ТАМ, ГДЕ ТЕЧЕТ ЮСЕНЬГИ

ТАМ, ГДЕ ТЕЧЕТ ЮСЕНЬГИ

В ущелье темно. Солнце еще не видно, но бледноватый отблеск его медленно разливается по небу.

— Гриша, пора вставать, — поеживается от холода Моренец.

— Разве уже четыре? — высовываясь из палатки, спрашивает Гриша Двалишвили.

— Конечно. Сейчас будет подъем.

В этот момент прозвучал сигнал.

Будить людей не пришлось. В ту тревожную ночь почти никто не сомкнул глаз. Горели костры. Матери готовили еду в далекую дорогу. Мужчины собирали скромные пожитки тех, кому трудно передвигаться, и, как умели, вьючили ишаков…

Чтобы было светлее, шоферы заводили моторы и включали фары… Так и стояли машины с включенными фарами, пока люди собирались в дорогу.

Трудно в дороге с детьми. Только маленьких, до шести лет, было около двухсот. Малыши сидели у взрослых на руках, на плечах, некоторые «путешествовали» в рюкзаках, других родители привязывали к себе полотенцем или простыней, а про запас каждому ребенку вешали на грудь узелок с едой. Так и шли.

Первую группу в колонне вел Одноблюдов. Чувствуя за спиной прерывистое дыхание, начальник перехода понимал: нужно идти не спеша, так как путь впереди предстоял длинный и трудный, а люди не подготовлены к горным переходам. Одноблюдов за эти двое суток спал от силы три часа, но, как ни странно, чувствовал себя сравнительно бодро. Видимо, большая ответственность за людей придавала ему силы. За спиной у Юрия был увесистый рюкзак с веревками, крючьями, теплыми вещами для жены и ребенка и еще плащ-палатка. Чтобы не создавать излишней нервозности, семью передал на попечение Моренца. Одноблюдову так казалось удобней.

Светало. В тени ущелья зарождалась дымчатая синева. Она светлела, поднималась ввысь и превращалась в пронизанную солнцем зябкую голубизну неба. Сквозь ветки сосен и елей уже просматривались бело-матовые контуры снежных вершин, а внизу, в чащобе леса, солнечные блики, словно дразнясь и играя, перебегали зайчиками по нескончаемой цепочке людей, покидавших турбазы.

Следом за группой Одноблюдова вышли еще две группы. Их провожали те, кто оставался ждать своей очереди. В хвосте колонны находился Николай Моренец. Широкоплечий, вихрастый, в пестрой ковбойке, обвешанный ремнями, флягами и другими походными доспехами, в раздумье стоял он на пригорке, слегка опершись на ледоруб.

Движется пестрая цепочка людей. Идут кто в чем. Вот невысокая молодая женщина в коричневой стеганке, как-то странно перепоясанная не то бельевой веревкой, не то шнуром. Это машинистка из управления комбината. Дышит тяжело, часто останавливается. У нее больные легкие… Сгорбившись, бредет сухощавый старик с черноглазой девочкой, внучкой Женей. В Нальчике во время бомбежки погибли ее родители. Поэтому особенно дорога она старику. Он не отпускает ее ни на шаг.

Вот проходит девушка в грубошерстной кофте, тонкая, с глубокими, не по летам, морщинками под глазами. Идет медленно, словно слепая, никого не видит перед собой.

Моренцу показалось ее лицо знакомым, но он не сразу признал в ней Варю Ткаченко, молчаливую, угрюмую девушку, работавшую уборщицей в той же школе в Тырныаузе. Он слышал о ее тяжелой судьбе от старого учителя, соседа девушки. Однажды, возвращаясь с педсовета, учитель разговорился с Моренцом и рассказал о ней.

Родом с Черниговщины, после смерти родных Варя переехала с мужем и дочкой в Кабарду, на родину мужа, а через месяц — война. Мужа забрали в армию, а у Вари вскоре родилась вторая дочь. Когда началось наступление фашистов на Северный Кавказ, Варя отправила детей с матерью мужа в верховье речки Черек, в селение Бабуген, и с тех пор не получала никаких вестей ни о муже, ни о детях. Ко всему же простудилась. Больной и ушла с Тырныауза…

— Борис Иванович, — окликнул Моренец геолога Митрофанова, шедшего следом за Варей. — Присматривайте, пожалуйста, за ней…

Геолог и так присматривал за Варей, хотя шел не один. С ним была Таня, старшая в семье девочка лет восьми-девяти. Держась за подол бабушкиной юбки и стараясь не отставать, семенила младшая — Люся, а самая маленькая — Наташа сидела у мамы на руках. Вскоре после выхода из турбазы тяжелая ветка ударила Наташу по лицу. Редкие зубки порозовели. Не то чтоб уж очень больно, но Наташенька почувствовала во рту солоноватый привкус крови. Уткнувшись в мамино плечо, она никак не могла успокоиться…

Вслед за семьей Митрофанова вышел из-за кустарников Кухтин в пестрой ковбойке, из-под распахнутого ворота которой виднелась морская тельняшка. Он шел медленно, ведя за руку бледного мальчугана с удивительно желтыми волосами. Часто наклоняясь к нему, он говорил: «Гляди, Боря…»

Борька смотрел во все глаза, видел и слышал совсем не то, что объяснял и показывал ему инструктор. То он прислушивался, как монотонно стучит неутомимый дятел, то настороженно ловил чье-то пронзительное «чью-ви! чью-ви!»…

Вдруг Боря вскочил на пенек и громко закричал:

— Дядя Витя! Смотрите!

Увидев на сучке под самой верхушкой сосны белку со вздернутым кверху пушистым хвостиком, Боря страшно обрадовался.

— А можно залезть на сосну?

— Ты что, сорваться хочешь…

Но зверек в этот момент перепрыгнул на другую ветку и исчез.

Когда подъем становился круче и замедлялось движение колонны, чтобы отвлечь ребят, да и взрослых от мыслей о крутизне, от усталости, Виктор что-нибудь придумывал. То он рассказывал какую-нибудь забавную историю, приключившуюся с ним на Эльбрусе, то вдруг подымал руку, держа в ней сорванный цветок.

— Что за цветок? — гремел его голос.

Те, кто слышал, поднимали голову. Красивые синие звездочки были ясно видны, но ответа не следовало.

— Так что за цветок? — вновь кричал Кухтин, еще выше поднимая пучок синих звездочек.

— Васильки.

— Нет.

— Хохлатка.

— Тоже нет.

— Горечавка.

— Кто сказал горечавка?

Чуть в сторону вышел мальчишка лет двенадцати и поднял альпеншток.

— Молодец, Паша! — похвалил его Кухтин. — У меня в руках действительно самые обыкновенные альпийские горечавки.

В пути Виктор придумывал и другие забавы. Он хорошо разбирался не только в альпийских цветах, но и в живом мире гор. Заметив в пути или на привале любое насекомое или животное, он стремился рассказать о нем что-нибудь интересное.

— Вот ты, Степа, — спросил он идущего впереди него ученика-шестиклассника, — знаешь, сколько у мухи глаз?

— Два, — бойко ответил мальчик.

— А вот и нет, — сказал Виктор. — Пять: три простых круглых на лбу и два больших по бокам.

Когда на привале тот же Степка поймал стрекозу, Виктор не преминул громко спросить его:

— С какой скоростью может летать стрекоза?

— Десять километров в час, — ответил Степа.

— Сколько?

— От силы тридцать, — поправился Степа.

— Не десять и не тридцать, а сто тридцать и даже сто сорок километров в час, — уточнил Кухтин.

Начитанный, любознательный и немного мечтательный — таким был Виктор. С детства пристрастился он к природе и к путешествиям. Сначала в его руках был самый обыкновенный ученический глобус. По глобусу было легко перебираться из Европы в Азию, плавать из одного моря в другое. Когда Виктору исполнилось десять лет, он с отцом отправился в дальнее путешествие… к Черному морю.

Закончив школу, он увлекся моделями детекторных приемников, освоил радиосвязь. Тогда его потянуло к морю. Потом, уже радистом, Виктор плавал на торговых судах Черноморского пароходства. Был в Босфоре, плавал по Средиземному морю, возле берегов Мадагаскара, заходил в Варну и другие порты. А когда прослышал про горные зимовки, распрощался с флотом и устроился зимовщиком-радистом на Эльбрусе. Там и застала его война.

Моренец задумчиво смотрел вслед Кухтину, уходившему вверх с мальчиком, как вдруг до него донеслась знакомая печальная мелодия: «Солнце низенько, вечер близенько…»

«Откуда здесь эта песня?» Моренец прислушался… По тропинке шел молодой кабардинец, в широкой каракулевой шапке, худощавый, быстрый. Он вел навьюченного осла. Рядом с юношей шла загорелая девушка лет двадцати и пела. Вскоре они скрылись за поворотом тропинки. Песня удалялась, а Коля стоял по-прежнему неподвижно и слушал, слушал… Глаза его были полны слез. То ведь была его родная песня, с Украины, где он родился и вырос.

Снова ожил лес. Слышны крики погонщиков, детский плач. Это пробирается сквозь густые заросли кустарника группа Малеинова и Двалишвили. В ней, как и в других группах, люди различного возраста, национальности.

Вот идет молчаливый осетин Сагид Такеев из конструкторского бюро комбината. Тяжелый рюкзак прижимает его к земле. Рубашка мокрая. Пот заливает глаза. За ним — худощавая татарка с добрым и открытым лицом, работница комбината Аминя Арустамова с годовалой дочуркой Розой на руках.

Из ложбины вышли жены шахтеров, ушедших на фронт. Софья Ивановна Елкина с тремя малолетними детьми и Евдокия Ивановна Лысенко с двумя похожими друг на друга мальчиками.

— Ну и как вы управляетесь, Евдокия Ивановна? — разглядывая шумных мальчишек, как бы невзначай спрашивает Малеинов.

— Управляюсь, — уклончиво отвечает Евдокия Ивановна. — Мальчишки хорошие, послушные.

— Значит, и чувствуют они себя превосходно?

— Они да, а я вот, правду говоря, чувствую себя неважно. Голова побаливает, в ушах шумит. Только не пойму отчего: от возраста или высоты?

— Скорей от высоты…

Особенно много в колонне эвакуированных украинцев. С девушками-студентками из Днепропетровска их земляк, молодой круглолицый инженер комбината Михаил Проценко. Порывистый, ловкий, энергичный, словно пружина в нем заложена, он всюду успевает: то поправит идущим с ним женщинам вещмешки, то вовремя поможет старушке, то расскажет забавную шутку-прибаутку детям, а то даже подразнит щенка — юркого Колобка, который словно на привязи, неотступно бежал за Михаилом, смешно виляя коротким хвостиком.

С бывшим миргородским рабочим, ставшим в Тырныаузе начальником смены канатной дороги Федором Пащевским, идет семья Гудима. Впереди Григорий Федорович Гудим — плотный, чуть грузноватый, в запыленных сапогах и брюках навыпуск. С ним жена Екатерина Николаевна, красивая, совсем еще молодая женщина в красной косынке и непоседливая девчушка с челкой на лбу — восьмилетняя Карина, которая так и норовит подойти к обрыву, чтобы посмотреть, как ошалело прыгает по камням свирепый Баксан, как бьет он волной о прибрежную гальку.

— Узнаете, Григорий Федорович? — крикнул с пригорка Моренец.

— А, земляк! — торопливо вытирая потное, разгоряченное лицо, улыбнулся Гудим.

Познакомились они в управлении комбината, где Гудим работал инженером отдела капитального строительства. Узнав, что Коля родом из Сум, Гудим сразу проникся симпатией к земляку и предложил, если понадобится, свою помощь.

Подошли люди из третьей группы. Их вел Александр Сидоренко, работник студии «Мосфильм». В 1930 году по комсомольской путевке Саша попал на Днепрострой.

Друзья уговорили его вместе с ними принять участие в массовых сценах фильма о строителях Днепрогэса. Снимал фильм Александр Довженко. Узнав, что Александру Петровичу срочно требуется электрик-осветитель, Саша, как только кончал смену, бежал помогать съемочной группе устанавливать свет.

Старательность верткого монтера не осталась незамеченной. Однажды, прогуливаясь на берегу порожистого Днепра с Петром Масохой, игравшим заглавную роль в фильме «Иван», Довженко окликнул Сашу, возвращавшегося с субботника:

— Ну так что, казак, пойдешь ко мне осветителем?

Это и определило дальнейшую судьбу Александра Сидоренко…

В середине колонны, часто останавливаясь, шла в зеленой куртке и лыжных брюках Софья Ивановна, Сашина мать, — женщина лет пятидесяти, на вид крепкая, здоровая, но с запущенным пороком сердца.

Саша возвращался вниз, чтобы осмотреть колонну. Увидев мать, тепло улыбнулся:

— Ну как, мама, помогла коза?

— Еще и как, сынок…

У ущелья Адыр-Су, на базе альпинистского лагеря Малеинова проходили высокогорную подготовку партизаны и разведчики перед их заброской в тыл врага. За успешное проведение этих сборов Сидоренко премировали штормовым костюмом. А когда к нему в горы приехала больная мать с внучкой, Саша выменял у местных балкарцев костюм на козу. «Вот, — думал он, — будет молочко». Коза попалась с характером. Кому-кому, а матери от нее доставалось. За день она, бывало, так намается, что едва ходит. Но, как говорят, нет худа без добра. Ноги, конечно, болели, зато с сердцем стало заметно лучше. И вот теперь, когда дороги из ущелья перекрыты фашистами и станицу Пролетарскую тоже захватили немцы, Софье Ивановне пришлось уходить с сыном и внучкой через перевал. Шла она вверх вопреки больному сердцу хорошо и чем дальше — тем увереннее.

С Софьей Ивановной шла внучка, не по летам рослая и бойкая девчонка лет семи. Как и все дети, Эля любила птиц. Ей нравились синички, щеглы, альпийские галки, которых она не раз кормила хлебом, орехами и даже конфетами. Боялась Эля лишь одной птицы — филина, хотя ни разу в жизни и не видела его.

В альпинистском лагере, где Эля жила с бабушкой и дядей Сашей, часто по ночам был слышен дикий хохот. Это кричал филин, черт лесной.

— А ты, между прочим, знаешь, как филин охотится на мышей? — спрашивал девочку Саша.

Эля молчала. Темные глаза ее расширялись от удивления.

— А вот так… Покричит он в одном месте — мыши врассыпную, он в другое место, и там покричит, а сам летит назад. Хитрый, быстрый он, Эллочка. А видит-то как — ни одна мышь не минет его цепких когтей…

Вьется вверх по ущелью извилистая тропка. А по ней бесконечным потоком тянутся усталые люди, ведут детей, несут свои скромные пожитки, спешат, останавливаются, временами поглядывают на глухо ревущую под обрывом реку, и идут дальше. Замыкают шествие Николай Моренец и семья Одноблюдова.

Мина Федоровна, жена Одноблюдова, шла в спортивных брюках, теплом свитере, загорелая, словно лыжница, только что спустившаяся со склонов. Ретушер по специальности, Мина познакомилась со своим будущим мужем в Москве. Тогда Юрий работал художником-мультипликатором на студии кинохроники. Это было в предвоенные годы. Каждое лето Юра свой отпуск проводил в горах, на Кавказе. Сначала инструктором, а затем начальником горноспасательной станции в Приэльбрусье. Мина начала ходить с мужем в горы, постепенно освоила премудрости горной подготовки и даже заслужила бело-голубой значок альпиниста.

На редкость выносливая, Мина несла дочурку Таню, которую часто в шутку называли Татьяной Георгиевич. Дело в том, что у балкарцев все имена на мужской лад, и в метрике, выданной Тане Эльбрусским загсом, ее записали «Татьяна Георгиевич».

Сейчас на плечах у мамы Таня (вчера еще она температурила и надсадно кашляла) чувствовала себя совсем неплохо. Смешно оттопырив нижнюю губу, она удивленно поглядывала по сторонам, улыбалась и как бы спрашивала: «Почему это мама катает меня сегодня?»

Утренняя роса давно сошла, но над рекой еще клубился легкий туман. У моста через Баксан мелькнул в лесу вымпел старейшего в стране альпинистского лагеря «Рот фронт». Остались позади согнувшиеся от ударов ветра и снежных лавин, высокие кавказские сосны, остролистые клены с белеющими среди них стволами берез.

Внизу клокотал и бесновался Баксан, ворочая камни и обломки деревьев, словно берега ему были тесны. С каждым поворотом тропы Баксан отступал все дальше и дальше, хотя приглушенный грохот еще долго отдавался в ушах.

Узкая тропа, прижавшаяся к откосу, круто уходившему вверх, свернула влево в ущелье реки Юсеньги. Сосновый лес сменился лиственным, а затем низкими зарослями барбариса, дикого крыжовника, смородины. Но особенно много было здесь малины и ароматной лесной земляники.

Выше по ущелью попадались заваленные камнями луговинки и гранитные скалы, сплошь покрытые растительностью. На скалах росли какие-то странные цветы с заостренными к концу листочками и налегающими один на другой, подобно черепице. Встречались и низенькие горечавки — ярко-синие цветы на коротких ножках, и серебристая альпийская полынь.

А идти было все труднее: тропинка становилась круче. В полдень стало совсем жарко. Больше всего страдали от жары дети. Приходилось часто останавливаться, чтобы хоть немного передохнуть, размять натертые лямками плечи, успокоить детей, утолить жажду.

Стоило появиться на пути ручейку, как дети уже бежали к нему и начинали черпать ладонями воду.

— Кто разрешил пить?! — слышались тогда голоса инструкторов. — Нельзя!

В ледниковой воде почти нет солей, жажду она совсем не утоляет. Но что до этого детям?.. Они требовали своего, плакали, капризничали.

Детей было жалко. Альпинисты подсыпали в алюминиевые кружки немного пищевой соли и давали по глотку воды…

Лес постепенно редел, уступая место травянистым склонам и почти отвесным глыбам разноцветных гранитов. Шли медленнее. Давал себя знать длинный подъем, груз за плечами и действие ультрафиолетовых лучей. Появилось и кислородное голодание: головокружение, тошнота, а у маленькой Розочки Арустамовой из носа пошла кровь.

Было далеко за полдень, когда склоны у каменных осыпей стали более пологими и вертлявая тропа, перебравшись через небольшой ручей, выбралась наконец на просторную поляну. Зеленая, красивая, она искрилась солнцем, пестрым убранством альпийских цветов: синими васильками, красными маками, сиреневыми колокольчиками и нарядными ромашками.

У причудливой груды камней извивался огромный борщевик, из-под которого выбивался зеркальный родничок. Такую живительную прохладу не часто встретишь в пути, особенно когда этот путь пролегает крутыми склонами под лучами нестерпимо припекающего солнца.

Это хорошо понимал и начальник перехода Одноблюдов. Быстро оценив обстановку, остановился, окинув взглядом усталых людей, скомандовал:

— Привал!

Вблизи Северного Приюта, где намечалась ночевка, леса не было. Нужно было позаботиться о дровах. Этим занялись альпинисты и их добровольные помощники — подростки.

Не прошло и двадцати минут, как на поляне выросли целые горы валежника, сушняка и древесной коры. Все это альпинисты распределили по колонне. Люди брали по охапке топлива, стягивали его бечевкой и прилаживали к мешкам, жердям, вязанками укладывали на спины ишаков. Вот и сигнал выступать.

— По рюкзакам! — прокатилась команда по ущелью.

И тут же раздался истерический крик:

— Оленька!..

Дети всегда дети, и едва взрослые объявили привал, непоседы, обрадовавшись, начали играть в прятки. Бегала вместе со всеми и четырехлетняя девочка в синей кофточке с белыми снежинками.

Где же она?

…Оля спряталась за камнем, поросшим мхом и горным чабрецом. Здесь, решила она, ее никто не увидит. Присела. Вдруг в стороне раздался короткий и резкий свист. Девочка увидела красивую стройную серну с длинными откинутыми назад рогами. Животное сделало несколько больших прыжков и понеслось к скальным осыпям. Оля притаилась и не сводила с серны восторженных глаз.

Прошло несколько мгновений, и серна исчезла. Стало тихо. В густой траве снова что-то зашевелилось. Оля сперва не поняла, потом осторожно приблизилась и увидела маленькую козочку — рыженькую, с темной полоской на спине, которая попробовала подняться, но не смогла. Оля присмотрелась: у козочки были перебиты задние ножки. Видимо, спасаясь от пернатого хищника, грифа-стервятника, козочка сорвалась с отвесной скалы.

Козочка не двигалась и только большими влажными глазами испуганно смотрела на девочку. А Оля, обняв ее, нежно поглаживала…

Здесь и нашли девочку альпинисты. Обезумевшая от радости мать осыпала дочурку поцелуями, а та только всхлипывала и сквозь слезы приговаривала:

— Мамочка, милая, давай возьмем с собой бедного козлика. У него ножки не ходят…

Далеко позади осталась поляна и родник у борщевика. Окончился лес. Узкая тропа, пропетляв еще немного, затерялась в густой траве.

На солнце наползала туча, оставив не закрытым только краешек огненного диска. Было тихо. На горизонте появилось черное пятнышко. Оно росло и приближалось.

— Не самолет ли, товарищ инструктор? — поравнявшись с Малеиновым, спросил старик плотник. — Только интересно: наш или фрицевский?

— По всему видно, немецкий разведчик — «рама»…

Самолет начал кружить над ущельем. Чтобы сбить с толку высокогорные посты противовоздушной обороны, летчик то включал, то выключал зажигание.

— Видать, неспроста кружит фашист! — не успокаивался старик. — Сейчас начнется карусель…

Фашисты были где-то близко — за селением Терскол. Нередко из-за боковых хребтов появлялся фашистский разведчик — «рама». Временами он исчезал, а затем прилетал с целой сворой стервятников бомбить дороги, перевалы…

И в этот раз «рама» покружилась над ущельем и, прячась в нависавших над ним тучах, вскоре исчезла за горизонтом. Но тревога не развеялась. Люди понизили голоса, еще больше насторожились…

Посвежело. Ветер подул вверх по ущелью. Это был явный признак ухудшения погоды. Вскоре солнце совсем скрылось. Сразу стало холодно. По плащ-палаткам и накидкам застучали первые капли дождя. Вокруг все изменилось, стало неприветливым, суровым. Тяжелые, свинцовые облака проплывали все ниже и ниже, спускаясь чуть ли не до самой земли.

Идти дальше небезопасно. Дождь усиливался. Сквозь ровный его шорох отчетливо слышалось, как хлюпала вода под ногами. Порой проглядывало солнце, освещало сетку дождя и снова зарывалось в лохмотья туч.

Только под вечер небо посветлело, тучи расползлись, и далеко над горами заиграла всеми цветами радуга. Однако травянистые склоны были влажными, а значит, опасными, особенно усыпанные мелкими камнями: они не служили нужной опорой.

Хватаясь за выступающие камни, за пучки травы, осторожно поднималась по склону Вера Борисовна Кубаткина, держа за руку двухлетнюю дочурку. Следом шел ее муж, Василий Захарович, работник комбината. Он вел двоих других детей — семилетнюю Аллу и десятилетнего Леню. Лицо его обросло редкой бородой. Голова замотана полотенцем. Он оступился на подъеме. Алла, поскользнувшись, выпустила его руку, потеряла равновесие и упала. Шедшие за Кубаткиным женщины вскрикнули от ужаса и в замешательстве остановились… Если бы не Моренец, оказавшийся поблизости, девочка скатилась бы в реку.

Аллочка, зажмурив от испуга глаза, дрожала и плакала.

— Мама, мамочка, я домой хочу!…

— Что ты, доченька? Скоро солнышко выглянет и за выступом горы покажется домик. Может, там и зайчика словим. Хорошо?..

А когда девочка немного успокоилась, Василий Захарович спросил у Моренца:

— Далеко ли до Северного Приюта?

— Свернем влево, — ответил Николай, — и минут через сорок покажется пастуший кош, от которого ровно километр до Северного Приюта.

— А ваш километр, товарищ альпинист, какой будет: с гаком или без? — с грустной улыбкой спросил Кубаткин.

Моренец не сразу нашелся что ответить. Потом взглянул на Василия Захаровича и, чтобы разрядить напряженную обстановку, засмеялся:

— Честно говоря, отец, не мерил.

Реплика Кубаткина и ответ Моренца рассмешили всех, кто невольно слышал этот разговор. Даже идти как-то сразу стало легче всем и даже Василию Захаровичу с его больной ногой.

2400 метров над уровнем моря…

Показался старый пастуший кош — из бревен и камней, с плоской крышей и растущей на ней травой. Но останавливаться нельзя, время не ждет. Надо спешить, чтобы до темноты попасть на ночевку в Приют. Пронизывающий ветер подгонял людей. Постепенно ущелье реки Юсеньги расширилось, а сама река разделилась на несколько рукавов.

И вот наконец…

— Мамочка, смотри — наш дом! — радостно закричала Аллочка.

В центре широкой поляны, у ручья, стоял знакомый альпинистам бревенчатый домик с антенной и флюгером. Это и был Северный Приют.