3.3. Процессы деградации Нового времени

Человеческое общество с первобытных времен эволюционировало через разные формы коллектива. В племени сообща охотились, вели совместную общинную жизнь, и казалось, что иного пути нет и быть не может, ведь вместе легче выживать. Так продолжалось до тех пор, пока на берегах Средиземного моря ни возник принципиально иной вариант социальной эволюции, основанный на частной собственности. Казалось бы, какая разница пашет ли некто на общественном поле или на только ему принадлежащем участке? Но это привело к появлению нового типа социума, названного позже демократией. Она явила собой парадоксы, понять которые оказалось весьма затруднительно. Например, в условиях коллективного владения землей и общинной жизни логичным был бы процесс укрепления института выборности и общих собраний по выработке решений. Вместо этого, коллективизм почему-то приводил к возникновению деспотии — власти немногих или даже одного лица, к тому же обожествляемого. И коллектив ничего с этой тенденцией поделать не мог. При социализме, вопреки официальной доктрине, вместо народовластия закрепилась власть немногих. Точно так же логично было бы предположить, что противостояние частных интересов (война всех против всех) закончится формированием царской власти. Ведь надо же как-то привести разнородные интересы к общему знаменателю! Однако почему-то именно индивидуальный интерес частных собственников приводил к появлению выборных форм власти. Антилогичность этого была настолько очевидной, что множество светлых умов взялись опровергнуть этот парадокс: коллективизм должен быть демократией, а не наоборот! Последовала цепь экспериментов с одинаковым негативным результатом. «Не получилось в этой стране? Это потому что оказалось много внешних врагов. И во второй стране не получилось? Ну, это потому что там оказалось много внутренних врагов. И в третьей родилась все та же вождистская власть? Ну, это потому, что социальные архитекторы неправильно трактовали наши теоретические разработки. Ведь на бумаге все получилось».

Другие пошли иным путем. Они стали доказывать, что самодержавное правление — это не так уж и плохо. Под отцовской дланью просвещенного правителя народ может процветать, наслаждаясь политическим и идеологическим единством. А демократия есть бездуховная, торгашеская система, противоречащая светлым идеалам добровольного рабства.

С обоснованием этой «теории» ныне в России выходит по нескольку книг ежегодно. Этот тренд вызван одним обстоятельством — опасениями за будущее существование государства и нации. Выход видится в усилении «авторитарного коллективизма»: власти одного (немногих) над всеми через подчинение индивидуальных интересов одной цели — выживания страны. Для этого надо подавить процессы деградации, в том числе, от- части идущие с Запада. Если негатив проникает с либерального Запада — значит, надо противопоставить ему антидемократию, украсив такое предложение идеологическими виньетками, вроде посулов «социальной справедливости» и «духовности», которые якобы воцарятся в антидемократическом государстве. И дело даже не в показательных попытках, предпринятых в Италии при Муссолини и в Германии при Гитлере. (Как сказал один нацист: «В обществе назрело желание отдать власть человеку, который сказал бы: "У нас все получится"».) Там авторитаризм и достигнутое национальное единение и вправду сначала привели к большим успехам, но потом выяснилось, что общество является заложников таких вождей. И они способны ввергнуть народы в катастрофу. Хотя, конечно, передача власти диктатору, способному принять жесткие меры — наиболее простой и «очевидный» ход, который приходит на ум. Однако исторический опыт десятков государств свидетельствует, что, подобно гриппу, заразиться деградацией может любое общество с любым политическим и идеологическим строем; что никакой панацеи от деградации нет, и как лечить такую заразу толком неизвестно, хотя бы потому, что науке мало известно о возникновении и развитии этой социальной болезни и способах ее лечения. Поэтому и демократия, и авторитарная диктатура могут привести к одной гибельной пропасти.

Любое общество, как и подобает сложному живому организму, порождает немалое число проблем. В ряду разного рода негативов особое место занимает проблема суицида социосистемы, когда правящий класс по каким-то причинам берет курс на разрушение своего государства. Такая тенденция обозначилась в эпоху Римской империи, во время правления Тиберия, Калигулы, Нерона и прочих «странных» императоров, своими безумствами разрушавших саму идею благотворности и величия римского государства. Так было во Франции во второй половине XVIII века, когда политика правящей элиты была самоохарактеризована знаменитым афоризмом Людовика XV: «После нас хоть потоп!» Так было в Речи Посполитой в XVII–XVIII вв., когда шляхетская вольница блокировала нормальную деятельность государственной власти, что сделало страну беззащитной перед внешними опасностями. Дважды кончала самоубийством власть в России — в 1917 г. и на рубеже 1980-90-х гг. Государства Николая II и Горбачева погубила не деятельность революционеров, не происки зарубежных разведок. Правящая клика сама взгромоздила себя на эшафот, накинула петлю на шею и только выбить табуретку из-под ног «пригласила» оппозиционные силы, что они с удовольствием и сделали. Без этого подарка шансов у оппозиции победить режим ни в 1917, ни в 1980-х гг. не было. Как нет таких шансов у оппозиции на Кубе, в КНР или в КНДР и в любой другой стране. Оппозиция победит, если это ей позволит сама власть.

Но если разложение верховной власти в Риме явилось результатом разложения общества, то гибель государственного строя в феодальных Франции и России стали следствием «византизма» — падения эффективности господствующей касты. Своей недальновидной политикой она своими руками рушила основы существования государства, хотя народ был энергетически силен. Во Франции это показали завоевательные походы Наполеона, в России — военные и индустриальные успехи большевиков. В СССР процесс разложения правящей элиты (партноменклатуры) начался при Брежневе и был завершен командой Горбачева. Зачем одни дискредитировали политическую систему (достаточно вспомнить еле двигающего, больного Брежнева, упорно не желающего расставаться со своим постом), активно способствовали процветанию теневой экономики, не желая идти на «хозрасчетные» реформы, а затем добровольно выпустили на авансцену сепаратистов и других разрушителей государства? Судя по мемуарам партийных и государственных деятелей 1970-80-х гг. парт- и госчиновники так и не поняли, что собственно произошло. Подавляющая часть размышлений постфактум сводима к тезису: «Если бы меня послушали…». При этом мемуаристы никаких глубоких мыслей по поводу состояния дел в стране и в правящем слое не продемонстрировали. Так что крах был, хотя и вызван субъективными причинами (крайне неудачным управлением верхов), но объективно закономерен. Отсюда вопрос: при каких условиях возникает механизм самоуничтожения, подкрепляемый самогипнозом? При каких условиях правящая элита, не желая этого, становится носителем ликвидации своей системы?

Упрощенно многообразные ситуации можно свести к следующим типам потери власти. Во-первых, когда система исчерпала свои возможности и становится ясно, что дальше так жить нельзя. (У Ленина данный социологический закон звучал в следующем виде: «когда низы не хотят жить по старому, а верхи не могут управлять по старому»). Во-вторых, когда правящая элита теряет волю к правлению и отдает ее новым «пассионарным» силам. Так была сдана власть царем и династией в феврале 1917 года и КПСС в 1989-91 гг.

«Византизм» обюрократившейся власти выразился в том, что и царизм в начале XX века, и номенклатурная КПСС на исходе того же столетия утеряли перспективу и смысл дальнейшего существования имеющейся системы власти. Прежняя объединяющая общество Идея была дискредитирована и стала выглядеть непродуктивной и потому безнадежно устарелой даже в глазах правящей элиты, отсюда паралич способности удержать власть, хотя в прежние годы побороть ее ни у кого не хватало сил. Но если царизм только тормозил накопленные силы подданных, то разложение власти, олицетворяемой Политбюро ЦК КПСС, перекинулось на народ. После коллективизации и массовой гибели умеющих по-настоящему вести хозяйство крестьян, дегенеративные процессы в сельском хозяйстве, характерные для крепостничества, возобновились с еще большей силой. Три напасти обрушились на деревню: падение интереса к напряженному труду, алкоголизация и уход активной части селян в город. Затем эрозия трудовой этики распространилась и в городе. «Реформы» 1980-90-х гг., сопровождаемые уничтожением производительных сил страны, вывозом инвестиционных капиталов за границу, потерей интереса к науке и инновациям, ускорили процессы социальной деградации. Прежнее многолетнее сокращение рождаемости в стране, начиная с 1992 г. перешло в следующую фазу — устойчивую депопуляцию населения — явный признак) разрушения этноэнергетики.

На негативную ситуацию с энергетическим воспроизводством указывает и пассивное поведение русских в бывших советских республиках. Например, современная Украина — во многом заслуга усилий русских. Ее территорию Россия освободила в войнах с Польшей и Турцией. Русские в тяжелой и долгой борьбе отвоевали степи Причерноморья, после чего построили там множество городов, в том числе такие крупные как Донецк, Одесса, Николаев, Херсон, Севастополь, Симферополь. Создали мощную промышленность. Большевики наделили Украину правами союзной республики и включили в ее состав Новороссию и Донбасс. После 1991 г. власть в Украине захватили националисты, в том числе из Галиции, присоединенной к Украине в 1939 г. усилиями Москвы и Красной Армии. Однако они отказали русским в праве на государственный язык, а значит, в праве быть государствообразующим народом Украинской республики. И эта позиция не встретила серьезного сопротивления русского населения (за исключением населения Крыма), хотя около половины ВВП создается в «русских» областях, согласившись с ролью «прочего» национального населения. Лишь русское население Молдовы, республики также созданной усилиями Кремля и трудами приехавших русских, выступило против статуса «прочего» населения и посмело создать отдельную — Приднестровскую — республику. В остальных государствах поведение русских можно охарактеризовать двумя словами — этническое безволие.

Эти строки были написаны до «революции» на Украине. Воссоединение Крыма с Россией породило надежды на возрождение «национального духа». Перед Россией стоят чрезвычайно сложные задачи — не только найти историческую перспективу для государства, но и восстановить этноэнергетику нации. Примеров решения задачи такой сложности в мировой истории немного. Обычно одновременная деградация власти и общества приводила к тому, что этнос прозябал в жалком состоянии на протяжении веков (Индия, Китай, Египет), либо растворялся среди пришельцев (шумеры, вавилоняне, ассирийцы, греки, римляне, византийцы). Поэтому решение данной проблемы требует мобилизации всех здоровых сил общества и больших материальных вложений, прежде всего в восстановлении демографической ситуации. Но деграданты настаивают отказаться от «лишних» расходов, а демографию улучшать путем массового переселения южных этносов. И эта позиция, хотя официально не приветствуется, но претворяется на деле.

Не лучше складывается положение с этноэнергетикой у народов Западной Европы. Они также теряют былую энергетическую мощь. Примерно к 2030-35 гг. у Западной Европы есть реальная перспектива превратиться в «Косово». Тогда поток капиталов и беженцев может устремиться в Восточную Европу, и квартиры в Варшаве, Вильнюсе, Риге и Таллинне станут дороже, чем во «фронтовых» Лондоне, Брюсселе, Берлине и будущем Бейруте — Париже. Сейчас такой вариант еще выглядит фантастическим (как и предположение, что Польша может превратиться в минилидера ЕЭС, потому что туда перетекут огромные капиталы и переедут на постоянное место жительство сотни тысяч богатых граждан из раздираемых этнорелигиозными конфликтами западноевропейских государств), но время бежит быстро, обгоняя иные прогнозы. Процессы деструкции в государствах Западной Европы набирают темп. Об этом свидетельствуют нарастание напряженности в этносистемах целого ряда с виду вполне благополучных государств — рост сепаратистских настроений в Шотландии (Великобритания), Каталонии (Испания), на Севере Италии. В 2007 г. Бельгия оказалась на грани раскола на фламандскую и франкоязычную части, хотя еще несколько лет назад такой вариант представлялся бы сугубо гипотетическим и малореальным.

Демократия — это политическая система, в которой интересы власти и общества совпадают в наибольшей степени, что становится мощным ускорителем развития социума. Однако со временем сцепка «власть- общество» начинает оборачиваться иной, отрицательной, стороной. Власть оказывается не в состоянии противодействовать нарастанию потребительских аппетитов в насыщаемом материальными благами обществе, и гедонизм становится ведущим культурно-идеологическим вектором в жизнедеятельности либерально-демократического сообщества. Западная Европа и США успешно (если можно так выразиться) следуют по «римскому» варианту деградации. Наступило время развлекателей. Талантливые ученые, конструкторы зарабатывают все меньше по сравнению с тем, что получают медийно известные актеры, музыканты и футболисты. Все Нобелевские лауреаты совокупно имеют доход меньший, чем одна звезда Голливуда.

Чтобы расширить поле свобод современное общество стало бороться с патриархальными ценностями. Они и вправду сковывают свободу личности. Борьба увенчалась успехом. Женщины эмансипировались, занялись карьерой. Но, одновременно, выяснилось, что женщины-эмансипэ не хотят рожать, а раскованные мужчины заботиться о потомстве (уклонение мужчин от алиментов стало своеобразным видом спорта). Оказалось, что либерализованный, высокообразованный, с полностью разрушенными патриархальными принципами этнос обречен на демографическое угасание. Кроме того, складываются формы жизнедеятельности, которые не только благоприятствуют такой тенденции, но и защищают и оберегают ее всеми возможными способами: идеологическими, культурными, политическими, юридическими. История наступления гомосексуализма — тому доказательство. Фактически же можно говорить о возникновении в обществе антисистемы, итогом которой может стать аннигиляция государства и самого социума.

Древних греков и римлян искус гедонизма развратил и затем погубил. История ставит тот же эксперимент во второй раз. Западная цивилизация продолжает хорошо развиваться технически, но с победой гедонистической культуры обозначились пределы ее биологических и национальноэнергетических возможностей. Народы развитых стран стареют, процесс депопуляции грозит стать необратимым. Население все большего числа богатых государств восполняется за счет притока иммигрантов из «третьего мира», имеющих иную ментальность и, в итоге, иной вектор эволюции. Параллельно формируются два «пылесоса»: Юг, который в силу низких издержек высасывает материальное производство из развитых государств, и Север, всасывающий излишки населения «третьего мира». Эти два потока антагонистичны друг другу, и ни к чему хорошему их взаимная работа не приведет. Правда, Западную Европу как цивилизацию хоронили не единожды, и каждый раз она выкарабкивалась из кризиса. Причины этого спасения чаще всего не осознаются, а они состоят в том, что из очередного кризиса Западная Европа выбиралась за счет раскрутки нового витка экспансионизма, причем, как правило, нового типа (эволюция шла от колониального к промышленному, от него — к научно-техническому типу экспансии). Экспансионизм же без этноэнергетического подъема успешным не бывает. Ныне Западная Европа вступила в очередной цикл цивилизационного кризиса, но на этот раз он может оказаться самым глубоким и драматичным, ибо, в отличие от прежних времен, связан с проблемой существенного снижения этноэнергетики и экспансионистского потенциала без видимых перспектив его подъема. Зато правительства и либеральное сообщество разогрели экспансионистскую составляющую энергетики народов Африки и Азии, проложив дорогу массовой миграции в Европу. Пассивные некогда этносы пришли в движение. И какой плотиной остановить теперь миллиардную массу — непонятно. Во всяком случае, античной цивилизации это не удалось, и римляне, греки, ромеи растворились в волнах пришельцев.

В США этноэнергетика пока что находится в приемлемом состоянии, но и там полным ходом идут подспудные процессы эрозии. «Римская» болезнь также набирает обороты. Но Западная Европа и Северная Америка попали в ловушку «мультикультурности». Массовая эмиграция с Юга принесла с собой такое явление как возрождение традиционного (доиндустриального) общества. Возник слоеный пирог между современной нацией и этносами со средневековыми (шариат) и родо-племенными традициями. Атомизированному гражданскому обществу с повышенной толерантностью противостоит ныне крепнущее отнюдь не толерантное и чуждое мультикулыурности политэтническое сообщество. Такое уже было на заре формирования демократического социума (XVIII–XIX вв). Тогда традиционное общество удалось «переварить», переплавить в общество гражданское, а многочисленные народности Европы — в нации. Но то было время повышенной энергетики (пассионарности) с высокой рождаемостью и без лишних сантиментов по поводу мультикультурности. Ныне все кардинально изменилось. На землю Европы и Северной Америки пришли новые, в потенции — будущие, хозяева, готовые со временем рассматривать нынешних аборигенов как «индейцев». Они создают свои политические организации, готовят кадры «революционеров», разрабатывают идеологию, обосновывающую будущий переворот. Пока их относительно мало, потому идет процесс накопления сил, чтобы в последующем бросить вызов старой системе властвования. И что в такой ситуации делать? Как избежать опасности ксенофобии, как тушить угольки возможной гражданской (этно-религиозной) войны? Опыт Югославии и Кавказа (северного и южного) показал, что горючий материал копится долго, а вспыхивает быстро и кроваво сильно.

На этом проблемы деструктивного характера не исчерпываются. Существует много дефиниций политики, среди прочих внутреннюю политику можно определить как искусство принятия и осуществления непопулярных решений во имя долгосрочных интересов общества. Но политики вынуждены предпринимать много популистских шагов, которые позволяют удержаться им во власти. Современное демократическое государство вынуждено, не считаясь с экономической эффективностью, расходовать на социальные нужды все больше средств. В итоге, дефицит госбюджета повсеместно становится не только хроническим, но и инструментом, искажающим состояние национального хозяйства. Сформировалась «финансистская» экономика, которая во все больших масштабах функционирует как экономика задолжности. Рецепт наращивания финансовой «мощи» прост, как открытый Остапом Бендером способ выгонки самогона из табуретки. Берутся материальные ценности, имеющие реальную рыночную стоимость, и под них выпускаются «секьюретиз» — ценные бумаги. Сначала первичные, в виде акций, закладных, облигаций, обеспеченных реальными активами. Затем запускаются вторичные ценные бумаги, обеспеченные первичными выпусками. Под них выпускаются третичные, обеспеченные доверием ценных бумаг первичного и вторичного выпусков. Для их технического оборота и поддержания ликвидности создана сеть бирж, инвестиционных банков, трастовых фондов. Образуется финансовая пирамида, чья устойчивость зависит от доверия держателей «инструментов рынка». В 2007 г. в США разразился так называемый «ипотечный кризис», который подобно биржевому краху 1929 г., был вызван «разводнением» ценных бумаг, то есть выпуском огромного количества вторичных и третичных суррогатных псевдоденежных обязательств, продаваемых на международных рынках. Таким образом, зарубежные клиенты (включая Россию) профинансировали операции американских банков, в том числе жилищную программу США. Такая экономическая практика есть движение к типично «римской модели» жизнедеятельности — паразитировании на чужих ресурсах во имя поддержания любой ценой высокого уровня жизни своего общества.

Надувание «мыльных пузырей» накладывается на наращивание доходов населения вне зависимости от экономической эффективности национального производства. Это удорожает стоимость товаров и ведет к свертыванию реального сектора производства, как неконкурентоспособного. Раньше такие проблемы решались за счет перехода к разного рода инновациям — от новых производств до внедрения ресурсосберегающих технологий. Однако существует и другой способ снижения издержек в цепи «производство-сбыт» — это ликвидировать одно из этих звеньев. Звено «сбыт» уменьшить, а тем более упразднить невозможно. Остается звено «производство». Вот его сократить и даже ликвидировать можно, перенеся заводы в страны с низкими издержками. Так возникает неприятная коллизия: чем выше параметры общества потребления, тем сложнее совмещать его с производством. Более полувека автомобилестроение было гордостью и визитной карточкой Соединенных Штатов. Теперь это в прошлом. За последние двадцать лет производство машин в США уменьшилось с 11 млн до 6 млн штук в год. Да и то в число 6 миллионов входит немалая доля иностранных производителей, построивших свои сборочные предприятия. Зримым свидетельством идущего процесса стал город Детройт, некогда процветающая автомобильная столица Америки. Ныне в некогда двухмиллионном городе живет всего 60 тысяч человек! Так что нет необходимости читать описания историков про опустевшие города античности, достаточно посмотреть фотографии современного города-призрака.

Сокращение производства происходит не потому, что падает спрос в стране. «Структурная перестройка» вызвана чрезмерными издержками в оплате труда всех звеньев — от уборщицы до президента компании, потому автомобили стало выгоднее собирать в других странах. Богатство общества из блага превращается в свою противоположность — в тормоз дальнейшего развития страны. К тому же в таком обществе появляется масса «непрестижных» профессий — на рабочие места не идут даже за хорошую плату. Это означает появление двух взаимоисключающих тенденций. Первая: чтобы создать общество высокого потребления, необходима экспансионистская экономика. Вторая: созданное общество потребления «остужает» экономику до состояния «пассивной». Импорт становится не просто выгоднее собственного производства, он превращается в условие сохранения общества потребления. Именно такой путь проделало первое в истории общество потребления — древнеримское, постепенно свернувшее свое производство и севшее на «импортную иглу». Ныне по такому же пути двигаются Соединенные Штаты, Западная Европа и Россия.

В 2000-е годы США сделали крупный шаг по пути деградации — солидная доля производств была перенесены в Китай, и оттуда уже значительно подешевевшие товары стали ввозиться в Америку. Безработица стала рассасываться за счет раздувания сферы услуг, в том числе связанной со спекулятивными методами обогащения. В 2008 г. этот сегмент де- градантной экономики, к счастью для Америки, обрушился. Целая группа инвестбанков, занимавшихся на деле не инвестициями, а постройкой спекулятивной финансовой пирамиды, обанкротилась. Причем выяснилась масса неприглядных деталей «быта» этой группы бизнесменов: они обогащались за счет вкладчиков, пренебрегая интересами акционеров. Со- лидные рейтинговые агентства за солидные вознаграждения присваивали рискованным бумагам инвестбанков показатели исключительной надежности, подставляя своих клиентов. Честность, деловая порядочность оказалась невыгодной. Естественно, этот процесс не прошел незамеченным и пошли разговоры про «закат Америки». Следует заметить, что «закат» США предрекали уже не однократно, но каждый раз правящий класс страны находил способы оздоровить общество. Та же задача стоит и сегодня. Во время президентства Ф. Рузвельта и Р. Рейгана государство выполнило подобную задачу, сможет ли правящая элита сделать это на современном этапе? Свершить сей подвиг на этот раз будет труднее. Гедонизм во времена Рузвельта не набрал обороты, поэтому не было ни кризиса семьи, ни спада рождаемости, ни проблемы наркомании, сохранялся контроль над иммиграцией, в стране доминировали один тип культуры и ментальности. Ныне же, помимо чисто экономических, силу набрали тенденции кризиса этноэнергетики. Для США это сугубо новая проблема. Положение пока спасает то, что полностью отсутствовало в Древнем Риме — научно-технический прогресс, инновационный сектор экономики. Создать «производство знаний» не под силу подавляющему большинству государств мира. Дешевая рабочая сила, к счастью, на постиндустриальном этапе эволюции экономики перестает быть определяющим фактором конкурентоспособности. Десять рабочих, готовых трудиться за небольшие деньги по десять часов в день, все равно не заменят одного научного работника. Но в развитых странах «производством знания» занимается небольшой процент населения, а традиционные отрасли в условиях режима свободной торговли обречены на стагнацию. Недаром в статистике таких государств цифры реального сектора отходят на второй план и заменяются показателями ВВП (валовой внутренний продукт). Такое исчисление удобно тем, что многократная прокрутка продаваемых, в том числе импортных, товаров зачисляется в экономический рост. За цифрами вала, как в свое время в советской системе, все труднее разглядеть реальное состояние дел. Такие экономические процессы негативно сказываются на социальной жизни.

Зрелая демократия в Древней Греции и Риме под давлением деструкции эволюционировала не на более качественную ступень развития, а вернулась к монархии и традиционному социуму, как более устойчивому укладу. Это приостановило деградацию, хотя и не надолго. Кризис демократии уже неоднократно возникал в развитых государствах, но пока что успешно преодолевался, в частности, были разгромлены милитаристские режимы в Германии и Италии, чьи правители попытались решить проблемы своих стран за счет войны за «жизненное пространство». Попыткой выйти на принципиально иной уровень был социализм с мечтой построения коммунизма. Однако классическая демократия оказалась конкурентоспособнее.

В конце XX века обозначился очередной кризисный цикл демократии. Он связан с обозначившимся «перенапряжением» потребительского общества. В частности, если тенденция выноса производства из развитых государств продолжится, то это приведет к разрушению источников доходов населения. Каким образом тогда поддерживать высокий уровень благосостояния общества потребления? Один из способов смягчения данной проблемы практикуется с античных времен путем создание «второй экономики» за рубежом и финансирования социальных программ за счет доходов из внешних источников. Но в таком случае возникает другая опасность — нарастание социального паразитизма. Люди в обществе потребления будут работать все меньше, а потреблять все больше. А «экономика услуг» превратится в отстойник для легального ничегонеделания (пример — изнывающие от скуки охранники в магазинах). Это и есть вариант позднеримского общества с легко предсказуемым финалом.

Такая «диалектика» — с одной стороны, создание «общества услуг» — хорошо, с другой стороны, потеря материального производства — плохо, заводит экономическую теорию и политическую практику в тупик, а критикам общества потребления позволяет предрекать его исторический крах. Если такой социум растеряет свой энергетический потенциал, то он, безусловно, повторит судьбу античной демократии. Установление авторитарных режимов ради спасения расползающегося, атомизирующегося общества станет неизбежным. Но как они будут решать проблему спасения государства? Возможен вариант, что с помощью войн, в том числе гражданских, в ходе которых будет истребляться разложившаяся часть элиты и обслуживающая ее клиентура. Они также позволят понизить уровень благосостояния населения до размеров наличных ресурсов и реальных доходов. То есть нынешняя экономическая экспансия может поменяться на военно-политическую, в том числе направленную внутрь страны. Поэтому на вопрос: «Неужели в современной, либеральной, правовой Западной Европе возможно сползание к авторитарным режимам и гражданской войне?» — ответ таков: «При сохранении деградационных тенденций такое не только возможно, но и неизбежно, дело лишь в сроках — через 15 или 30 лет».

В обществе потребления после завершения этапа высокоразвитой демократии и сползания его в тотальный либерализм наступает «не конец истории», как предрекали оптимисты, а конец самой демократии с возвращением к традиционному типу социума, в качестве единственной спасительной меры. Ход такого сценария будет зависеть от того, с какой скоростью будет формироваться разложенческая антисистема.

Хотя Россия уже не относится к развитым государствам, а тем более к зрелым демократиям (и из-за набравших скорость деградационных про- цессов, таковой уже не будет), она «успешно» импортировала ряд проблем подобного рода, но придав им свою специфику. Все ныне развитые государства начинали с создания сильной экономики, а потом уже естественным путем рождалось «общество потребления». В России поступили наоборот: в период колоссального экономического спада 1990-х гг. началось формирование зрелых механизмов потребительства, и только теперь ставится задача создания экономики соответствующей высоким стандартам общества потребления. Нигде в мире такая задача не решалась, так что стране предстоит реализовывать очередной «самобытный» эксперимент. Он осложняется тем обстоятельством, что «общество потребления» объективно препятствует качественному развитию национальной экономики. В ней за счет роста доходов, оторванных от производительности труда, необоснованно удорожаются товары и услуги, что губительно сказывается на экспорте товаров с высокой добавленной стоимостью, зато стимулируется замещающий местное производство импорт. Кроме того, в таком социуме неизбежно растет число лиц, которые не только не являются частью национального энерговоспроизводства, но наоборот, понижают его уровень. Гумилев эту группу называл субпассионарии, мы — деградантами. Но как бы их ни называть, они — творцы антисистемы.

Для деграданта потребление всегда стоит на первом месте, далеко оттесняя производство. Такой крен возникает, когда в обществе гедонизм выходит из тени и становится характерным не для отдельных узких групп — «бомонда», «золотой молодежи» и пр., а для широких слоев общества. А тут еще подоспела теория «постиндустриального общества», где первенство отдается «услугам», а реальный сектор отодвигается на периферию.

У евроатлантического сообщества возникла угроза потерять историческую инициативу. 500 лет мир был «европоцентричным», то есть основные цивилизационные достижения поступали оттуда. Они же определяли динамику истории. В XXI веке ситуация может кардинально измениться. Сил начинает не хватать. США еще могут послать войска за тысячи километров, но не в состоянии перекрыть поток нелегальной иммиграции на мексиканской границе.

Чем больше развитые государства втягивают другие страны и народы в мировое развитие (то, что называется процессом глобализации), тем неустойчивее становится миропорядок. До второй половины XX века Африка за исключением Египта (да и то в очень скромных размерах) никогда не участвовала в мировой политике. До плавания Колумба никто в остальном мире не слышал об американских государствах, и они себя за пределами своих регионов ничем не проявляли. До прибытия кораблей европейцев в Японию и Китай с требованием открыть порты для торговли, эти страны и не помышляли об участии в делах мира. Индийские княжества «мирно» конфликтовали между собой, не интересуясь внешним миром, пока англичане ни объединили Индию в единое государство. По мере расширения своего влияния европейские державы расширяли и пространство своих военных конфликтов. Семилетняя война 1756–1763 годов фактически стала первой мировой войной, ибо военные действия между ее участниками велись в Индии и Северной Америке. И так пока большая часть планеты ни была втянута в разборки между тремя-четырьмя европейскими державами. Если процессы деградации в Западной Европе и России остановить не удастся, то, судя по практике древних Рима, Греции, Византии, цивилизационный откат неизбежен. Новые хозяева Европы, пришедшие из Африки и Ближнего Востока, вряд ли сумеют перенять в полном объеме технологические и культурные достижения европейцев. Это значит где-то со второй половины XXI века мир из европоцентричным станет азияцентричным, где доминировать будут былые политические «окраины» и колонии европейских держав (Китай, Япония, Индия), подобно тому, как взлетела бывшая периферия античного мира Англия и Франция (Галлия) или бывшая колония Англии в Северной Америке. Тогда надежды на дальнейший прогресс окажутся связаны с новыми центрами силы. Либо старые лидеры должны приложить колоссальные усилия, чтобы остановить свое скольжение в пучину деградации.