера Баранова, молодого специалиста, недавно прибывшего к нам из института, и товарища Потоцкого, сотрудника «Цветных металлов», — добавил Чирков.

— А Коля-журналист? — уточнил парторг. — Хорошая кандидатура. Энергичный, верткий парень.

Чепарин подошел к Одноблюдову.

— Знаю, вам и альпинисты нужны. С Тырныауза дадим вашего дружка — Николая Моренца. Добро, Юра?

— Моренец и без вашей добавки, Петр Диомидович, пойдет по нашей линии, — улыбнулся Юрий. — Кстати, он и Сидоренко здесь, ждут меня внизу.

— Тем лучше. — Парторг взял Одноблюдова за локоть и усадил рядом с собой. — Тебя, Юрий Васильевич, назначаем главным. В помощники возьмешь себе Малеинова, Сидоренко, Моренца и этого… Как ты назвал радиста-наблюдателя с метеостанции «Приют девяти»?

— Виктор Кухтин.

— Да, да, Кухтина.

Одноблюдов кивнул в знак согласия и попросил побыстрее доставить их на место, чтобы не задерживать подготовку лагеря к приему беженцев.

— За это не волнуйся, — сказал Чирков и тут же позвонил в гараж, чтобы к зданию комбината немедленно подали «пикап».

Прощаясь с Одноблюдовым, руководители комбината предупредили, что сегодня они будут поднимать по тревоге людей и направлять к нему в Тегенекли.