Георг и Николай

Какие прекрасные лица

И как безнадежно бледны —

Наследник, императрица,

Четыре великих княжны…

В тревожной, смутной и удушливой атмосфере кануна русской революции не было недостатка в слухах, интригах и грозном брожении. Кто-то в этой атмосфере задыхался, кого-то она опьяняла. Время благоприятствовало политическим авантюристам и сомнительным дельцам.

Одной из самых страшных и упорных была молва о заговоре «немецкой партии» при императорском дворе.

После тяжелых поражений в Галиции весной 1915 года эйфория первых месяцев войны сменилась угрюмой подозрительностью и шпиономанией: кто же еще виноват в неудачах на фронте, как не германофильская клика, шпионы и предатели? Началось с полковника Мясоедова, обвиненного в шпионаже и повешенного по приговору военно-полевого суда, за ним пришла очередь военного министра Сухомлинова (доказать обвинение в государственной измене не удалось ни царскому суду, ни Временному правительству), в списках распространяется письмо депутата-социалиста Керенского председателю Государственной думы Родзянко о «сплоченной организации действительных предателей» в Министерстве внутренних дел, а московские извозчики говорят с седоками о генералахизменниках: кабы не они, «русские войска давно были бы в Берлине». Разговор московских извозчиков записал в своем дневнике со слов обер-гофмаршала двора Бенкендорфа двоюродный брат царя великий князь Андрей Владимирович. А в записке Охранного отделения излагаются слова крестьян: «Надо повесить Сухомлинова, вздернуть 10–15 генералов, и мы стали бы побеждать».

Заговор, имеющий целью «позорный» сепаратный мир с Германией – излюбленная козырная карта парламентской оппозиции. Жандармский полковник Спиридович, знакомый с материалами дела Мясоедова, назвал его «грязной легендой», которую раздувал вождь октябристов Александр Гучков. Лидер фракции кадетов, союзник Гучкова по Прогрессивному блоку Павел Милюков 13 июня 1916 года вещает с думской трибуны: «Из края в край земли русской расползаются темные слухи о предательстве и измене… слухи эти забираются высоко и никого не щадят». 1 ноября в речи со знаменитым рефреном «что это, глупость или измена?» Милюков подводит к выводу, что налицо именно измена и указывает на источник скверны – «придворная партия, которая группируется вокруг молодой царицы». Фраза эта – Das ist der Sieg der Hofpartei, die sich urn die junge Zarin gruppiert – представляет собой цитату из австрийской газеты «Neue Freie Presse», произнес ее Милюков по-немецки и скороговоркой, но и этого хватило – бомба разорвалась.

Уже на следующий день офицеры на фронте говорили, что Милюков «с фактами в руках» доказал предательство Александры Федоровны. «Настроение настолько созрело, – пишет в „Очерках русской смуты“ Деникин, – что подобные рукописи (запрещенный цензурой отчет о заседании Думы 1 ноября. – В. А.) не таились уже под спудом, а читались и резко обсуждались в офицерских собраниях». «Сумасшедшая немка» (об императрице), «немкин муж» (о Николае) – этих определений не стесняются ни в окопах, ни в великосветских салонах. Генерал Селивачев, чей корпус геройски сражался на Юго-Западном фронте, пишет в дневнике: «Вчера одна сестра милосердия сообщила, что есть слух, будто из Царскосельского дворца от государыни шел кабель для разговора с Берлином, по которому Вильгельм узнавал все наши тайны… Страшно подумать о том, что это может быть правда – ведь какими жертвами платит народ за подобное предательство!» Наконец, расползаются слухи о том, что Николаю будто бы уготована судьба Петра III: в результате дворцового переворота «в стиле Екатерины» власть перейдет к императрице.

Как реагировала царица на непрекращающиеся нападки? Она была оскорблена напраслиной до глубины души, но поделать ничего не могла – Александра Федоровна не любила и не умела того, что сегодня называется пиаром. Она чувствовала, что от вожаков оппозиции исходит угроза и умоляла мужа не уступать, не идти ни на какие компромиссы, сослать бунтовщиков… В первые же дни войны она вместе со старшими дочерьми пошла на курсы сестер милосердия; все трое стали работать в лазарете при Дворцовом госпитале. Помогала она и немецким пленным, чем, конечно же, тотчас навлекла на себя обвинения в симпатиях к противнику. (Сама Александра Федоровна объясняла царю необходимость хорошего обращения с пленными соображениями взаимности – дабы и русские солдаты в немецком плену не страдали.)

Заговорщиками были не царь с царицей, а оппозиционеры. Это они замышляли государственный переворот и далеко продвинулись в этом. «Мы были неопытными революционерами и плохими заговорщиками», – написал впоследствии Милюков. На этот счет существуют разные мнения и версии. Одна из них гласит, что стихийное восстание в Петрограде примерно на две недели опередило заговорщиков. Тем не менее, они почти в точности осуществили свой план. Поначалу сценарий был умеренный и неопределенный: предполагалось удалить царицу – то ли по русской традиции, постричь ее в монахини, то ли на военном корабле доставить в Англию; потом родилась идея отречения Николая в пользу 13-летнего цесаревича Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича, младшего брата царя, и преобразования России в конституционную монархию. О республике речи не было – монархия считалась незыблемым фундаментом государства.

Но что предполагалось делать, если Николай не согласится ни на удаление царицы, ни на отречение? На этот вопрос ответа у переворотчиков не было, равно как и на вопрос о дальнейшем положении и судьбе царя.

Зато проблема собственной легитимности сильно волновала будущих членов Временного правительства. Они не хотели быть узурпаторами. Они желали получить власть из рук законного монарха.

План этот, в сущности, удался – с поправками на непредвиденные случайности и субъективные обстоятельства, какие всегда вмешиваются в намеченный ход событий. Они так и собирались: задержать царский поезд где-нибудь между Могилевом и Царским и добиться отречения. Ключевую роль сыграл командующий Северным фронтом генерал Рузский. Именно Рузский, в штаб которого в Пскове прибыл 1 марта царский поезд, убедил царя согласиться на отречение.

2 марта (все даты в этой главе приведены по старому стилю) Николай записал в дневнике: «Утром пришел Рузский и прочел свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц[иал]-демократическая] партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение».

Иными словами, царь должен передать власть Думе. В столице сложилось двоевластие: Временный комитет Думы и Петроградский совет. Временному комитету требовались властные полномочия.

Лента телеграфного разговора Рузского с Родзянко передавалась в сжатом виде в Могилев, в ставку Верховного главнокомандующего, а оттуда начальник штаба генерал Алексеев рассылал ее командующим фронтами и флотами, запрашивая мнение: следует ли просить у государя отречения? Почти отовсюду пришел утвердительный ответ. Командующий Черноморским флотом адмирал Колчак не прислал никакого ответа. Этот опрос решил дело. Когда армия отказывается защищать монарха, тому остается только отдать власть. Впоследствии Рузский, в зависимости от политического момента, будет то приписывать себе главную заслугу в отречении, то валить всё на «интригана» Алексеева…

К тому времени, когда в Ставку прибыли делегаты Думы Шульгин и Гучков со своим проектом манифеста об отречении, решение уже было принято. Рассказы Шульгина и Гучкова об этой встрече различаются, причем Шульгин в своих поздних беллетризованных воспоминаниях домыслил некоторые важные детали. Изумительна прежде всего аргументация Шульгина – зачем он поехал к царю и как представлял себе последствия. «Отречение, – передает он своим тогдашние мысли в книге „Дни“, – должно быть передано в руки монархистов и ради спасения монархии… Государь отречется от престола по собственному желанию… Юридически революции не будет».

Чего не ожидали депутаты, это отречения от имени наследника.

На этот шаг Николая подвиг разговор с лейб-хирургом профессором Федоровым, которого он спросил, возможно ли выздоровление царевича, страдавшего тяжелой формой гемофилии. Федоров ответил, что царевич прожить может долго, но болезнь его неизлечима. «Мне и императрица тоже говорила, сказал царь, – что у них в семье та болезнь, которою страдает Алексей, считается неизлечимой. В Гессенском доме болезнь эта идет по мужской линии. Я не могу при таких обстоятельствах оставить одного больного сына и расстаться с ним». «Да, – ответил Федоров, – но вашему величеству никогда не разрешат жить в России». Эта фраза потрясла царя и заставила переписать уже готовый текст отречения.

Новость о том, что император отрекся и за сына, повергла визитеров в замешательство.

Гучков пишет, что ему «эта комбинация» не понравилась, «но, настаивая на прежней комбинации, я прибавил, что, конечно, государю не придется рассчитывать при этих условиях на то, чтобы сын остался при нем и при матери, потому, что никто, конечно, не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения».

А это – ранняя версия Шульгина: «Гучков сказал, что он не чувствует себя в силах вмешиваться в отцовские чувства и считает невозможным в этой области какое бы то ни было давление. Мне показалось, что в лице царя промелькнуло слабо выраженное удовлетворение за эти слова. Я, с своей стороны, сказал, что желание царя, насколько я могу его оценить, хотя имеет против себя то, что оно противоречит принятому решению, но за себя имеет также многое. При неизбежной разлуке создастся очень трудное, щекотливое положение, так как маленький царь будет все время думать о своих отсутствующих родителях, и, быть может, в душе его будут расти недобрые чувства по отношению к людям, разлучившим его с отцом и матерью».

Его же, Шульгина, из книги «Дни»: «К этому мы не были готовы. Кажется, А. И. (Гучков. – В. А.) пробовал представить некоторые возражения… Кажется, я просил четверть часа – посоветоваться с Гучковым… Но это почему-то не вышло… И мы согласились, если это можно назвать согласием, тут же… Но за это время сколько мыслей пронеслось, обгоняя одна другую…

Во-первых, как мы могли „не согласиться?“… Мы приехали сказать царю мнение Комитета Государственной Думы… Это мнение совпало с решением его собственным… а если бы не совпало? Что мы могли бы сделать? Мы уехали бы обратно, если бы нас отпустили…»

Во всяком случае, изгнание царской семьи из России, по крайней мере, временное, подразумевалось и считалось очевидным обеими сторонами.

«В эти решительные дни в жизни России, гласит текст манифеста, – почли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною думою, признали мы за благо отречься от престола Государства Российского…»

Манифест был помечен точным временем – «Псков. 2 марта 15 час. 5 мин. 1917 г.», но не тем, когда он действительно был подписан, а более ранним, когда депутатов в Ставке еще не было. Тем самым Николай подчеркивал независимость своего решения. Впрочем, Шульгин утверждает, что время было проставлено по его настоянию. «Я не хотел, – пишет он, – чтобы когда-нибудь, кто-нибудь мог сказать, что манифест „вырван“…»

Покуда с манифеста снималась копия, Шульгин и Гучков попросили царя подписать еще две бумаги: указы Правительствующему Сенату о назначении верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича и о назначении председателем Совета министров князя Львова. Услыхав второе имя, Николай осведомился, какой у Львова чин. Гучков ответил, что не знает, и царь усмехнулся. Указы были помечены двумя часами дня – ведь не мог же Николай подписывать их после отречения. Выторговывать себе гарантии личной неприкосновенности Николаю, по всей вероятности, даже в голову не пришло.

На следующий день, 3 марта (16 по новому стилю), Николай вернулся в Могилев, чтобы проститься с личным составом и повидаться с матерью, которую он пригласил из Киева. По приезде узнал, что брат Михаил отрекся тоже – в пользу Учредительного собрания. «Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!» – записал в дневнике. Известно кто: временные министры во главе с новоназначенным председателем князем Львовым. Едва получив известие от Шульгина с Гучковым, они тотчас бросились уговаривать Михаила сделать то же самое.

В городе уже развеваются красные флаги, начинается солдатская вольница, но в ставке пока прежний порядок. Бывший самодержец чувствовал себя в полной безопасности. 4 марта он без охраны ездил на вокзал встречать мать.

Делать ему в Могилеве, в сущности, нечего. Погода морозная, снег, метель. Записи в дневнике: «Гулял; опять началась метель… Обедал с мама и поиграл с ней в безик… В 10 ч. поехал к обедне… Погулял в садике…»

Николай ждет. Еще 4 марта он вручил генералу Алексееву карандашную записку, начинающуюся словами «Потребовать от В. П. след. гарантии». Речь шла о беспрепятственном проезде в Царское Село, безопасном пребывании семьи в Царском Селе впредь до выздоровления детей (все они болели корью в тяжелой форме), беспрепятственном проезде до Мурманска для дальнейшего отъезда в Англию.

Эти три пункта Алексеев передал телеграфом князю Львову, а о четвертом, по каким-то собственным соображениям, умолчал: царь требовал гарантировать ему возвращение по окончании войны в Россию «для постоянного жительства в Крыму, в Ливадии». Отдельной телеграммой Алексеев просил Временное правительство направить в Могилев своих представителей для сопровождения отрекшегося императора.

6 марта пришел положительный ответ на все три пункта. Отъезд был назначен на 8-е. В этот день состоялось прощание с офицерами и солдатами ставки, которым Николай наказал «честно служить родине при новом правительстве». Ответом ему были сдавленные рыдания, несколько боевых офицеров упали в обморок. («Сердце у меня чуть не разорвалось!» – записал в дневнике Николай.) Генерал же Алексеев пожелал бывшему монарху «счастья в новой жизни».

Все эти подробности исключительно важны. Николай II не был «свергнут» или «низложен», как стали утверждать впоследствии. Он отрекся добровольно, хоть и под давлением обстоятельств. Сам передал власть Временному правительству и даже назначил председателя этого правительства. Кабинет Львова – правопреемник монархии. Свою легитимность он получил от царя. «Юридически» революции не было.

Что касается чина Львова, то Керенский в своих воспоминаниях старательно подчеркивает: «Наш председатель, князь Львов, вел свое происхождение от Рюриковичей и, следовательно, принадлежал к старейшему роду, который правил Россией 700 лет». Куда тут Романовым – их династия царствовала чуть больше 300 лет!

Царь исполнил все, что от него требовалось. И уезжал домой, к семье.

Царский поезд и поезд вдовствующей императрицы (теперь, вероятно, тоже бывшей) были готовы ранним утром 8 марта, но ждали представителей Думы для сопровождения. Представители прибыли около четырех часов пополудни. Их было четверо, старший – инженер-путеец Александр Бубликов, комиссар Министерства путей сообщения. Именно энергичный Бубликов в ночь на 1 марта не пустил царский поезд в Царское Село, заставив его повернуть на Псков; теперь он приехал в ставку с ответственнейшей миссией.

«На вокзале собралось большое количество публики… – пишут посланцы в своем отчете Временному правительству. – После кратких приветственных речей комиссары отправились в штаб, где имели 20-минутную беседу с ген. Алексеевым». Мемуаристы из числа офицеров Ставки никаких приветственных речей не припоминают, но дело не в этом. Дело в том, что в кармане у Бубликова лежит постановление об аресте Николая.

«Первым моим движением было отказаться от этой „почетной“ роли, – вспоминал впоследствии Бубликов. – Слишком мне претило разыгрывать из себя тюремщика. Но затем, поразмыслив, я решил принять поручение. Мне представлялось, что другое лицо на моем месте не воздержится от искушения проявить свою „власть“ над бывшим царем, а всякая даже непочтительность по его адресу легла бы пятном на молодую русскую свободу».

Постановление было принято Временным правительством накануне. Текст его удивителен: «Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское село». Не «арестовать», а «признать лишенными свободы», как будто царя уже арестовал кто-то, а Временное правительство с этим только согласилось! Характерно и то, что царя в этом постановлении продолжают величать Николаем П.

Генерал Алексеев доложил комиссарам, что царский поезд готов к отправлению. Бубликов велел прицепить к нему комиссарский вагон, потребовал список лиц, сопровождающих бывшего императора, исключил из него, по неизвестной причине, генерал-адъютанта Нилова, отдал другие мелкие распоряжения и лишь после этого предъявил Алексееву постановление и велел объявить об аресте бывшему самодержцу.

Алексеев нисколько не удивился. Он знал, что комиссары едут арестовать Николая. Накануне вечером в ставку пришла телеграмма от нового начальства Минпути, адресованная представителю министерства в Ставке генералу Кислякову: ему предписывалось секретно подготовить паровозы и вагоны для доставки арестованного бывшего царя. Кисляков, немея от ужаса, доложил содержание телеграммы Алексееву. Алексеев принял к сведению – и ничего не сказал царю. Получается, во время прощания Николая с личным составом ставки Алексеев ломал комедию, желая ему счастья в новой жизни.

Николай все время пребывания комиссаров на станции провел в поезде матери, стоявшем на соседнем пути.

Они прощались, но еще не знали, что видятся последний раз в жизни. Алексеев вошел в вагон Марии Федоровны.

Весть о предстоящем аресте царя сильно взволновала свиту. Генерал Дубенский рассказывает: «„Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление его величеству“, – говорили многие. Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал государю: „Ваше величество должны себя считать как бы арестованным“. Я не был при этом разговоре, но слышал, что государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева».

В тот же день в Царском Селе, еще до полудня, генерал Лавр Корнилов, назначенный командующим войсками Петроградского военного округа, взял под домашний арест императрицу Александру Федоровну и царских детей.

«Как бы арестованный» перешел в свой поезд. Проводы были молчаливыми. «Наконец поезд тронулся, – пишет Дубенский. – В окне вагона виднелось бледное лицо императора. Генерал Алексеев отдал честь его величеству. Последний вагон царского поезда был с думскими депутатами; когда он проходил мимо генерала Алексеева, то тот снял шапку и низко поклонился».

«Погода морозная и ветреная, – записал царь в дневник вечером в вагоне. – Тяжело, больно и тоскливо».

Об аресте в дневнике ни слова. Поездка в Царское прошла без осложнений. По приезде Николай даже пригласил думских делегатов отобедать во дворце, но те отказались. Создается впечатление, что царь не воспринимал свой арест всерьез! Может быть, его, как предполагает историк Сергей Мельгунов, заверили в том, что арест фиктивный?

Зачем и кому он понадобился, этот арест? Ведь Николай, как утверждает Керенский, не внушал новой власти ни малейших опасений: «Он настолько был кончен, что его личность как политическая величина совершенно не существовала, и Временное правительство не интересовалось им».

В постановлении какие бы то ни было мотивы отсутствуют. Более того: вопрос об аресте царской семьи не обсуждался на официальных заседаниях кабинета – это положительно утверждает Владимир Набоков, занимавший в то время должность управляющего делами Временного правительства. Решение, вероятно, было принято на одном из частных совещаний, то есть в узком кругу, без кворума, и не оформлялось протоколом. Милюков, к примеру, решительно все забыл. «Мне абсолютно не сохранила память ничего о том, как, когда состоялось решение вопроса об аресте царя и царицы. Я совершенно ничего не помню по этому вопросу», – заявил он следователю Николаю Соколову, который по поручению Колчака расследовал убийство царской семьи, в октябре 1920 года в Париже.

Князь Львов (его и Керенского Соколов допрашивал летом того же года тоже в Париже) оказался более разговорчив. Арест, показал он, был «психологически неизбежным, вызываясь всем ходом событий. Нужно было оградить бывшего носителя верховной власти от возможных эксцессов первого революционного потока». Львову вторит Керенский: «Крайне возбужденное настроение солдатских тыловых масс и рабочих Петроградского и Московского районов было крайне враждебно Николаю… Правительство, лишая их свободы, создавало этим охрану их личности». В своих мемуарах Керенский пишет: «Вопрос о судьбе свергнутого монарха был в высшей степени болезненным. В течение двух месяцев после падения империи так называемая „желтая“ пресса развернула злобную кампанию по дискредитации бывшего царя и его супруги, стремясь возбудить среди рабочих, солдат и обывателей чувства ненависти и мщения… По сравнению с другими членами правительства, я был значительно лучше осведомлен о господствующих в экстремистских левых кругах настроениях и пришел к твердому убеждению предпринять все от меня зависящее, чтобы не допустить сползания к якобинскому террору». Бывший председатель Временного правительства цитирует свое выступление на заседании Московского совета 7 марта в ответ на «град весьма агрессивных вопросов» о дальнейшей судьбе царской семьи: «До сих пор русская революция протекала бескровно, и я не хочу, не позволю омрачить ее. Маратом русской революции я никогда не буду. В самом непродолжительном времени Николай II под моим личным наблюдением будет отвезен в гавань и оттуда на пароходе отправится в Англию». «Это мое заявление… – пишет Керенский, – вызвало бурю возмущения против правительства в Исполнительном комитете Петроградского Совета». На эту речь Керенского ссылается в своих воспоминаниях и Бьюкенен.

Итак, арест царской семьи – это мера безопасности, имеющая целью оградить арестантов от революционного гнева народа. Правдоподобно. Но сведения об особо враждебном настрое революционных масс в отношении царской семьи сильно преувеличены. Сергей Мельгунов внимательно изучил газеты того периода и не нашел веских подтверждений слов Львова и Керенского. Был, правда, так называемый рейд Мстиславского – уполномоченного Петроградского совета – с целью ареста царя в Царском селе. В протоколе от 9 марта по этому поводу сказано: «Ввиду полученных сведений, что Временное правительство предоставило Николаю Романову возможность выехать в Англию и что в настоящее время он находится на пути в Петроград, исп. ком. решил принять немедленно чрезвычайные меры к его задержанию и аресту». Из этого кавалерийского наскока ничего не вышло – комендант дворца и офицеры дворцового караула отказались выдать Николая без санкции генерала Корнилова, Мстиславский отбыл восвояси ни с чем. Все предприятие носило комический характер.

В том-то и дело, что имелась вторая причина ареста.

* * *

Георг V и Николай II были похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы. Их сходство забавляло их самих и при встречах они фотографировались на пару в одинаковых костюмах. Встречались они, впрочем, нечасто – как правило, на похоронах или свадьбах своих венценосных родственников.

Георг был тремя годами старше Николая и потому относился к нему отчасти покровительственно. «Ники со мной – все тот же милый мальчик, каким был всегда, и по любому вопросу разговаривает со мной чрезвычайно откровенно», – писал он в 1894 году бабушке Виктории из Петербурга, где он находился по случаю бракосочетания Николая с Алисой Гессенской, которая тоже приходилась Георгу двоюродной сестрой. Спустя два года Николай отдал визит. В Балморале под холодным дождем ему не удалось подстрелить ни одного оленя. Прислуга запомнила визит благодаря необыкновенно щедрым чаевым. Что, кстати, шло вразрез с правилами двора – гостей короля обычно предупреждали на этот счет. В 1913 году они встретились в последний раз в Берлине, где оба были гостями Вильгельма.

Известие об отречении царя потрясло Георга. «Я в отчаянии», – записал он в дневнике.

Премьер Ллойд Джордж, однако, смотрел на события в России несколько иначе: «Добродетельный и действовавший из лучших побуждений, монарх несет прямую ответственность за режим, погрязший в коррупции, праздности, разврате, фаворитизме, зависти, низкопоклонстве, идолопоклонстве, некомпетентности и измене, – средоточии всех тех пороков, которые привели страну к чрезвычайно скверному управлению и, в конце концов, к анархии».

Британский плакат времен Первой мировой войны

Лидер Либеральной партии Ллойд Джордж приветствовал Февральскую революцию телеграммой на имя князя Львова: «Революция, с помощью которой русский народ возложил свою судьбу на прочный фундамент свободы, является величайшей услугой, оказанной делу союзников начиная с августа 1914 г. Она подтверждает ту непреложную истину, что данная война, по сути, является войной за свободу и народное правительство».

Король счел такой энтузиазм чрезмерным, о чем и заявил премьеру через секретаря, на что Ллойд Джордж насмешливо ответил, что британская конституционная монархия тоже стала результатом революции.

В Могилеве находился британский военный представитель генерал Хенбро Вильямс – от него Лондон и получал самые свежие новости о положении царя. Возможно, именно от него исходила идея переезда царской семьи в Англию. Во всяком случае, уже 4 марта такой план появился и обсуждался в Ставке. Вильямс поставил о нем в известность свое правительство, а генерал Алексеев телеграфировал Львову требование Николая о беспрепятственном проезде в Мурманск. 6 и 7 марта, как явствует из дневника Николая, он встречался с Вильямсом. 6-го же генерал обсуждал ту же тему с императрицей Марией Федоровной и великим князем Александром Михайловичем. Мать царя опасалась морского путешествия и предпочитала Англии свою родину – Данию.

...

Вручить эту телеграмму Вильямс не успел – бывший самодержец уже покинул Могилев. Вильяме переслал ее в британское посольство в Петербурге, но и посол Джордж Бьюкенен не смог передать ее адресату, который в это время находился под домашним арестом в Царском селе. По словам Бьюкенена, Милюков сначала согласился, но на следующий день заявил, что, «к сожалению, он не может сдержать своего обещания, так как крайние левые сильно воспротивились мысли, что Государь уедет из России, и правительство боялось, что слова короля будут неправильно истолкованы и послужат поводом для его задержания». Следователю Соколову, который расследовал убийство царской семьи по поручению Колчака, Милюков назвал другую, формальную причину: телеграмма была адресована императору, а Николай императором уже не был.

Милюков впервые заговорил на эту тему с Бьюкененом 8 марта, в день ареста царя. На вопрос посла, правда ли, что государь арестован, министр иностранных дел ответил, что это не совсем так: «Его величество только лишен свободы, превосходный эвфемизм, – и будет перевезен в Царское село под конвоем, назначенным генералом Алексеевым». «Я напомнил ему, – пишет Бьюкенен, – что император является близким родственником и интимным другом короля, прибавив, что я буду рад получить уверенность в том, что будут приняты всяческие меры для его безопасности». На это Милюков ответил, что как только царские дети выздоровеют от кори, семья сможет уехать в Англию. Для посла эта фраза стала, вероятно, полнейшей неожиданностью. Милюков же добавил, что он «был бы очень благодарен, если бы правительство его величества предложило ему приют в Англии и если бы сопровождало это предложение заверением, что государю не будет разрешено покинуть Англию во время войны».

Не все в воспоминаниях Бьюкенена следует принимать за чистую монету. Ему тоже хотелось оправдаться и снять с себя ответственность. Всего вероятнее, мы так и не узнаем, от какой из сторон исходила инициатива переезда в Англию и в какой момент разговоры на эту тему превратились из частных в официальные. В конце коноцов, это вопрос интерпретации. То, что Временное правительство изображает как приглашение британского правительства, британское правительство считает ответом на предложение Временного правительства.

Так или иначе, перспективу переселения царя на Британские острова кабинет Ллойд Джорджа воспринял кисло. Первоначальный ответ Лондона гласил, что британское правительство было бы удовлетворено, если бы царь покинул Россию, однако считает более подходящим для него местом Данию или Швейцарию. Однако Бьюкенен настаивал, ссылаясь на угрозу безопасности Николая: «Я со всей серьезностью полагаю, что мне следует предоставить полномочия без промедления предложить его величеству убежище в Англии и в то же время заверить русское правительство, что он останется там на все время войны».

13 марта Бьюкенен снова встретился с Милюковым. Оказалось, что с Николаем вопрос о переезде еще не обсуждался. Министр жаловался на позицию совета, которую «необходимо предварительно преодолеть». Каким образом Временное правительство собиралось ее преодолевать, Милюков не пояснил. Из воспоминаний Керенского можно понять, что медлительность правительства связана с его неполной дееспособностью: «Во всеобщем хаосе, который царил в первые дни революции, правительство не было еще окончательно хозяином в административной машине: пути железнодорожного сообщения в особенности находились в полном распоряжении всякого рода союзов и советов. Было невозможно перевезти царя в Мурманск, не подвергая его серьезной опасности. В течение переезда он мог попасть в руки „революционных масс“ и оказаться скорее в Петропавловской крепости и, еще хуже, в Кронштадте, чем в Англии. Могло быть еще проще: вспыхнула бы забастовка в момент отъезда, и поезд не отошел бы от станции».

Задержку отъезда Бьюкенену объясняют также болезнью великих княжон. Мельгунов считает этот предлог «почти формальной отпиской», но это далеко не так. Из дневника царя следует, что в день его приезда в Царское Село (9 марта) он застал в «хорошем самочувствии» всех детей, кроме Марии, у которой началась корь. 11-го заболела Анастасия (боль в ушах). Запись от 12 марта: «Ольге и Татьяне гораздо лучше, а Марии и Анастасии хуже, головная и ушная боль и рвота». 13-е: «У Марии продолжала стоять высокая темп. 40.6, а у Анастасии болели уши. Остальные себя чувствовали хорошо». 14-е: «У Марии всё сильный жар продолжается – 40,6. У Анастасии осложнение с ушами, хотя ей вчера сделали прокол прав [ого] уха». 15-е: «У Марии и Анастасии состояние как вчера; плохо спали и высокая темпера[тура] Марии побила рекорд, т. к. у ней днем было 40.9. Остальные совсем поправились». 16-е: «Мария и Анастасия в том же положении, лежат в темной комнате и сильно кашляют; у них воспаление легких». И лишь 22 марта младшие дочери пошли на поправку, но оставались на постельном режиме. Однако 23 марта слегла Ольга – у нее заболело горло. И лишь 19 апреля все дети выздоровели окончательно. Ясно, что перевозить их в таком состоянии было невозможно.

Николай в эти дни, судя по дневнику, ждет решения своей судьбы совершенно спокойно и лишь изумляется новым порядкам в Александровском дворце (то застанет часового спящим на посту, то удивляется «развязной выправке» солдат). Он гуляет в отведенных ему пределах, разгребает снег и колет лед в саду, отбирает и сжигает бумаги, читает детям вслух Конан-Дойля (английский был домашним языком царской семьи). То ли он был уверен в том, что ничего плохого с ними не случится, то ли смирился со своей участью. 23 марта он пишет об отъезде в Англию в сослагательном наклонении: «Разбирался в своих вещах и в книгах и начал откладывать всё то, что хочу взять с собой, если придется уезжать в Англию». Кроме работы в саду и заботы о детях, ему совершенно нечем заняться. «После чая рассматривал свои сапоги и отбирал старые и негодные», – записывает он в дневник 14 апреля.

Между тем в Лондоне энергично обсуждался вопрос убежища для отрекшегося царя. Король принимал в этих дискуссиях самое деятельное участие.

22 марта в кабинете Ллойд Джорджа на Даунинг-стрит состоялось совещание в узком кругу, в котором участвовал личный секретарь барона Стамфордхэма. Члены этого синклита решили, что отказываться от предложения Временного правительства не следует. Тогда Стамфордхэм спросил: а на какие средства царская семья собирается жить в Англии? Участники совещания подумали и постановили, что посол Бьюкенен должен обратиться к Временному правительству с просьбой о соответствующих ассигнованиях.

На следующий день Бьюкенен поставил Милюкова в известность о том, что «король и правительство его величества будут счастливы исполнить просьбу Временного правительства и предложить императору и его семье убежище в Англии, которым, как они надеются, их величества воспользуются на время продолжения войны». Бьюкенен продолжает: «В случае, если это предложение будет принято, русское правительство, прибавил я, конечно, благоволит ассигновать необходимые средства для их содержания». Милюков заверил посла, что «императорской семье будет уплачиваться щедрое содержание». Здесь, однако, мемуаристу изменяет память. Сергей Мельгунов цитирует текст депеши Бьюкенена в Лондон, которая гласит: «По сведениям Министерства иностранных дел, царь имеет достаточные личные средства».

Эти личные средства не давали покоя революционерам Петроградского Совета (в стране в тот период установилось двоевластие, и Временное правительство не могло не считаться с Советом). Они настаивали на том, что конфискация имущества бывшего царя должна стать предварительным условием его отъезда за границу. Секретарь исполкома Петроградского Совета Николай Соколов на заседании 10 марта говорил следующее: «Мы должны обсудить не только политические права бывшего царя, но и его имущественные права. У Николая II есть целый ряд имуществ в пределах России и огромные денежные суммы в английском и других иностранных банках. Надо перед его высылкой решить вопрос об его имуществе. Когда мы выясним, какое имущество может быть признано его личным и какое следует считать произвольно захваченным у государства, только тогда мы выскажемся о дальнейшем». «Эта династия, – вещал с трибуны Всероссийского совещания Советов (29 марта – 3 апреля) большевик Юрий Стеклов, – самая зловредная и пагубная для всех, обладает колоссальными средствами, награбленными у народа, помещенными в заграничных банках, и эта династия после переворота не была лишена своих средств. Мало того, мы получили сведения, что ведутся переговоры с английским правительством о том, чтобы Николая и его семью отпустить за границу… Мы признали необходимым немедленный арест всех без исключения членов бывшей царской фамилии, а также конфискацию всех их имуществ, движимых и недвижимых и содержание их под строгим арестом. До тех пор, пока не последует отречение их от капиталов, которые они держат за границей, которых нельзя иначе оттуда достать (бурные аплодисменты), отречение их всех и их потомков от всяких притязаний на российский престол и лишение их навсегда российского гражданства (бурные аплодисменты)». Предполагалось, что на эти средства, оказавшись за границей, бывший самодержец способен организовать контрреволюцию.

Слухи о невероятных личных капиталах царя имели хождение еще до упразднения монархии. Однако оказалось, что это легенда. Князь Львов в показаниях следователю Соколову рассказал: «Разрешался также вопрос о средствах, принадлежавших царской семье. Семья, конечно, должна была жить на свои личные средства. Правительство должно было нести лишь те расходы, которые вызывались его собственными мероприятиями по адресу семьи. Их личные средства были выяснены. Они оказались небольшими. В одном из заграничных банков, считая все средства семьи, оказалось 14 миллионов рублей. Больше ничего у них не было». Ту же сумму назвал Соколову Керенский: «Их личные средства, по сравнению с тем, как говорили, оказались невелики. У них оказалось всего в Англии и в Германии не свыше 14 миллионов рублей».

Да и те, добавим, сильно пострадали от инфляции.

27 марта в Лондоне была получена депеша Бьюкенена, в которой он сообщает о своей беседе с Керенским. Министр юстиции Временного правительства просил посла не настаивать на скором отъезде, но уже по совершенно новой причине: «Царь не в состоянии выехать в Англию в течение ближайшего месяца, пока не будет окончен разбор взятых у него документов».

После этого в переговорах наступила пауза, а когда они возобновились, Милюков на свой вопрос, когда же за царской семьей будет прислан обещанный крейсер, получил ошеломляющий ответ: британское правительство более не настаивает на своем предложении. Милюков не называет точной даты этого разговора, но дочь Бьюкенена Мериэл в книге «Распад империи» (1932), написанной со специальной целью оправдать отца, утверждает, что телеграмма из Лондона пришла 28 марта, то есть в ответ на сообщение посла о том, что отъезд откладывается на месяц. Телеграмма, пишет она, не содержала прямого отказа – посол получил лишь указание «отговорить императорскую семью от мысли приехать в Англию».

По мнению Кеннета Роуза, «задержка (о которой просил Керенский) оказалась роковой. Она позволила консолидироваться тем силам, которые желали отомстить свергнутому монарху, и дала возможность королю Георгу изменить свое решение».

30 марта, спустя восемь дней после совещания на Даунинг-стрит, британское правительство впервые узнало об этой изменившейся позиции короля. Стамфордхэм направил министру иностранных дел Бальфуру письмо, в котором сообщает, что король «много думал» над сложившейся ситуацией. И далее:

...

2 апреля Бальфур ответил:

...

Таким образом, кабинет отказывался учесть мнение монарха.

Стамфордхэм ответил, что король считает вопрос неурегулированным.

5 апреля в Лондон пришла новая депеша Бьюкенена, в которой он запрашивал разрешения на переезд в Англию двух великих князей. Телеграмму переслали королю и получили следующий ответ Стамфордхэма:

...

(Речь идет о внуке Николая I Георгии Михайловиче и родном брате императора Михаиле Александровиче, в пользу которого отрекся Николай. Обоим было отказано во въезде в Великобританию. Оба были расстреляны.)

Спустя сутки Стамфордхэм писал Бальфуру уже от имени Георга:

...

Возможно король, ознакомившись с текстом письма, счел его недостаточно энергичным. В тот же вечер Стамфордхэм отправил Бальфуру новое послание:

...

Эта решительная атака, как видно, сломила упорство Бальфура. Прочитав письмо, он пишет Ллойд Джорджу:

...

Спустя четыре дня Стамфордхэм самолично явился в резиденцию премьер-министра и рассказал ему о многочисленных письмах протеста, которые якобы получает король. Ллойд Джордж в ответ пообещал запросить Францию, не согласится ли она принять поверженного русского монарха. От Бальфура Стамфордхэм в категоричной форме потребовал отозвать приглашение. Видимо, после этого Бьюкенен и заявил Милюкову, что правительство Георга V более не настаивает на переезде царя.

Помимо внутриполитических соображений, Лондон был озабочен угрозой выхода России из войны и по этой причине не желал осложнять двусторонние отношения. Сообщая своей семье об инструкциях Бальфура, Бьюкенен, по свидетельству его дочери, был взволнован. По его мнению, виновником изменения решения короля был Ллойд Джордж, запугавший Георга антимонархическими настроениями в стране и убедивший его, что посольство преувеличивает угрозу императорской семье.

В Daily Telegraph в те дни появилась редакционная статья под заголовком «Почтительный протест», ее цитирует в своей книге Мельгунов, ссылаясь на перепечатку в парижских «Последних новостях». Ее автор повторяет в качестве непреложного факта домыслы о германофильстве царицы:

...

Посол покорился. Этому способствовала его беседа с побывавшим в Петрограде членом парламента лейбористом Уиллом Торном. «Я полностью разделяю Ваше мнение, – написал он Бальфуру, – относительно того, что, если существует какая-то угроза появления антимонархистского движения, будет гораздо лучше, если экс-император не поедет в Англию».

Кеннет Роуз возлагает на короля главную вину за гибель царской семьи. В его оправдание биограф говорит: «Первейшим принципом наследственной монархии является ее выживание». Сегодня угроза выглядит не столь уж серьезной. Но в те дни, когда рухнули самые прочные троны Европы, а в самой Англии набирало силу и зачастую принимало крайние формы рабочее движение, так никому не казалось. Посол Бьюкенен и его дочь виновником считают Ллойд Джорджа и членов его кабинета. Сергей Мельгунов считает, что британское правительство не несет «формальной» ответственности за гибель царской семьи, но несет «моральную»: «Нет никакого сомнения, английское правительство моральную проблему откинуло и встало, под влиянием бывшего тогда премьером Л.

Джорджа, на путь реалистической политики интересов дня, как они рисовались тогда руководителям парламентского общественного мнения». Позицию же Временного правительства Мельгунов называет «двойственной с самого начала».

Ллойд Джордж в ответ на книгу Мериэл Бьюкенен оправдывался довольно вяло, ссылаясь на военное положение. «По всей вероятности, – заявлял он, – я посоветовал королю не давать разрешения на приезд в Англию Николая II. Мой совет вызван был тем, что в то время мы пытались убедить Керенского продолжать войну с германцами. Позволив царю приехать в Англию, мы повредили бы нашему ходатайству у Керенского».

Этот комментарий возмутил Керенского, заявившего, что он «ни в малейшей степени не соответствует действительности» и что главным препятствием была отнюдь не вероятность выхода России из войны, а внутреннее положение в Англии. По словам Керенского, инструкция Бьюкенену фактически гласила следующее: «Надо взять приглашение назад, но сохранять апарансы (фр. арраrепсе – приличия. – В. А) действовать таким образом, чтобы инициатива отказа исходила от представителей русского правительства». Мельгунов считает этот вывод «позднейшим умозаключением» на основании документов, опубликованных впоследствии, прежде всего книги Мериэл Бьюкенен.

Разгадав коварный замысел Альбиона, Временное правительство не желало брать на себя инициативу отзыва приглашения. Керенский (он уже стал премьер-министром) утверждает, что к этому времени ситуация благоприятствовала отъезду, и причин задерживать его не было: «Обитатели Александровского дворца сами только и ожидали часа отъезда. Император постоянно возвращался в разговорах со мной, – особенно тогда, когда я приносил ему новости от его родственников в Англии. Между тем положение улучшалось в России. Административное колесо наладилось в руках правительства и в хорошем состоянии. „Человек улицы“ начинал интересоваться значительно меньше судьбой царя, потому что вставали другие проблемы, бесконечно более важные. Это был благоприятный момент для того, чтобы организовать путешествие царской семьи из Петербурга в Мурманск, не подвергая ее никакой опасности. С согласия кн. Львова наш новый министр ин. д. Терещенко осведомился у сэра Дж. Бьюкенена о времени, когда английский крейсер сможет взять низложенного монарха и его семью. Одновременно, при содействии датского министра Сковениуса, было получено обещание немецкого правительства, что никакая подводная лодка не нападет на судно, везущее изгнанников. Сэр Дж. Бьюкенен и все мы ждали с нетерпением ответа из Лондона».

Наконец в середине июня или первых числах июля ответ пришел. По выражению Керенского, Бьюкенен довел его до сведения Терещенко «со слезами на глазах, едва подавляя свое волнение». Текст отказа от убежища Керенский сам не видел, знал его только в пересказе, но утверждает, что он содержал иронический намек на немецкие симпатии царицы.

По предположению Милюкова, Керенский что-то путает: возможно, Терещенко просто пересказывал ему содержание телеграммы от 28 марта, которую так эмоционально, по словам дочери, воспринял посол.

Ллойд Джордж в своих мемуарах подвел итог переговорам следующим образом:

...

Этот отрывок практически текстуально совпадает с оправданиями Бьюкенена:

...

Впоследствии княгиня Ольга Палей, вдова великого князя Павла Александровича, обвиняла во всем посла Бьюкенена, который, дескать, учинил у себя в посольстве революционный штаб и при этом «действовал из чувства личной злобы». «Император его не любил, – пишет мемуаристка, – и становился все более холодным к нему, особенно с тех пор, как английский посол связался с его личными врагами. В последний раз, когда сэр Джордж просил аудиенции, император принял его стоя, не попросив сесть. Бьюкенен поклялся отомстить, и так как он был очень тесно связан с одной великокняжеской четой, то у него одно время была мысль произвести дворцовый переворот». (Великокняжеская чета – великий князь Кирилл Владимирович и его жена Виктория Федоровна, внучка королевы Виктории.)

На это Бьюкенен отвечает, что думские вожди, будущие министры Временного правительства, которых он принимал в посольстве, в большинстве были монархистами, а революцию провоцировали Распутин, Штюрмер, Протопопов и Вырубова. «Моей единственной мыслью, – заявляет он, – было удержание России в войне».

Княгиня Палей обвиняет Бьюкенена и в том, что императору не была доставлена телеграмма Георга V:

...

Этот упрек несправедлив – Бьюкенен не имел доступа к царскосельским пленникам и никоим образом не мог лично передать телеграмму.

* * *

Напрасно британский посол не обратил внимание на слова Керенского о том, что царь и его семья не смогут уехать из страны, «пока не будет окончен разбор взятых у него документов».

«Временное правительство, – говорит Львов, – было обязано, ввиду определенного общественного мнения, тщательно и беспристрастно обследовать поступки бывшего царя и царицы, в которых общественное мнение видело вред национальным интересам страны».

На то же самое обстоятельство указывает Керенский: «Интеллигентно-буржуазные массы и в частности высшее офицерство определенно усматривали во всей внутренней и внешней политике царя, и в особенности в действиях Александры Федоровны и ее кружка, ярко выраженную тенденцию развала страны, имевшего, в конце концов, целью сепаратный мир и содружество с Германией. Временное правительство было обязано обследовать действия царя, Александры Федоровны и ее кружка в этом направлении».

Это и есть настоящая причина ареста. На обвинениях придворной «камарильи» и лично императрицы в государственной измене строилась вся пропаганда либеральной оппозиции, ее требования заменить ставленников «темных сил» ответственным министерством.

В знаменитой речи Милюкова «Глупость или измена», которую он сам называл «штурмовым сигналом революции» не было фактов, уличающих «камарилью» (Александр Солженицын в «Красном колесе» подробно цитирует и анализирует этот демагогический текст), но есть зато удивительное признание: «Когда мы обвиняли Сухомлинова, мы ведь тоже не имели тех данных, которые следствие открыло. Мы имели то, что имеем теперь: инстинктивный голос всей страны и ее субъективную уверенность».

И вот теперь, когда у власти наконец «ответственное министерство», как же не обнаружить факты, не вскрыть заговор венценосных предателей, не подкрепить доказательствами «инстинктивный голос» и «субъективную уверенность»?

Вот для чего были арестованы Николай Александрович и Александра Федоровна Романовы.

Судить царя! Такого в русской истории еще не бывало.

Судили Карла I в Англии, судили Людовика XVI во Франции, но оба процесса были, скорее, судилищами. В России же царей убивали тайно. Параллели с обеими революциями напрашивались сами собой. Но вожди русской революции не желали таких сравнений. Они хотели судить царя честным судом, воздать ему по справедливости.

Отсюда идея предъявить царю и царедворцам обвинения по законам Российской империи. Им, в частности, предполагалось вменить государственную измену по статье 108 Уголовного уложения. Планировались открытые судебные процессы, которые разоблачат перед всем миром преступность царского режима.

Балморал – замок в области Абердиншир, частная резиденция английских королей в Шотландии

Для расследования преступлений высших сановников была учреждена Чрезвычайная следственная комиссия, а в ее составе – специальный отдел с изумительным названием, больше подходящим для какого-нибудь церковно-демонологического учреждения, «Обследование деятельности темных сил». Председатель Чрезвычайной комиссии присяжный поверенный Муравьев был убежден в виновности царя и царицы. Он верил даже слухам о прямом проводе из царскосельского дворца в Берлин, посредством которого Александра Федоровна будто бы выдавала кайзеру Вильгельму военные тайны. Провод искали, но не нашли.

В интересах этого следствия Керенский и ввел режим, затруднявший Николаю и Александре общение не только с внешним миром, но и между собой. Был период, когда им запретили встречаться иначе, как за столом, причем во время этих встреч в присутствии соглядатаев они должны были говорить только по-русски и на «общие темы». У супругов изымались документы, в том числе их частная переписка. Не сумев оградить свою частную жизнь от вторжения (некоторые письма частного характера попали в газеты), бывшая императрица стала жечь бумаги. Керенский, узнавший об этом от прислуги, тотчас учинил обыск в помещениях семьи.

О «материалах», свидетельствующих против царицы, рассказывает товарищ председателя комиссии, бывший прокурор Петербургской судебной палаты С. В. Завадский, в конце концов не выдержавший профанации и подавший в отставку: «В одном газетном листке – из тех, что „республиканские убеждения“ смешивали с „грубой развязностью“ – появился ряд телеграмм за подписью „Алиса“. (Алиса – имя императрицы Александры Федоровны до православного крещения. – В. А.) с зашифрованными местами отправления и назначения, содержанием своим указывающих на измену… Аляповатость подделки бросалась в глаза, но Муравьев так и взвился… Сотрудник упомянутой газеты, молодой человек, ухаживавший за барышней, служившей на телеграфе, посулил ей, в поисках за сенсационным материалом, коробку конфет за что-нибудь из ряда вон выходящее; барышня спустя несколько дней передала ему пачку телеграмм…» На допросе телеграфистка созналась в подлоге, но потом, видимо, под давлением следствия, попыталась отказаться от своих показаний.

Как ни старался Муравьев, с такими свидетелями и уликами доказать царицину измену ему не удалось.

Возглавлявший отдел по обследованию темных сил товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда Владимир Руднев в августе 1917 года подал в отставку ввиду давления, которое оказывал на него Муравьев. В октябре 1919 года в Омске он дал письменные показания следователю Соколову, в которых рассказал, что не только предательства, но ни малейших намеков на германофильство царицы ему обнаружить не удалось. «При проверке же мною слухов об исключительно благожелательном отношении императрицы к раненым военнопленным немцам выяснилось, что отношение ее к раненым немцам было таким же одинаково теплым, как и к раненым русским воинам, причем такое свое отношение к раненым императрица объясняла выполнением лишь завета Спасителя, говорившего, что кто посетит больного, тот посетит его самого», – написал Руднев.

При таких обстоятельствах семью следовало освободить и отпустить за границу. Но ведь это было равносильно признанию, что вожди оппозиции лгали народу. И вот вместо Англии царская семья отправляется в Тобольск…

Керенский в показаниях Соколову так и не смирился с невиновностью царицы: «Я убежден, что Николай II сам лично не стремился к сепаратному миру и ни в чем не проявил наличия у него такого желания… Но я совсем иначе смотрю на этот вопрос относительно Александры Федоровны. Я столь же категорически скажу, что работа следственной комиссии, разрешившей и этот вопрос отрицательно, меня не убедила и не устранила у меня подозрения в отношении ее».

«Никого нельзя судить, – записал 21 мая 1917 года в своем дневнике сотрудник Чрезвычайной комиссии поэт Александр Блок, принимавший участие в допросах царских сановников. – Человек в горе и унижении становится ребенком… Сердце, обливайся слезами жалости ко всему, ко всему, и помни, что никого нельзя судить…»

Через день – новая запись: «Я читал телеграммы царя и царицы – взаимно любящие. За завтраком во дворце комендант Царскосельского дворца рассказывал подробности жизни царской семьи. Я вывел из этого рассказа, простого и интересного, что трагедия еще не началась; она или вовсе не начнется, или будет ужасна, когда они встанут лицом к лицу с разъяренным народом (не скажу – с „большевиками“, потому что это неверное название; это группа, действующая на поверхности, за ней скрывается многое, что еще не проявилось…)»

* * *

Узнав о бессудной казни Николая (о том, что убиты его жена и дети, большевики первоначально не сообщили), Георг V записал в дневнике:

...

Когда жена великого князя Георгия Михайловича Мария Георгиевна (Терещенко тщетно запрашивал для него британскую визу, а сама она с дочерьми поселилась в Англии еще до войны) устроила заупокойную службу по убиенному в православной церкви, Стамфордхэм попытался воспрепятствовать ее посещению королем, ссылаясь на неблагоприятное общественное мнение. Георг, однако, не внял этой рекомендации. Спустя месяц Лондона достигло еще более ужасное известие. «Из России дошли вести, что вполне вероятно, будто Аликс, четыре дочери и маленький мальчик были убиты одновременно с Ники. Это просто ужасно и доказывает, какие изверги эти большевики. Для бедной Аликс это, возможно, и к лучшему, но как подумаешь о ни в чем не повинных детях!..»

«К лучшему»… Ни малейшей собственной вины король не чувствовал.

Тем более ни в чем не винил себя Стамфордхэм. В письме лорду Эшеру, в котором он благодарит его за некролог о покойном императоре, личный секретарь короля лицемерно писал:

...

Эшер ответил с нескрываемым сарказмом:

...

Именно при Георге V Англия первой из западных держав признала легитимной власть большевиков в феврале 1924 года. Христиан Раковский, имея ранг поверенного в делах, не приглашался в Букингемский дворец, и король был избавлен от необходимости встречаться с представителем правительства извергов, погубивших кузена Ники. Когда уровень дипломатических отношений был повышен, и ко двору прибыл для вручения верительных грамот советский посол Григорий Сокольников, Георг сказался больным, и в церемонии участвовал его сын. Но на приеме 27 марта 1930 года королю все же пришлось пожать руку советскому послу, а в 1933 – и наркому иностранных дел Максиму Литвинову, который еще 15 лет назад считался опасным радикалом, а в 1908 был арестован во Франции при попытке разменять в банке деньги, добытые при разбойном нападении на инкассаторов в Тифлисе.

* * *

Георг V умер в январе 1936 года, когда над Европой сгущались тучи новой войны. И лишь полвека спустя открылась тайна его смерти.

В ноябре 1935 королю исполнилось 70 лет. Жизненные силы в нем угасли. Всем, кто его видел вблизи, был ясно, что он не жилец. Восемью годами прежде, в ноябре 1928, он уже побывал одной ногой в могиле.

Тогда король внезапно и очень сильно занемог. К одру болезни в Букингемский дворец был вызван королевский врач Бертран Доусон – лорд Доусон, пожалованный званием пэра за выдающиеся заслуги в здравоохранении. Он сразу понял, что дело плохо. Анализ крови показал стрептококковую инфекцию в легких. Рентгенологи подогнали грузовик со своей аппаратурой к окну спальни, пропустили кабель через окно и впервые в истории сделали рентгеновский снимок в «полевых» условиях пациенту, лежащему в постели.

Королю был поставлен диагноз: септицемия. Это заражение крови гноеродными микроорганизмами, в данном случае стрептококками, которые, размножаясь в крови больного, насыщают ее токсинами, вызывающими массовую гибель эритроцитов, поражение органов кроветворения и выделения. Недуг сопровождается высокой температурой и помутнением сознания. Сегодня эту инфекцию лечат большими дозами антибиотиков и сульфаниламидов, а в то время метод был лишь один – откачать гной. Однако для этого нужно было найти очаг абсцесса, но это и не удавалось – он находился слишком близко к диафрагме.

Правительство готовилось к смене монарха. Члены Тайного совета убедили короля передать им его полномочия. Из Таньганьики с сафари был вызван наследник. Больше всего Доусон боялся, что сердце короля не справится с нагрузкой. И он решился.

Старшая сиделка сестра Блэк вспоминала впоследствии, что Доусон вошел в спальню, когда король находился в коме. Доусон взял шприц и почти без колебаний вонзил иглу в грудную клетку пациента, по какому-то непостижимому наитию точно угадав нужное место и откачав 16 унций гноя. В тот же вечер хирург удалил Георгу, который все еще пребывал без сознания, ребро и сделал дренаж пораженного правого легкого. Вскоре король пошел на поправку.

Так Доусон спас жизнь Георгу.

Но в январе 1936 дело обстояло гораздо хуже. 17 января король слег с острым бронхитом. Его сердце работало с перебоями, он терял сознание и снова приходил в себя. На третьи сутки Доусон понял, что Георг умирает. 20 января стало последним днем его жизни. За ужином с семьей короля, но в его отсутствие, Доусона спросили, каким будет следующий бюллетень о состоянии здоровья монарха. «Полагаю, говорить о деталях уже поздно», – ответил Доусон и написал на подвернувшейся под руку карточке меню: «Жизнь короля мирно близится к завершению». Архиепископ Кентерберийский Космо Ланг причастил умирающего Святых Тайн и прочел над ним молитву. Вскоре после полуночи по радио был передан последний медицинский бюллетень: «В 11 часов 55 минут вечера король мирно скончался».

Лорд Доусон лечил еще двух королей, сыновей Георга Эдуарда VIII и Георга VI, а также иностранных монархов – королеву Норвегии Мод и короля бельгийцев Леопольда III. От Эдуарда VIII он получил титул виконта. Он скончался в марте 1945 года, за два дня до своего 81-летия, от скоротечной пневмонии в своей лондонской квартире. Спустя пять лет историк Фрэнсис Уотсон, собирая материалы для биографии придворного лекаря, наткнулся в его личных бумагах на записи, которые Доусон вел для себя у постели умиравшего короля. Содержание этих заметок настолько поразило Уотсона, что он не решился предать их огласке в жизнеописании Доусона, которое вышло в свет в 1951 году.

Он опубликовал записи лишь в 1986, когда ему самому было уже 76 лет. На вопрос, почему он молчал так долго, Уотсон отвечал, что делал это по настоянию вдовы Доусона.

Из дневника доктора Доусона британцы узнали шокирующую правду: король Георг V умер не своей смертью.

20 января, откушав с королевским семейством, Доусон вернулся в спальню пациента. Король спал, затем впал в кому – «неглубокую», по мнению Доусона. Его последними словами, сказанными в сознании, были «Черт бы вас побрал», обращенные к сестре Блэк, делавшей ему укол. В двенадцатом часу ночи врач записал:

...

Иными словами, Доусон ускорил кончину Георга. Сделав второй укол, он позвал королеву и других членов семьи, чтобы они могли наблюдать последние минуты жизни короля.

Биограф Георга V Кеннет Роуз считает, что поступку Доусона нет оправдания. Он беспощаден к Доусону: «В законе нет такого понятия, как умерщвление из милосердия. А потому Доусон совершил убийство».

Король не страдал от невыносимой боли, зачем же потребовалось вводить ему даже не лошадиную, а слоновью дозу обезболивающих препаратов?

Видимо, предвидя эти доводы, Доусон пишет, что накануне смерти короля принц Уэльский и королева Мария будто бы заявили ему, что не хотели бы, чтобы «жизнь короля была продлена в том случае, если я сочту болезнь смертельной».

Это поразительная фраза. Король умирал естественной смертью, нисколько при этом не мучился, а его жена и сын не хотели продлить его жизнь? Неужели доктор сделал это только для того, чтобы избавить семью от изнурительного ожидания?

Но в записках Доусона есть еще более изумительное признание, а точнее – проговорка. Оказывается, его беспокоило, что сообщение о кончине Георга может опоздать к выходу утренних газет, и оно будет опубликовано менее респектабельными вечерними. Его настолько волновал этот вопрос, что он даже позвонил жене в Лондон и попросил ее связаться с редактором «Таймс» тем, чтобы он придержал печать тиража настолько, насколько это возможно. Редактор, однофамилец врача Джеффри Доусон, пишет в своем дневнике, что номер был готов к печати в 11 вечера. 30 тысяч экземпляров были отпечатаны до предупреждения медика. Зато 300 тысяч вышли во всем блеске траурного величия.

Кеннет Роуз называет все это «гротескным смещением понятий».

В некоторых статьях сказано, что в том же году, но уже после смерти короля, Доусон выступил в Палате лордов против легализации эвтаназии. Авторы статей находят такую позицию парадоксальной. На самом деле никакого парадокса нет: Доусон утверждал, что эвтаназия – это вопрос, решение которого должно быть всецело возложено на «мудрость и совесть» врача, а отнюдь не на закон.

В Соединенном Королевстве эвтаназия по сей день запрещена законом. В 1992 году доктор Найджел Кокс был приговорен к году лишения свободы условно за то, что сделал летальную инъекцию хлорида калия пациентке, которая сама просила его об этом.