3

3

Если подниматься вниз по Эльбе, граница уходит вправо, все дальше и дальше, пересекая поля и углубляясь в густые, уютно разросшиеся на горных склонах леса. А там незаметно проникнет она и в «зеленое сердце» Германии, как поэтически называют немцы обширные лесные массивы на юге страны.

Но прежде чем перед вами откроется горизонт в зубчатых изломах горных вершин, придется долго плутать в тумане, разлившемся по обе стороны Эльбы. Он одинаково плотный и днем и ночью, и все машины ползут на ощупь, подслеповато разглядывая дорогу тусклыми, словно слезящимися от напряжения фарами.

Туманы, особенно частые и продолжительные здесь весной и осенью, возбуждают к себе почти враждебное отношение не только водителей, но и пограничников. За дорогой еще уследишь, тем более, если она знакома с детства, а вот как уследить за нарушителем? Ведь у него неограниченный выбор троп, дорог, направлений. Каким из наиболее вероятных путей пойдет он в эту ночь, прикрываясь теменью и туманом, где именно попытается пересечь границу?

— Эх, научиться бы разгонять на Эльбе туманы, — сказал, глубоко вздохнув, встретивший нас пограничник. — И до чего же они у нас тут вязкие, ну прямо непробиваемые...

Солдат только что вернулся с границы. Он не спеша снял боевой костюм, сплошь покрытый для маскировки темными пятнами, сдал гранаты, ракетницу, патроны. Автомат он чистил быстро — дело, видать, привычное. К тому же после долгих часов полной тишины и одиночества его тянуло сейчас к товарищам. Они могут иногда и надоесть, но едва окажешься в разлуке, по ним сразу же начинаешь скучать.

Самое подходящее место для дружеской беседы — ротный клуб. Комната просторная, светлая, лучшая во всем здании, кресла мягкие, удобные, столы круглые — словом, все здесь располагает к отдыху и задушевной беседе. Есть и телевизор, и настольные игры, и библиотека. За стеклянными дверцами книжного шкафа — разноцветные корешки любовно изданных книг: политических, литературно-художественных, специальных.

— Узнаете? — спрашивает секретарь партийной организации Готфрид Рехенбергер, снимая с полки толстый томик в ледериновом переплете. — «Битва в пути» Галины Николаевой. А это — «Следопыт» Евгения Рябчикова. Про знаменитого Карацупу. Все прочитали. Залпом. Скажите, где он сейчас? Служит ли?

— Большой это пограничник, — присоединяется к нашей беседе ефрейтор Манфред, — у нас его каждый знает. И каждому хочется походить на него. Вот и я, когда столкнулся с тремя нарушителями, вспомнил о товарище Карацупе: а как бы он действовал на моем месте? Наверное, тоже хитрость бы применил. Схватить сразу троих не просто. Без хитрости не возьмешь. А я в тот вечер был старшим наряда...

И увлекшись, ефрейтор стал вспоминать, как его наряд встретился с тремя не совсем обычными нарушителями. Это были тоже провокаторы. Увидеть их не составляло особого труда, так как они подошли к границе открыто. Они и не думали маскироваться. Наоборот, очень шумели.

Зачем, спросите, с какой целью? А чтобы вызвать пограничников. Уговорить их, соблазнить Западом. Толкнуть на измену. Невероятно? Да, и однако таких попыток здесь было сколько угодно. Правда, глотку дерут они напрасно, обычно солдаты им и на глаза не показываются.

В тот раз один из провокаторов — женщина — вышел прямо на контрольную полосу. И опять никого нет, никто не бежит. Пошла дальше, в глубь участка, а за ней — остальные двое. Так и идут друг за дружкой, гуськом. Углубились уже порядочно, и тогда ефрейтор Манфред шепотом приказал своему напарнику скрытно обойти нарушителей слева, а сам быстро обошел их справа. «Клещи» получились надежные, прочные, вся эта троица назад не вернулась. Словом, пошли по шерсть, а оказались стрижеными.

Манфред гордится тем, что ему удалось взять врагов хитростью. Так же в свое время действовал и знаменитый советский пограничник.

Клуб наполняется свободными от занятий солдатами. Они бесшумно переступают порог, рассаживаются за столиками, прислушиваясь к разговору, который постепенно становится общим.

— В прошлом году, — говорит товарищ Рехенбергер, — к нам приезжали московские комсомольцы. Видели, у самого входа скульптуру Ленина? Это они подарили. Молодежная организация нашей роты лучшая в войсках. Вот они и преподнесли нам тогда этот бесценный подарок. Сказали: так держите!

— Держите?

— Пока позиций не сдаем. И не сдадим. Мы тогда клятву дали: опираться на долголетний опыт советских пограничников, охранять границу в духе великих заветов Ленина. Это такая клятва, отступать от которой нельзя. И когда, возвращаясь со службы, мы у входа в казарму встречаемся с Лениным, каждый из нас словно отчитывается перед ним, рапортует ему...

Подразделению есть о чем рапортовать: социалистические обязательства выполнены, весь личный состав подготовлен отлично, граница закрыта прочно. Только за последние месяцы на участке подразделения захвачены десятки нарушителей. Это не смирные овечки: они и свои клыки показали, на хитрость отвечали хитростью, на выстрел — выстрелом.

Солдаты в роте по-военному расторопные, здоровьем и силой не обижены. Самый богатырский вид у фельдфебеля: он и выше всех, и в плечах шире, и рука у него тяжеловатая. Был бы старшиной, наверное, слишком грозным, если бы не удивительная и совсем не подходящая к его внешнему виду мягкость характера. «Наша мать» — говорят о нем в роте.

— А командир? — спросил я у Рехенбергера. — Как о нем у вас говорят?

— Если старшина — мать, то командир — отец, — быстро ответил секретарь. — Мы знаем, что и у вас так же, — он вдруг улыбнулся и обвел собравшихся взглядом, поощряющим к откровенности. — А теперь прошу вопросы.

С этого началось наше мысленное путешествие по сухопутным и морским границам Страны Советов. Вопросам о советских пограничниках, об их жизни и быте, их службе не было конца. Побывали на Памире и Камчатке, в Заполярье и Туркмении, у Курильской гряды и на черноморских берегах. Прошлись по дозорным тропам, посетили заставы... Как дела у вас, товарищи по оружию? Часты ли схватки с вражескими лазутчиками? Крепка ли дружба с местным населением (многие немецкие пограничники смотрели фильм «Над Тиссой», так что кое-какое представление об этом уже имеют). Можно ли переписываться с отличной заставой, охраняющей границу в песках Туркмении?.. Через все расстояния потянулись к далеким советским заставам незримые нити. И это было не простое любопытство, удовлетворить которое не так уж трудно: в каждом вопросе, в том, как он был задан, в тишине, которая потом мгновенно воцарялась, чувствовалась искренность, идущая из глубины души, восхищение мужеством часовых первого в мире социалистического государства.

Время шло незаметно, о нем просто забыли. Даже фельдфебель, увлекшись, не поглядывал на часы — дел-то у него и сегодня хватало! Но свои заботы могут и подождать. Его тоже захватило это непредвиденное путешествие, и при первом же удобном случае он не преминул спросить о своем коллеге — старшине советской заставы. Как тот служит, каковы у него обязанности, называют ли и его солдаты матерью? В зале — короткая вспышка смеха, но фельдфебель не обиделся, лишь его полное, отмеченное здоровым румянцем лицо больше обычного смягчилось и покраснело... Ответ он слушал внимательно, кое-что уточнял через переводчика, тут же, как говорится, на ходу сопоставлял — так ли и он работает, что, может быть, следует позаимствовать, ведь учиться никогда не поздно. Он не замечал чуточку настороженных, все это время обращенных к нему солдатских глаз. Не опасались ли они, что фельдфебель с этого часа в чем-то изменится — подобреет или посуровеет, станет еще строже требовать или, наоборот, начнет со многим мириться, прощать грешки?..

В самом дальнем ряду поднялся штабс-ефрейтор, привычно расправил мундир под широким ремнем и, немного смущаясь, сказал:

— Я вот, как видите, штабс-ефрейтор... Сверхсрочник... Интересно, у советских пограничников тоже есть штабс-ефрейторы?

— А просто ефрейторы? — послышалось с другой стороны...

И опять вопросы, один за другим. Опять добрались до самой Камчатки — как это там пограничники на собачьих упряжках ездят? И на Памир снова заглянули: высоко ли в горах заставы, трудно ли служить на заоблачных высотах? Кто-то с явным сожалением заметил:

— Разве у нас такие горы!

— Ну, а в Тюрингии?

— Куда им до Памирских... Тысяча сто — самая высокая.

— Но там тоже трудно...

И вспомнился забавный анекдот, рассказанный накануне переводчиком. Среди бела дня на берлинской улице появился слон. Встал поперек дороги и ни с места. Регулировщик возмутился — ведь все движение застопорилось. Подбежал к слону, орет на него, а слон даже ухом не ведет. Стоит как вкопанный. Бился с ним, бился регулировщик — толку никакого. Машин скопилось видимо-невидимо. Шофера шумят, всем некогда, все спешат. Что делать? И тут откуда ни возьмись пограничник. Подошел к слону близко-близко, приподнялся на носках, дотянулся до самого уха и что-то шепнул. Упрямец слегка вздрогнул, покосился на солдата и потопал к тротуару, освобождая дорогу.

Все, конечно, удивились: что же сказал ему пограничник? Заинтересовало это и регулировщика. Он даже пост свой оставил, чтоб догнать солдата.

— Откройте секрет, товарищ пограничник, — умолял он, — этот негодяй еще какой-нибудь фокус выкинет...

— А тут никакого секрета нет, — ответил солдат. — Просто, я сказал ему: не уйдешь с дороги — пошлем на границу в Тюрингию...

Попрощавшись с солдатами отличной роты, пробираемся дальше на юг. Горы Тюрингии начинаются незаметно. Некоторое время дорога идет у самой границы. Справа, лишь в нескольких десятках метров — Западная Германия. Проволочные заграждения замысловато петляют: то почти под прямым углом свернут на запад, то вдруг, сбежав с холма, ворвутся в населенный пункт, разделив его на две части. Чей-то сарайчик одной стеной присоседился к самому заграждению. Всего лишь шаг — и ты уже на той стороне. Большой соблазн для лазутчиков, что и говорить! Они попробовали однажды воспользоваться сарайчиком. Перед вечером хозяйка пошла взять дров, смотрит — здоровенный детина в углу притаился. Только повернулась к двери — он к ней. Приложил палец к губам: молчи, дескать, старая, ни звука. Оцепенела женщина, похолодело в груди. Ну и встреча! Понимала, конечно, что на границе всякое может случиться, но не думала и не гадала, что все произойдет вот так и именно здесь, в ее сарае. Позвать кого-нибудь, но попробуй раскрыть рот! И все же надо что-то придумать, ведь это же глупо умереть от чужих рук в собственном дворе! Кто забрался в ее сарай — женщина поняла сразу. Только как он проник сюда? Вроде бы и во двор не входил... Сделал подкоп, что ли? С той стороны? Если оттуда — уйдет, когда стемнеет. Уйдет? Как это уйдет? Он же чужой, враг!

Молчание не могло продолжаться бесконечно. Первым заговорил «гость». Он сказал, что хозяйка поступит глупо, если вздумает кричать. Человек он решительный и ни перед чем не остановится. Слово его твердо. Он даже потряс перед ее носом пистолетом: жизнь у нее, конечно, на волоске, это ясно как божий день, но ничего не случится, если хозяйка проявит благоразумие. Она не должна уходить из сарая, пока не уйдет он...

— Да как же это я... Да меня же там ждут дети... Я не предупредила их, — взмолилась женщина.

— Дети? Ты отнесешь им только одну вязанку и тут же вернешься, — сказал он. — Да смотри мне, не вздумай... Я буду следить за каждым твоим шагом.

Женщина возвратилась даже быстрее, чем ожидал незнакомец. Они расселись в разных углах и угрюмо молчали. Он представлял, как вскоре на землю опустятся сумерки; тогда можно будет тихонько пересечь двор, перелезть через невысокую изгородь и — поминай как звали... Она мысленно следила за сынишкой. Вот он осторожно выбрался через окно, прополз на четвереньках до калитки, словно воришка. Дальше он побежал изо всех сил — она сказала, что дорога каждая секунда... Пусть так и передаст пограничникам.

О, как долго их нет, как долго! Если б догадались, выехали навстречу! Но откуда им знать, что нарушитель, которого они ищут, здесь, в сарае?

Пограничники пришли тихо, незаметно. Подкрались к сараю, вихрем ворвались в дверь. И это спасло ее...

Горы все выше. Ощетинились елью и сосной крутые склоны, тесные ущелья разлили по глубокому дну своему живое серебро. Ослепительно яркий, искрящийся на солнце снег уже припорошил хребты. Еще несколько дней — и он ляжет повсюду мягким пушистым покрывалом. А когда завьюжит и запуржит — гляди в оба: о такой погоде только и мечтает враг.

В Тюрингии на одном из крупных заводов работал инженер К. Он приехал сюда с семьей сразу после войны. Горячо взялся за дело, быстро проявил себя. И поскольку здесь никто его не знал, а он сам не давал ни малейшего повода заинтересоваться его прошлым, — вошел в доверие, стал нужным человеком.

Но однажды февральским вечером инженер К. неожиданно исчез. Хватились — семьи его тоже в городке нет. Больше того — важные чертежи на заводе пропали.

Начали искать, выяснять. Кто же он в самом деле? Оказалось — бывший эсэсовец.

Куда мог податься матерый волк со своим выводком? Ясно, на запад, куда же еще. И если его прохлопают на границе, завод и государство понесут большой урон: в чертежах производственные секреты.

Февраль был с частыми, изрядно надоевшими метелями, с долгими морозными ночами. Два штабс-ефрейтора — сын литейщика, кандидат партии Дитмар А. и бывший слесарь-инструментальщик Антон К. после полуночи отправились на границу. Командир роты назначил им участок: роща из молоденьких елочек в ста пятидесяти метрах от пограничной черты. Они хорошо знали то место, и в другую ночь поставленная командиром задача не показалась бы сложной. Однако сейчас шел густой мокрый снег, с вечера на землю лег плотный туман — попробуй, разгляди что-нибудь!

Инженер К. поднялся в горы по заячьей тропе и перед решающим броском велел всем надеть белые халаты. На случай встречи с пограничным нарядом зарядил пистолет и переложил в верхний карман флакон с концентрированной азотной кислотой. Представится удобный случай — можно и не поднимать шума, не стрелять. Кислота ослепляет мгновенно.

В нем и теперь, много лет спустя после войны, жил эсесовец. Такие, как он, знали, как проще и сподручнее всего разделаться с человеком. Инженер К. изощрялся в этом искусстве в лагерях смерти.

Не забыт и не будет забыт народами Бухенвальд. Само название этого лагеря в переводе звучит безобидно, даже поэтично — Буковый лес. Инженер К. бывал там и после войны, на экскурсиях, и делал вид, что все его существо содрогается от ужасов, которые выпали на долю сотен тысяч людей. Он шагал по аллеям Букового леса и знал, что земля его удобрена человеческими костями. Он сидел в кинозале музея и смотрел документальный фильм: бульдозер разравнивает холмы из человеческих трупов. Он видел абажуры, сделанные им самим из человеческой кожи. Осматривая печи крематория, он завидовал изобретательности его устроителей. Как ловко разделывались здесь с узниками лагеря! Обреченных на смерть вели якобы на медицинский осмотр. Им объявляли: господин комендант заботится о здоровье каждого. Поэтому всем надо раздеться и по одному заходить в кабинет врача.

Действительно, эта небольшая, почти квадратная комната вполне может сойти за кабинет врача. Выкрашенная белой олифой мебель. На чистых, безукоризненной белизны стенах — медицинские плакаты. Рядом, через порог — стойка с аккуратно нанесенными делениями. Осмотрев пациента, врач предлагал ему подойти к этой стойке и выполнить несложную процедуру — измерить рост. Человек доверчиво переступал порог, поворачивался спиной к стойке и в ту же секунду ему стреляли в затылок.

«Каждому — свое» — красивой чугунной вязью отлито фашистами где-то на заводе. Это «философское» изречение укреплено над входом в Бухенвальдский лагерь. Его не снимают и сейчас: пусть люди читают, пусть до конца поймут, что такое фашизм...

Германская Демократическая Республика сурово наказала преступников. От возмездия ушли лишь те, кому пока удается скрывать свое настоящее лицо. И все же, сколько веревочка ни вьется — концу все равно быть. Чувствовал это и инженер К. По ночам, вероятно, не спал — чудились чужие шаги под окном. Придут рано или поздно, но здесь — придут. А вот там не тронут, там все такие живут. Значит, надо перебираться туда, перебираться пока не поздно. Лишь бы только там не усомнились, поверили — лет-то прошло порядочно. Что бы такое придумать? Чем оправдаться перед ними? Какой-либо документик прихватить? Ах да, чертежи!

Он спрятал их за пазуху, надежно. Пробирался через лес, глубоко увязая в снегу, и представлял, как дорого ему заплатят за них: марками или долларами — все равно. Он даст там дочери образование и выгодно выдаст ее замуж. Белым привидением кажется она сейчас в этом зимнем, заснеженном лесу, бредущая между нахохлившимися молоденькими елочками. Устало пыхтит в своем длинном саване ее мамаша. Каково на горной тропе ей, уже немолодой и располневшей женщине? Дотянет ли? Оставалось совсем немного...

— Стой!

— Руки вверх!

Голоса послышались с разных сторон. Инженер выхватил пистолет и стал всматриваться: ели стояли неподвижно, будто и они караулили пришельцев, не хотели пропускать к границе. Солдат не было видно. Но он же не ослышался, они где-то здесь, за деревьями. И то, что пограничники рядом, а он их не видит, больше всего злило и пугало его. Стрелять? Куда, в кого? В белый свет? А если ответят? Убьют? Жену, дочь, его самого?

Он разрядил бы сейчас всю обойму, не дрогнув, если бы знал, что не получит сдачи. Но ситуация сложилась не в его пользу. Выстрелить — значит погубить себя. Он еще несколько секунд колебался, затем грязно выругался и швырнул пистолет в снег. Достал из кармана флакон с кислотой и тоже выбросил. Поменьше будет улик!..

Старший наряда штабс-ефрейтор Дитмар А. дал предупредительный выстрел, приказал всем лечь на землю. Подоспел еще один, соседний наряд...

Рассказав о том, как было дело, штабс-ефрейтор знакомит нас с местностью, интересуется, так ли служат в горах советские пограничники. Рекомендует проехать еще дальше на юг — там у них есть свой Карацупа.

— Нашего Хаусладена вся граница знает, — говорит командир подразделения. — Отличный следопыт! Сколько, думаете, он задержал нарушителей? Свыше девятисот... О нем даже в Западной Германии пишут. Боятся!

Стало быть, надо ехать на юг.

Сумерки рано окутывают горы.

На дороге часто встречаются патрули, в некоторых местах путь преграждают шлагбаумы. Короткая остановка, тщательная проверка документов — и можно следовать дальше.

Горят красные и зеленые огоньки, в свете фар ярко вспыхивают дорожные знаки. Петляют, спускаясь с гор, серпантины. Выбегают из темени и тут же исчезают деревья.

Рота, в которой служит товарищ Хаусладен, охраняет лесной участок, маленький кусочек все того же «зеленого сердца» Германии. Когда мы приехали, в ночь уходили очередные наряды. В канцелярии перед командиром роты стоял уже довольно пожилой пограничник. Аккуратно зачесанные на затылок редкие волосы не могли прикрыть большую лысину. Лицо его было в глубоких бороздках морщин; их много собиралось на лбу, когда он говорил, щуря под очками внимательные, наверное, очень зоркие глаза. Как много дней и ночей пришлось провести ему на жгучих зимних ветрах и морозах, под палящим летним солнцем, и как часто его маленьким, добрым глазам приходилось до боли всматриваться в чернильную темень лесных южных ночей!

— Возможно, потом пойдете, на рассвете? — говорил ему командир роты. — Ну как вы ночью, сами понимаете...

И притих, наверное, боясь сказать лишнее, обидеть неосторожным словом.

— Вот беда, — помолчав немного, проговорил пожилой солдат. — Теряю зрение. Обидно, очень обидно. Как же мне без пограничного зрения? Все одно, что музыканту без слуха.

Он тяжко вздохнул, развел руками и неожиданно быстро повернулся к нам. Не так уж плохи его дела, если в мускулах столько силы и энергии!

Это и был фельдфебель Иозеф Хаусладен. Его грудь украшали награды: орден «За заслуги перед Отечеством», медаль «За отличную службу на границе», знак почета народной полиции, медали за выслугу лет...

Знакомимся. Хаусладен рад случаю передать привет советским пограничникам, узнать, как чувствует себя Никита Карацупа.

— Знаю его, хорошо знаю... Книжечку о нем не только из любопытства читал. Учился. Хотелось стать таким же находчивым, смелым, брать с него пример. Возможно, кое-что и удалось...

Как и все хорошие, настоящие люди, он очень скромен, даже по-детски застенчив, когда речь заходит о нем самом.

Биография? Вроде бы ничего особенного. Родился в девятьсот третьем — уже шестьдесят. В отставку, правда, еще не хочется. В годы второй мировой войны работал на железной дороге. Растил двух сыновей — старшего взяли на фронт, он погиб где-то во Франции, младший служит сейчас на границе, офицер. Между прочим, в одной части с отцом. Ему тридцать два года и он тоже член партии. Задержал несколько нарушителей.

— Ну, а на вашем счету много?

— Девятьсот пятьдесят шесть.

— И всех задержали сами?

— Зачем же... Мне хорошо помогает Аси. Но и она уже состарилась. Тринадцать лет ей. Доброй породы собачка. Чистокровная овчарка. Видели бы ее — шерсть черная, только на брюхе желтоватая, шея сильная, как у волкодава, ноги крепкие. От такой не уйдешь. Сколько случалось...

Не очень полагаясь на память, Хаусладен вынул из кармана блокнот. Но записи свои он не читал — взглянет только и потом уже не остановится, пока весь эпизод не расскажет. Есть у него и свои методы работы с собакой, свои правила на границе.

— Первое дело, — говорит Хаусладен, — как ты держишь себя в наряде. Настоящий пограничник дорожит тишиной, он не позволит себе ни кашлянуть, ни чихнуть... Веди себя спокойно, даже если увидел нарушителя... Я всегда слежу за собакой: подняла голову, навострила уши — значит, есть кто-то вблизи. Терпеливо жду, прислушиваюсь. Увижу человека — не горячусь, быстро оцениваю обстановку и стараюсь действовать без крика. Молодые солдаты обычно нашумят раньше времени, а нарушитель ведь не дурак: раз — и смылся! Без хитрости его не возьмешь. Вот ты сначала займи выгодную позицию, отрежь ему путь, а тогда кричи «Стой!».

Опытный нарушитель долго наблюдает. Он пойдет только тогда, когда убедится, что поблизости нет пограничников. Учитывай это, хорошо маскируйся. Однажды в нашу роту сообщили о пяти подозрительных мужчинах. Все чужие, приезжие. Зачем к границе надо было ехать? Тут дело ясное. Не раздумывая, я взял Аси и побежал на участок.

Местность у нас, надо сказать, сложная: лес, овраги, железная и шоссейная дороги. На ходу прикинул: какое они направление облюбуют? Скорее всего, дорогу — здесь по обочинам сплошные кустарники. Выбрал густой куст, спрятался, наблюдаю. Идут. Напарник чуть не окликнул их раньше времени: «Погоди, говорю, вспугнешь». Ждем. Дыхание затаили. А они пройдут немного и остановятся: наблюдают, значит. И так дошли до самого нашего куста.

Ну, теперь, думаю, пора действовать. Спускаю с поводка собаку и — выстрел. Ошеломил их. Встали — и ни с места. Тут мы и взяли их. Всех пятерых. А зашумел бы раньше времени — разбежались бы...

Хаусладен закрыл блокнот, снял очки. Движения рук его быстрые, порывистые. Нетрудно представить себе, как решителен и проворен он в боевом деле. Много ли, мало ли нарушителей — он не колеблется, не считает их. А если и сосчитает, то лишь для того, чтобы никого не упустить. Среди сотен задержанных бывали всякие — и трусливые, и нахальные, и хитрые. Как-то Хаусладен у самой границы перехватил мотоцикл с коляской. Мужчина и женщина намеревались увезти в Западную Германию богатую контрабанду. Стал конвоировать их в роту, мотор заглох. Копался мотоциклист, копался, потом и говорит: «Я сяду, буду заводить, а вы подтолкните». Хитер! Да не на того напал. В другой раз Хаусладену предложили много денег. Девушка несла за границу восемьсот пар чулок и оказалась слишком щедрой...

Так служит этот широко известный в Германской Демократической Республике следопыт, отважный сын своего народа, боевой брат Никиты Карацупы.

— Я еще повоюю, — говорит он нам, прощаясь. — Глаза хоть и слабо, но видят. Да и с молодежью повозиться надо. Нужна же нам, старикам, замена. Правда, новички, бывает, ворчат на меня, мол, слишком строг. Но там, где дело касается границы, я действительно человек неумолимый... А как же иначе!

Хаусладен прав: на границе иначе и нельзя, тем более на этой, очень напоминающей настоящий фронт. Фронт между силами войны и силами мира...