В ТЮРЬМЕ

В ТЮРЬМЕ

Может быть, в самом деле осталось все позади — допросы, мученья… Может, действительно не станут больше пытать, если допросы окончены… Харитон сказал — дело передают в военно-полевой суд.

Через несколько дней всю группу, проходившую по делу Бадаева, действительно перевели из сигуранцы в центральную одесскую тюрьму. Их гнали, закованных в кандалы, по улицам города. Конвоиры шагали неторопливо, и Молодцову представилось вдруг, что он очутился в далеком прошлом, в царской России. Там жандармы водили политических заключенных лениво и бестолково. Когда-то, читая Степняка-Кравчинского, Владимир Александрович думал о том, что русские жандармы были туповаты и, прямо, говоря, бестолковы. Это способствовало успеху побегов. Теперь румынские солдаты напоминали царских жандармов. Вот если бы… Молодцов не раз возвращался к этой мысли — бежать, бежать…

Он шагал в первой шеренге и будто бы нес перед собой закованные в кандалы руки. Из задумчивости его вывела женщина, шагнувшая к нему с тротуара. Она набросала на кандалы связку баранок и поспешно взбежала на тротуар. Все произошло так быстро, что Владимир Александрович едва успел поднять голову. Да ведь это Васина! Екатерина Федоровна Васина! Как это безрассудно, рискованно! И в то же время как самоотверженно, благородно! В душе Молодцова вспыхнуло чувство благодарности.

Женщина улыбнулась ему и пошла по тротуару рядом с колонной.

Молодцов продолжал шагать, устремив глаза куда-то в конец улицы. Но боковым зрением он следил за Екатериной Васиной. Солдат охраны подозрительно глянул на широкоплечего, обросшего арестанта, но ничего не сказал и баранки не тронул. Колонна арестованных повернула за угол, и женщина исчезла из поля зрения.

На улице было по-весеннему тепло. Деревья уже покрылись нежно-зеленой листвой, но солнце свободно просвечивало сквозь ветви акаций. Деревья еще не давали тени. Людям, шагавшим в колонне, было жарко. Они были одеты так, как захватили их зимой агенты сигуранцы: в тяжелых сапогах, в меховых шапках, в теплых пальто и ватниках.

Шагал здесь и Яков Гордиенко со своими дружками, тоже закованный в кандалы. Шел Яков в неизменной своей кубанке, в бушлате, и на груди его виднелась все та же морская тельняшка. Подросток держался ближе к Тамарам: он, как прежде, благоговел перед высокой и стройной молодой женщиной, теперь бледной и похудевшей, но все равно такой же красивой.

Арестованных подвели к тюрьме, ворота распахнулись, и низкие своды поглотили людей.

Владимир Молодцов не знал, кто уцелел, кто арестован из его организации, не знал до тех пор, пока не увидел своих людей во дворе следственной тюрьмы на улице Бебеля. Их собрали для фотосъемки. Бадаева поставили в центре. Да, это были его люди, хотя, к счастью, далеко не все. Значит, остальные борются!

Он отрицал все, даже свое имя. Он был Павлом Владимировичем Бадаевым и не отступился от этого. Его избивали, пытали, он стоял на своем.

Месяца через полтора после ареста Молодцову предъявили показания Бойко-Федоровича. Он уже знал, что предательство началось с этого человека с коршуньими глазами и острым, точно колун, кадыком. Через Межгурскую, Шестакову Бадаев постарался передать на волю своим: берегитесь предателя. Дошло ли? Яша Гордиенко тоже писал, называл предателя. Письмо тайком передал матери.

День ото дня все тревожней становилось на душе Молодцова, все сильнее напрягались его нервы, хотя внешне чекист оставался спокойным. Особенно на допросах. Борьба с оккупантами, начатая в подполье, продолжалась и после ареста — здесь, в тюрьме, в комнате следователя, на очных ставках.

Тюремные ночи тянутся долго, особенно в одиночках. И не понять почему так — может быть, из-за мертвой, какой-то пустой тишины. Только редко-редко щелкнет за железной дверью глазок, открываемый стражником, чтобы проверить: не собрался ли узник бежать или покончить с собой. Потом опять все затихает, и ждешь, мучительно долго ждешь, когда же, наконец, снова щелкнет глазок… А мысли текут, текут, и нет им конца до рассвета.

Прав ли он, что ушел в город, подвергнув себя такому риску? Он, руководитель подполья. И сам отвечал себе: да, прав! Он обязан был так поступить. Не мог же он оставаться безучастным к судьбе Самсона, не мог оставлять без ответа тревожные запросы Центра. Как же иначе?

Встреча с Олегом была первой и последней встречей в подполье. Как важно, что она состоялась! Только ради нее следовало идти в город.

Даже в мыслях он не хотел называть настоящего имени своего товарища. Теперь все зависит от того, удастся ли Олегу установить связи, которые ему передал Молодцов. И как же чертовски не повезло ему, чекисту Молодцову! Арестовали, когда все начинало так хорошо складываться. Даже связался со штабом партизанского движения Украины, в руках его сосредоточивались все нити, и вот — внезапный арест…

Молодцов лежал на жестких нарах, укрывшись ватным пальто, в котором его арестовали. В камере было сыро и холодно, ломило тело, и трудно было найти такое положение, которое не причиняло бы боли. Это еще с первого допроса. Правда, с тех пор его больше не били так свирепо, но тогда, в первый раз… Он и сейчас при одном воспоминании в ярости стискивал зубы.

Молодцов не раскаивался, что вышел из катакомб, нашел Самсона и вывел его из западни. Значит, риск был оправдан. Больше того, Гласова удалось связать с Олегом. Теперь Самсон, вероятно, уж действует на оперативном просторе… Попутного вам ветра, ребята!

На допросах Молодцов выдержал, а как остальные? Межгурскую на руках приносили с допроса, пытали Шестакову, избили Яшу… Эти тоже не сказали слова, но другие? Хватит ли у них силы выстоять?

Но напрасно чекист тревожился бессонными ночами в тюрьме. Люди выдержали, сохранили в себе духовную силу, которая только одна владела поколениями революционеров-подпольщиков, знавших, во имя чего ведут борьбу. Все, кто пережил то лихое время, запомнили и не забудут слова Бадаева: «Главное, ребята, не потерять веру в наше большое дело. Кто сохранит ее — выдержит».

Из центральной тюрьмы группу Бадаева почему-то снова отправили в сигуранцу. Здесь новая тяжелая весть больно ударила Молодцова. Арестовали Екатерину Васину с дочкой. Об этом узнала Тамара Межгурская, ей даже удалось переправить Екатерине записку. Говорят, что дочь Васиных, возможно, освободят как несовершеннолетнюю.

И снова возникла надежда, мечта о побеге, она никогда не покидала узников-катакомбистов. А что, если через Зину, через дочку Екатерины Васиной, связаться с отрядом — пусть организуют налет на сигуранцу. Это возможно. Следует сделать так…

В голове рождались самые дерзкие планы.

А там, по другую сторону фронта, в Москве, в оперативном центре тоже рождались такие же дерзкие планы. Еще в начале событий, как только восстановилась неустойчивая связь с одесским подпольем, Григорий немедленно передал запрос:

«Сообщите, надежен ли курьер, который принес сведения о Кире. Уточните, под какой фамилией он арестован и находился под следствием. Есть ли возможность выручить Кира при конвоировании или при других обстоятельствах? Как произошел провал? Кто виноват в этом, кто руководитель группы, где произошел арест? Есть ли смысл и возможность поставить вопрос об обмене Кира на румынских военнопленных? Если возможно, успеем ли это сделать? Подумайте о возможности вооруженного налета на тюрьму, в которой сидят арестованные. Для подкрепления можем вызвать парашютную группу самоотверженных, смелых людей».

Планы, планы, планы… Они рождались в Москве и катакомбах, в тюремных камерах и в одиночках сигуранцы.

Ребята-комсомольцы, друзья Якова Гордиенко, тоже строили планы, что-то придумывали, потом отвергали и начинали сызнова. В тюрьме парни жили одним гнездом и сообща намеревались бежать.

Гриша Любарский долго ходил пришибленный, и товарищи с трудом вывели его из этого состояния. Ведь получилось, что Гриша будто бы стал соучастником Бойко-Федоровича. Да, да! Гриша сам так и считал, терзаясь тем, что случилось. Он убил Борового по приказу предателя. Разве он сам, Григорий Любарский, не предатель после этого?!

Полный отчаяния, подросток лежал на голых нарах, уткнувшись лицом в свернутый ватный пиджак. Его как могли успокаивали, убеждали. Любарский поднимал голову, и в глазах его было столько тоски и страдания, что друзья опасались, как бы он чего над собой не сделал. Однажды Гриша сказал:

— Помните, ребята, мы читали письма… Комсомольцев, которых казнили белые. Разве они могли бы так?

— Так ведь это обман. Тебя Старик на обман взял, на провокацию. — Гордиенко вскипал при одном воспоминании о хозяине мастерской. Он ненавидел его лютой яростью…

Гриша стоял на своем:

— Помните, как писала Дора: «Я умираю как честная коммунистка…» А я?.. Ой, гад, что он со мной сделал!.. — Любарский снова зарылся с головой в пиджак, и острые плечи его начали вздрагивать.

Когда Гриша несколько успокоился, он признался товарищам:

— Знаете, ребята, ведь Дора Любарская мне тетка, родная сестра отца…

— Чего же ты сразу не сказал? — спросил Хорошенко.

— Не знаю… Подумали бы — хвалится… Ведь нам до них, как до неба… Помните, как она просила поклониться солнцу, цветам. Потому что у нее на душе светло было… А у меня…

— Опять за свое! — сердито проворчал Яков.

Гриша Любарский мучился до тех пор, пока случайно не встретился с Бойко-Федоровичем. Это произошло в коридоре, когда Любарского вели на допрос. Старик, как его звали ребята, шел навстречу Грише в сопровождении румынского солдата. Все произошло в мгновение ока. Гриша рванулся к ненавистному человеку, пытаясь дотянуться руками до его лица. Федорович откинул голову, и пальцы с яростью скользнули по горлу, по твердому, выступающему вперед кадыку. В исступлении Гриша рвал на предателе одежду, царапал, кусал ему руки.

— Подлюга!.. Сволочь!.. Вот тебе за всех нас, подлюга!.. — бессвязно кричал он.

Любарского с трудом оторвали и поволокли в карцер. А предатель платком вытирал кровь, выступившую на исцарапанных руках, шее, и растерянно повторял:

— Вот звереныш… Вот звереныш… Смотри ты, какой дьяволенок!..

После этого случая Гриша Любарский сделался спокойнее.

Их судили в мае 1942 года на Канатной.

Председатель военно-полевого суда поочередно называл фамилии подсудимых. Он уже собрался предоставить слово военному прокурору, когда Бадаев поднялся со своего места.

— Господин председатель, — начал он, не дожидаясь, когда ему разрешат говорить, — вы не назвали фамилии еще одного подсудимого, — я говорю о Бойко-Федоровиче, моем помощнике и командире городского партизанского отряда. Я передаю ходатайство моих товарищей — Бойко-Федорович должен быть на скамье подсудимых. Соблаговолите учесть нашу просьбу…

Бадаев говорил сдержанно, тихо, но каждое его слово четко звучало в тишине пустого зала. Даже секретарь перестал шелестеть бумагами. Прокурор свирепо взглянул на Бадаева, вскочил со стула, но председатель жестом остановил его, наклонился к судьям, и они начали шепотом совещаться. Бадаев стоял, заложив руки за спину, чернобородый, широкоплечий, ненадломленный, несогнутый. Судья объявил — заседание отменяется.

Через три дня их привели снова, перечислили всех подсудимых, в том числе Федоровича, но секретарь зачитал справку тюремной администрации: Бойко-Федорович бежал из сигуранцы, а потому не может быть доставлен в зал судебного заседания. Сигуранца спасала предателя…

Суд длился не больше получаса — ровно столько, чтобы прочитать обвинение. Председатель сказал, что приговор он сообщит завтра в тюрьме, и закрыл заседание.

Приговор объявили на тюремном дворе, куда согнали заключенных из всех камер. Осужденные стояли отдельной группой.

— Смертная казнь… Смертная казнь… Смертная казнь… — читал судья, перечисляя фамилии. Он стоял на табурете и возвышался над головами толпившихся узников.

— Мы другого не ждали! — громко воскликнули Шестакова. К ней бросился надзиратель. Ее загородил Яша Гордиенко, кто-то еще.

Председатель суда опустил руку, державшую приговор, и официальным тоном сказал:

— Все осужденные имеют право подать ходатайство о помиловании на имя его величества короля Румынии Михая. Прошу заявить о вашем желании.

И снова вперед выступил Молодцов.

— Мы на своей земле! — гневно бросил он. — На своей земле мы у врагов пощады не просим!

— Мы на своей земле! — будто эхо ответили другие.

Судья раздраженно закусил губу, поспешно сошел с табурета и покинул тюремный двор.