Глава 8. Кавалер ордена Владимира с мечами и бантом

Глава 8. Кавалер ордена Владимира с мечами и бантом

Все с этим городом навек —

И песня, и душа.

И черствый хлеб,

И черный снег,

Любовь, тоска,

Печаль и смех,

Обида, горечь и успех —

Вся жизнь, что на глазах у всех

Горит, летит спеша…

Михаил Дудин

В кочегарке Театра драмы имени Пушкина лежал на кровати человек. Его лицо и руки были покрыты дистрофическими язвами. Никто не поверил бы сейчас, что лицо это было красиво, что эти потемневшие руки со скрюченными пальцами привыкли к постоянной заботе и холе. Глядя на отросшую щетину ввалившихся щек, трудно было представить себе, что человек этот никогда не позволял себе выйти из дома иначе, как идеально выбритым, благоухая тончайшей мужской парфюмерией, вычистив ботинки до степени зеркальности.

Николай Владимирович Левицкий, начальник штаба МПВО театра, слег в середине роковой первой блокадной зимы. Он лежал в кочегарке, где температура воздуха держалась на несколько градусов выше уличной, и нервничал. Ему казалось, что огромный коллектив людей, живших и работавших в здании театра, остается беспризорным, недостаточно организованным на случай прямой опасности.

Возле Левицкого сидел один из бойцов пожарной сторожевой охраны, старый театральный суфлер Степан Андреевич Бутков.

— Как с дровами, Степа? — еле шевеля языком, спросил Левицкий.

— Опять ездили на Охту, — сказал Бутков. — Тяжело очень: в такой морозище самый ветхий деревянный домишко превращается в железобетон.

— Но ведь другого топлива нет…

— Нету, Николай Владимирович, — вздохнул Бутков. — А ведь жить-то надо, до самого нутра промерзли. Придется снова ехать. Вы-то как себя чувствуете, не лучше?

— Нет, Степа, не лучше.

— Не надо ли чего, пока я здесь, Николай Владимирович?

— Ничего не надо. Вот только не сходишь ли за кружкой, кипятку хочется попить.

— Сейчас, Коленька, я мигом…

Бутков поднялся и медленно вышел из кочегарки.

Прошло довольно много времени, а суфлер не возвращался. К постели Левицкого изредка подходили бойцы охраны, пожарные — взглянуть, как себя чувствует Николай Владимирович. Подходили, глядели с тревогой, серьезно и деловито, и отходили прочь.

— Что ж вы, черти, не можете своему начальнику даже кружки кипятку принести! — сказал, наконец, Левицкий. — Бутков уж с полчаса пошел и пропал!

— Сейчас, Николай Владимирович, принесем, — сказал один из пожарных. — А Бутков умер. Мы его уже и в морг отнесли.

Вскоре Левицкому стало еще хуже, и его определили в стационар, в «Асторию», с диагнозом: дистрофия второй степени. Он пролежал там около двух месяцев. Вернулся он в театр, когда уже совсем по-летнему пригревало солнце и в сквере перед театром упорно пробивалась к небу тощая, прозрачная трава. Левицкий неторопливо обошел вверенное ему здание со множеством лестниц и причудливых переходов, закоулков и тупиков. А потом сел за письменный стол в помещении парткома, где находилась его штаб-квартира и где стоял в углу военного образца вещевой мешок. Аккуратно, крупным, четким почерком — каждая буква стояла чуть наклонно, но самостоятельно, без «подпорок» — Левицкий записал на листке желтоватой бумаги имена умерших артистов.

Этот список время от времени пополнялся. Владимир Михайлович Фокин, брат известного балетмейстера. Александра Федоровна Грибунина. Федор Платонович Богданов. Евгений Павлович Студенцов. Ольгу Алексеевну Маркову нашли замерзшей в снегу на территории Сада отдыха. Артист вспомогательного состава, боец МПВО Николай Николаевич Рафанский имел обыкновение перед началом своего дежурства отправляться на Петроградскую сторону, где жила его слепая мать, и выводить старушку на бульвар Кировского проспекта, к памятнику «Стерегущему» — сын боялся оставлять ее надолго одну, беспомощную, в квартире; усадив старушку на обычное место возле памятника, Рафанский спешил назад, в театр; он так и погиб — по дороге на дежурство, на Кировском мосту, в виду всего города, под небом, которое по-прежнему угрожало его старушке матери, ждавшей его на бульваре, но ничем уже не грозило ему.

Левицкий исполнял обязанности начальника штаба МПВО театра с середины августа сорок первого года, с того момента, как основная часть труппы эвакуировалась в Новосибирск. А обязанности эти оказались необычными и требовали особых знаний, навыков, организационного дара. Возводя Александринский театр около ста лет назад, архитектор Росси никак не предполагал, что его детище, как, впрочем, и многие другие прекрасные здания города, окажется в квадрате обстрела дальнобойной артиллерии. И все же строил он Александринку основательно, возводил прочнейшие перекрытия и толстые стены. Теперь обитатели этого здания, может быть впервые, по-настоящему оценили прочность постройки. Здесь ютилось около двухсот человек: сотрудники Пушкинского театра — рабочие сцены и вспомогательных цехов и тридцать девять не уехавших в эвакуацию артистов-пушкинцев; композитор Борис Асафьев; пианисты Владимир Софроницкий и Александр Каменский; оперный певец Павел Андреев; виолончелист Даниил Шафран; многие артисты Театра музыкальной комедии. К бомбоубежищу театра были прикреплены и обитатели окрестных домов. Заботы о людях и об историческом здании занимали все внимание начальника штаба.

Надо было составить план работы по консервации и обороне театра. Создать внутренние резервы воды. Подготовить пожарный инвентарь. Проложить аварийный водопровод. Оборудовать бомбоубежище с учетом пребывания в нем женщин и детей. Организовать медпункт. Наладить радиофикацию здания. Следить за состоянием светомаскировки. Организовать лекции на политические темы и концерты для жителей соседних домов; перед ними выступали Горин-Горяйнов, Софроницкий, Шафран. В страшном декабре сорок первого года в фойе бельэтажа заиндевелой Александринки зазвучали мелодии Моцарта: Левицкий устроил концерт в ознаменование стопятидесятилетия со дня смерти великого композитора.

Старая Александринка жила особой, неповторимой блокадной жизнью. Оказавшись в квадрате обстрела, она высилась теперь на поле боя, каким стала в те дни площадь Островского. После очередного обстрела или бомбежки перед фасадом театра оставались лежать десятки убитых и раненых. Подбирать их, оказывать помощь живым — всем этим руководил начальник штаба театра. Еще в середине ноября сорок первого года немцы подожгли склад, где хранились уникальные декорации, написанные по эскизам знаменитых художников. Левицкий и его товарищи — бойцы пожарной охраны пытались спасти достояние искусства. Но декорации, пропитанные маслом, горели как факел…

И все-таки искусство занимало в театре по-прежнему главное место. И если старинная мебель из зрительного зала была поначалу убрана и огромная люстра — спущена, то в углу бомбоубежища возник стационарный рабочий «кабинет» композитора и музыкального деятеля Бориса Владимировича Асафьева — этот «кабинет» с коптящим светильником оборудовал Левицкий. Трудно даже перечислить работы, осуществленные Асафьевым в те тревожные блокадные месяцы: им написаны десятки печатных листов текста, заполнены десятки нотных тетрадей. Искусством занимались здесь все: артисты, музыканты, композиторы, певцы, труппа театра оперетты. И только начальник штаба МПВО Левицкий, казалось, был рожден начальником штаба — так спокойно, точно и умело руководил он жизнью блокадной Александринки.

Между тем шел двадцать второй год с того дня, как в труппу Театра Акдрамы был принят артист Николай Левицкий. Двадцать два года служения искусству не принесли ему широкой известности и видного положения в труппе. В рецензиях на новые спектакли его фамилия либо вовсе не упоминалась, либо упоминалась в скобках: он играл обычно второстепенных героев, и газетные рецензенты не успевали коснуться его хотя бы беглым упоминанием. Не писали о нем заметок и тем более статей в театральных журналах. Зато нередко фигурировал он в приказах, где ему объявлялась благодарность. Левицкому приходилось частенько заменять заболевших товарищей в «пожарном» порядке, и он всегда делал это беспрекословно. Более того: в перечне актеров, вызываемых на репетиции, рядом с фамилией исполнителя роли стояло: «Левицкому — ходить на репетиции и следить за указаниями режиссера — на случай замены основного исполнителя». Он еще до войны стал «пожарным»… Время от времени Левицкий получал очередную маленькую роль и начинал готовиться к ней, как если бы она была большой, самой главной ролью в его жизни. Когда началась война, он и не подумал об отъезде в эвакуацию. Он остался со своим Ленинградом, со своей Александринкой. И назначение на должность начальника штаба МПВО своего театра он воспринял как нечто совершенно естественное. Ему исполнилось к этому времени пятьдесят два года.

В трудные месяцы блокады в Ленинград изредка прорывались письма. Ленинградцы ждали их, как величайшего счастья. Одни получали приветы от близких, воевавших на фронте или живших где-нибудь на Большой земле, за кольцом, и радовались, что близкие живы. Другие узнавали, что волноваться им больше не о ком. Получал письма и Николай Владимирович Левицкий. Артистка вспомогательного состава театра П. писала ему из Новосибирска: «Дорогой Николай Владимирович, простите, что я Вас беспокою. Не сможете ли Вы узнать, как с моей квартирой, болит душа. Надо зайти к управхозу, которому я все сдала по описи, но он, наверное, сменился. Вы, наверно, это сможете узнать. В квартире, кажется, было кое-что повреждено воздушной волной. Если Вы будете так любезны — сходите и узнайте». Левицкий, возвращаясь после очередного обхода своего многоэтажного объекта, обессиленный, ложился на диван и старался заглушить муки голода, к которым невозможно привыкнуть, а из Новосибирска шли и шли срочные депеши. Телеграф сообщил начальнику штаба, что врач театрального медпункта Р. просит взять его вещи на хранение в театр. Заместитель директора театра запрашивал: «Телеграфьте состояние квартиры имущества артиста Горохова Бережной». Актриса М. слала молнию: «Умоляю выяснить положение дочери Фатимы». Пришла даже телеграмма без подписи: «Дорогой Коля придет Русанова сестра Лукашевича помоги чем возможно привет всем».

И вместо того чтобы испытать горькое чувство и забросить всю эту почту в дальний ящик письменного стола, Левицкий аккуратно вкладывал письма и телеграммы в специальную папку и брел по пустынному городу выполнять поручения. Он на себе приволок в театр вещи врача Р. Он вместе с управхозами и дворниками навещал квартиры, составлял описи вещей, опечатывал комнаты. И спас многим товарищам их жилье и имущество. И пунктуально отвечал каждому, отчитываясь в проделанной работе. Он не писал в Новосибирск, что почти ежедневно хоронит погибших, что в тамбурах Александринки он вынужден был устроить морг. Он просто сообщал: квартира цела, вещи опечатаны.

В самом начале войны его вызвали в военкомат. Левицкий собрал походный мешок, прихватил ложку и кружку и был на месте в положенное время. В военкомате ему сообщили, что ему присваивается звание рядового, необученного. А через несколько часов признали негодным для несения службы в качестве рядового бойца по возрасту. Левицкий показывал начальникам отделов свои воинские документы, что-то доказывал, спорил. Но его не слушали. И начальник штаба МПВО вернулся в свой театр.

Между тем воинские документы Николая Левицкого должны были представить для работников военкомата немалый интерес.

Одним из первых в пачке документов артиста лежал «Представительный лист», заполненный явно в полевых условиях, карандашом, к тому же — с соблюдением старой орфографии, с ятями и твердыми знаками:

«Капитан Левицкий, исполняя обязанности дивизионного инженера, в день боя 30 ноября и в ближайшие дни после боя выказал выдающуюся распорядительность по исправлению разрушенных узлов основной линии обороны. Только благодаря организованному им подвигу и ближайшему руководству в первые дни боя под действительным артиллерийским огнем, удалось в течение недели восстановить основную линию обороны, благодаря чему дивизия была готова вновь принять бой.

Ходатайствую о производстве капитана Левицкого в чин подполковника. Должность, которую занимает капитан Левицкий, — штаб-офицерская.

Начальник 2-й Гренадерской дивизии

(подпись)

15 ноября 1917 года».

Левицкий хорошо помнит, как двинулись тогда немцы против оборонительных сооружений русских войск. Немецкие солдаты несли плакаты с написанным по-русски текстом: «Долой большевиков». Капитан Левицкий не был большевиком. Он служил офицером русской армии. Но он защищал родину и совершил подвиг.

А чина подполковника он так и не получил. Вместо него капитану вручили справку:

«Командир Гренадерского корпуса декабря 10 дня 1917 года

Удостоверение

Дано сие командиру Отдельной Инженерной роты 2-й Гренадерской дивизии Гренадерского Саперного полка капитану Левицкому в том, что он действительно был представлен за отличие в бою 30 и 31 октября 1917 года к награждению чином подполковника, но представление не получило движения ввиду отмены чинов, что и свидетельствую.

Командующий корпусом (подпись)»

Документы Левицкого завершали историю старинной военной семьи. Один из предков, Иван Левицкий, значился в 1660 году «знатным войсковым товарищем». Другой, Павел Левицкий, получил медаль за участие в войне 1812 года — для передачи старшему в роду. Эта медаль вошла в семейный дворянский герб вместе со скрещенными пушечными стволами и саблями. Перед молодым Николаем Левицким открывалась блестящая военная карьера.

Он провоевал всю первую мировую войну, был несколько раз ранен, контужен, отравлен немецким газом. Его наградили шестью боевыми орденами. Первым из них оказался орден Владимира с мечами и бантом, который по статуту давался офицерам, уже награжденным другими боевыми орденами, давался за особые заслуги, за совершение подвига. Левицкий был награжден «Владимиром с мечами и бантом», еще не получив ни одного из предшествующих орденов, — вне очереди.

Офицер русской армии с открытым сердцем принял революцию. Вместо офицерской кокарды он надел на фуражку первую красную звезду, в центре которой на месте привычных нам серпа и молота были изображены молот и плуг. В качестве командира только что рожденной Красной Армии Левицкий участвовал в гражданской войне и служил начальником службы связи Петергофского участка обороны Петрограда. Это было в феврале и марте 1918 года. Потом Левицкий участвовал в формировании Первых петроградских командных инженерных курсов (ныне — Калининградское высшее инженерное ордена Ленина Краснознаменное училище инженерных войск имени А. А. Жданова). А затем майор Левицкий занял должность главного руководителя военно-инженерного дела в Первой ленинградской пехотной школе имени С. М. Кирова. Он обучил и воспитал многих из тех, кому предстояло стать высшим комсоставом Красной Армии периода Великой Отечественной войны.

В феврале 1965 года, в годовщину Вооруженных Сил, Левицкий получил письмо от бывшего курсанта военно-инженерного училища, а в ту пору — генерал-лейтенанта инженерных войск Александра Ивановича Смирнова-Несвицкого. С разрешения адресата и автора письма привожу несколько строк из него:

«Многоуважаемый и дорогой Николай Владимирович!..

В Вашем лице мы видим и сердечно поздравляем тех кадровых офицеров русской армии, которые, став решительно на сторону народа и революции, помогли в создании вооруженных сил.

Ваши труды, вложенные в воспитание новых командиров инженерных войск, не пропали даром. Они — руководители инженерного обеспечения армий и фронтов в минувшей Отечественной войне — добились победы.

От всего сердца — спасибо Вам за науку. Не будь той науки — не было бы и современных вооруженных сил. В этих торжественно отмечаемых днях есть и Ваша заслуга, которую мы не забываем.

Крепко Вас обнимающий Ваш Смирнов-Несвицкий.

20 февраля 1965 г. Ленинград»

Еще в старой армии Левицкий увлекался театром и выполнял даже дополнительные обязанности ответственного за «развлечения нижних чинов». Военный инженер не раз строил войсковые театры. К тому же молодой офицер обладал такой внешностью, за какую многое бы отдали первые любовники российских драматических трупп. В 1918 году Левицкий поступил в Школу актерского мастерства, руководимую Л. С. Вивьеном. И через два года вошел в труппу бывшей Александринки, ставшей Акдрамой. Первые шесть лет работы на сцене начинающий артист совмещал с деятельностью опытного военного специалиста.

Он мог стать военачальником, но решил целиком посвятить себя искусству. И он сделался рядовым. Рядовым артистом советского театра. Служба его в армии искусств оказалась сверхсрочной: артист отдал театру более сорока лет своей жизни.

В первые же дни войны в Левицком заговорила военная косточка. Несмотря на то, что ему шел шестой десяток, Левицкий полагал, что может принести большую пользу в действующей армии, обороняющей Ленинград. Но работники военкомата решили иначе. И артист возглавил оборону своего театра, призванный на этот пост по долгу сердца.

Николай Владимирович всегда отличался военной точностью и пунктуальностью, предельно добросовестным исполнением своих обязанностей, умением стойко сносить тяготы. Поэтому он не только ежедневно обходил «памятные места» здания театра: кочегарку, бомбоубежище, актерские уборные, превращенные в жилые помещения, — но и неукоснительно вел письменный отчет о жизни театра, деловой дневник, заполненный твердым, четким почерком: каждая буква стояла чуть наклонно, но отдельно и самостоятельно. Однажды, дежуря на крыше во время воздушного налета, начальник МПВО обратил внимание, что при бомбовых разрывах массивное здание Росси сильно раскачивается из стороны в сторону. В Левицком пробудился военный инженер. Он разыскал научную литературу о Росси и установил, что театр построен на 5137 деревянных сваях. Они-то и делали знаменитую постройку такой податливой напору воздушной волны. Может быть, это качество помогло зданию выстоять?

Левицкий защищал свой город. Защищал свой театр. И все эти страшные дни бережно хранил в походном мешке шесть боевых орденов, полученных в первую мировую войну, «Владимира с мечами и бантом» и красную звезду с молотом и плугом.

В предыдущих главах уже рассказывалось о том, что, когда «Правда» опубликовала пьесу Константина Симонова «Русские люди», а артисты Ленинградского радиокомитета сразу же создали по ней радиоспектакль, возникла мысль об организации в осажденном городе объединенного драматического театра. В начале осени сорок второго года машинистка отстукала под копирку:

«Приказ Управления по делам искусств Исполкома Ленгорсовета № 230. 14 сентября 1942 года.

В целях создания Патриотических спектаклей и показа их в г. Ленинграде и в частях Красной Армии по шефской линии, организовать драматический коллектив…

Список артистического коллектива прилагается…»

В труппу нового театра вошли Б. Горин-Горяйнов, В. Стрешнева, М. Домашова, М. Павликов, Н. Левицкий. К ним присоединились артисты радиокомитета М. Петрова, В. Ярмагаев, А. Янкевский, П. Курзнер, И. Горин…

История осад знает героическое строительство оборонных сооружений. Но в ней не упоминается о создании театров. Впервые это произошло в Ленинграде. Возникший театр, названный официально Городским, зрители прозвали Блокадным. А вскоре его труппа значительно расширилась: к драматическим актерам присоединились оперные и балетные! Надежда Львовна Вельтер поставила «Евгения Онегина». Ольга Генриховна Иордан, возглавив балетную труппу Блокадного театра, поставила «Эсмеральду» и исполнила в этом балете ведущую партию. Все это было только началом. Новый коллектив заменил несколько крупных, находившихся в эвакуации театров.

Николай Владимирович Левицкий, исполнявший в Пушкинском театре, помимо обязанностей начальника штаба, и обязанности председателя месткома, здесь, в Блокадном театре, также был выбран председателем местного комитета.

…Удивительная судьба выпала на долю этого человека! Теперь, когда его бывшие курсанты сражались, побеждали и становились генералами Красной Армии, он, в прошлом — блестящий офицер, крупный военный специалист, превращается в рядового солдата. В дни блокады рядовой артист и рядовой солдат, как и многие в то время, организует сбор средств для советских детей, пострадавших на войне, — и получает благодарственную телеграмму от Верховного Главнокомандующего. Руководя спасением людей, Левицкий распределяет продукты питания — и сам попадает в стационар для дистрофиков…

А когда Блокадный театр приступил к срочной работе по созданию своего первого спектакля — «Русские люди», Левицкий, снова призванный в армию искусств, получил роль Васина.

Работа в театре отнимала силы — и давала их, Тот, кто бездействовал, быстро сдавал. Необходимость ежечасно что-то делать, ощущать себя членом спаянного коллектива, рождала «второе дыхание». Когда слабый поддерживал слабого, оба становились сильнее. А дел в театре всегда было много. Самим приходилось писать и мастерить декорации. Сами подбирали костюмы. Обязанности рабочих сцены исполняли женщины, горожанки, которые, потеряв близких, тянулись к людям. Эти женщины, еле держась на ногах от голода, не только орудовали тяжелыми конструкциями в антрактах, но порой, во время действия, придерживали декорации — укрепить их по всем правилам театральной техники не представлялось возможным. Левицкий нередко замечал, что декорации на сцене шевелятся.

Есть какая-то закономерность в том, что в одни и те же дни появились на свет драма Симонова «Русские люди» и Блокадный театр, родившийся в тягчайшей обстановке осады города. Они будто возникли друг для друга. Потому-то премьера пьесы Симонова на подмостках этого театра занимает в истории ленинградского сопротивления особое место. В других театрах могли играть пьесу лучше. Там, может быть, тщательнее разрабатывали роли, профессиональнее делали декорации, замысливали острое режиссерское решение. Но в спектакле Блокадного театра жило горячее дыхание боя, актеры не переставали сражаться ни в антрактах, ни после окончания спектакля. И бутафорские взрывы сливались здесь с канонадой, грохотавшей за тонкими стенами театрального зала.

Особое впечатление на зрителей произвел в этом спектакле Васин, которого играл Левицкий. Это отмечали все. И мало кто понимал, что стояло для артиста за этой ролью.

Левицкий читал пьесу с напряженным вниманием и особенно взволнованно следил за развитием судьбы Васина. Левицкому и раньше, разумеется, приходилось играть на сцене людей военных. Но Васин необычайно поразил его.

Васин возникает в пьесе во второй картине первого акта, в самом начале действия, и раскрывается сразу, в разговоре с Сафоновым. В ремарке сказано: «…Очень высокий, сутуловатый, с бородкой. В штатском пальто, подпоясан ремнем. На плече винтовка, которую он носит неожиданно ловко, привычно». А из диалога с Сафоновым выясняется, что Васин участвовал и в русско-японской, и в германской войне. На гражданской сражался в запасных полках, по причине инвалидности.

Сафонов. А в германскую, я слышал, вы награды имели?

Васин. Так точно. «Георгия» и «Владимира с мечами и бантом».

Сафонов. А чем доказать можете?

Васин. В данное время не могу, так как с собой не ношу, а доказать могу тем, что храню…

Сафонов. Вы какое звание в старой армии имели?

Васин. Штабс-капитан.

Так появляется в пьесе Александр Васильевич Васин, старый кадровый офицер, волею судеб снова возвращенный в строй. Васин — благороднейшее лицо в пьесе Симонова. Сафонов назначает его начальником штаба. И Васин выполняет свой долг русского человека, патриота, офицера без лишних слов, спокойно и твердо.

Есть в пьесе сцена, когда ночью, над рекой, встречаются Васин и Козловский — предатель, пробравшийся в штаб Сафонова. Козловский оказывается племянником Васина.

Козловский. Вы должны понять меня, как бывший офицер, как дядя, как брат моей матери, наконец… Зачем вы на этой стороне? Что вам хорошего сделали они, чтобы из-за них губить и себя и меня? Если бы не все это, не эта революция, вы бы давно имели покой, уважение, вы были бы генералом, наконец…

Нет, Левицкий так же не понял бы его, как не понял его в пьесе Васин!

В бою за маленький безымянный русский город Васина смертельно ранят. Последние его заботы — о ходе боя, об успешном завершении задуманной операции. Последние его слова — о самом дорогом, чему отдана была вся его жизнь.

Васин. Последний раз в жизни хочу сказать: слава русскому оружию!.. Вы слышите: слава русскому оружию!..

И он умирает.

Каждый без труда поймет, какие чувства испытывал артист Левицкий, читая пьесу, повторяя про себя реплики Васина. Эта роль заставляла снова и снова вспоминать прошлое. Произошел тот редкий случай, когда актеру не требовалась обычная подготовка к роли. Текст ложился в памяти легко и свободно, будто действительно был своим. Драматург угадал его жизнь почти в точности, шаг за шагом. И Левицкий сыграл Васина так, что заставил зрителей увидеть на сцене большого, настоящего человека.

Театр требует от актера беспредельных жертв: отдачи всего себя, всей жизни. И за эти жертвы иные не получают взамен ничего. Искусство не всегда исправно «платит долги», не всегда бывает благодарным.

Левицкий принес в жертву театру первую, любимую профессию, в которой он мог бы сделать так много, высокое положение, которое он мог бы заслужить на военном поприще. И театр отблагодарил его с редкой щедростью. Театр привел его к роли Васина, привел именно в тот час жизни, когда Левицкому хотелось одного: взять в руки винтовку. Он защищал осажденный Ленинград все девятьсот дней блокады как рядовой боец и гражданин. Он защищал свою Россию и тогда, когда, надев шинель и взяв винтовку, выходил на подмостки Блокадного театра, чтобы с глубокой взволнованностью повторять слова Васина, давно ставшие для него своими:

— Слава русскому оружию!..