КИР БУЛЫЧЕВ (ИГОРЬ ВСЕВОЛОДОВИЧ МОЖЕЙКО)

КИР БУЛЫЧЕВ

(ИГОРЬ ВСЕВОЛОДОВИЧ МОЖЕЙКО)

«Автор, известный также как Игорь Всеволодович Можейко, родился в Москве, в Банковском переулке возле Чистых прудов, 18 октября 1934 года в семье пролетариев – слесаря Всеволода Николаевича Можейко и работницы фабрики Хаммера Марии Михайловны Булычевой – вспоминал Кир Булычев („Как стать фантастом, 2003). – Первые книги, которые я прочел, заключали в себе фантастический элемент. Это я сегодня знаю, что они фантастические. Тогда и не подозревал. „Доктор Айболит“ – фантастический триллер, „Домино“ Сетон-Томпсона – фэнтези из жизни животных. В библиотеке мама брала потрепанные тома Луи Буссенара, Жаколио и даже Бенуа. В двенадцать лет я прочел „Атлантиду“ Бенуа, и она вышибла из моего сознания первого и доступного кумира – Александра Беляева. А вскоре мне попались две книжки другого Беляева, Сергея. „Десятая планета“ и, главное, „Приключения Сэмюэля Пингля“. Тут-то я понял, насколько Сергей Беляев был выше классом, чем наш любимый авторитет Александр…“

После окончания Института иностранных языков работал в Бирме.

По возвращении – занимался научной работой в Институте востоковедения АН СССР, входил в Комиссию при Президенте России по государственным наградам. О начале литературного пути рассказывал с улыбкой. «Однажды Леня (друг Игоря Можейко, – Г. П.) отыскал рассказ писателя Артура Кларка «Пацифист» – о роботе, который не хотел участвовать в гонке вооружений. Этого писателя мы с Леней не знали, но рассказ смело перевели, будучи уверены, что, в отличие от Кэрролла (а делали они и такую попытку, – Г. П.), он наш современник, а американской или английской фантастики тогда еще не переводили. Рассказ мы отнесли в «Знание – сила» и там его напечатали. Через полтора года, когда я летел в Бирму, самолет приземлился в Пекине. Мы ждали пересадки на Кунь-минь. На столике лежали китайские журналы, я принялся листать один из них и увидел вдруг иллюстрации из «Знание – сила». Я спросил кого-то из китайцев, кто знал русский, что иллюстрируют эти картинки. И тот сказал, что это перевод с русского, фантастический рассказ «Пацифист», который написали Игорь Можейко и Леонид Седов. Так я формально стал писателем-фантастом».

Впрочем, к писателям Игорь Всеволодович тогда относился иронично.

Многое изменила история с его первым романом. В 1967 году он решил написать фантастический роман. Даже договорился с Детгизом, а Олег Соколов, редактор литературного приложения к журналу «Вокруг света», посоветовал ему поехать в Ригу и дал адрес писателя Владимира Михайлова. «Что за наваждение нахлынуло на меня, до сих пор не понимаю, – вспоминал Игорь Всеволодович. – Как я мог заявиться в чужом городе к незнакомому человеку? Сам этого никогда не делаю и не люблю, когда так поступают со мной. Но вот я сошел с поезда, позвонил Михайлову. Его не было дома, а его жена вежливо предложила мне зайти к ним и подождать. С чемоданом и пишущей машинкой я ворвался в квартиру Михайлова и застрял на несколько часов, потому что хозяин занимался собственными делами, не подозревая, какой сюрприз его ожидает. Когда он увидел меня, вполне обжившегося в его квартире, то в первый момент, к моему стыду, не смог скрыть некоторого раздражения – день выдался нелегким, и Михайлов выглядел усталым. Но понемногу он обмяк, подобрел, а так как человек он весьма доброжелательный, то через час мы стали приятелями, каковыми и остались на всю жизнь. У Володи Михайлова я увидел полку, где стояли не только журналы с его повестями и рассказами, но и самые настоящие книжки, на которых было написано имя автора. А сам автор, невысокий, быстрый в движениях, черноволосый, стоял рядом со мной, курил трубку и вел себя как равный.

Володя оставил меня ночевать, а на следующий день повез на взморье искать жилье. Почему-то Дом творчества для меня был закрыт – то ли из-за моего социального положения, то ли еще по какой причине. Мы сняли комнату в домике рядом с писательским, у уборщицы, милой латышской женщины с двумя сыновьями. Месяц я прожил в ее доме, текла вялая, мокрая прибалтийская зима, в маленьком кафе у шоссе дешево (не сезон) угощали взбитыми сливками, миногами и настоящим кофе. Снег сыпал ночью, а утром таял везде, кроме газонов. Я сидел перед окном, плюхи мокрого снега срывались с сосновых ветвей, и те облегченно выпрямлялись. Я написал роман «Последняя война», который сложился несколькими месяцами раньше, когда я плыл на «Сегеже» из Мурманска в Хатангу. Даже космический корабль в романе именовался «Сегежем», да и некоторые члены экипажа носили имена моряков сухогруза…»

Перечислять книги, изданные Киром Булычевым, нет смысла, – их слишком много. Проще взять библиографический справочник «Кир Булычев в XX веке», изданный в 2002 году в Челябинске «Любительской ассоциацией библиографов и исследователей творчества Кира Булычева», и не торопясь полистать его, любуясь множеством отображенных там обложек.

Где я познакомился с Игорем Всеволодовичем, просто не помню.

В прошлом веке. В Свердловске. Может, в Москве. Может, в толпе фэнов.

Вокруг Кира Булычева всегда теснились люди. Тысячи странных вопросов, – и в ответ улыбка, о которой рассказать трудно. Свет… Но свет, за которым всегда угадывалась веселая ирония… Ни в коем случае не к собеседнику, нет, – к себе, это вернее. Как будто ироничностью своей писатель и человек Кир Булычев пытался снять некую неуместность торжественности такого общения… Писатель? Ну да. Но слово-то уж какое, улыбался он. И утверждал все с той же улыбкой, что в советскую литературу пробиться можно, если только не писать так, как пишут все остальные советские поэты и прозаики. Что он, собственно, подразумевал под этим, я понял позже, прочтя в книге «Как стать фантастом» такие слова:

«Историю России, а уж тем более недолгую историю Советской России, отменили и заменили „Кратким курсом“. Мы стали учить в школе фантастическую историю человечества. В ней, к примеру, председатель Реввоенсовета Республики и победитель белогвардейцев Троцкий являлся предателем Родины, за убийство которого было присвоено звание Героя Советского Союза. В советской исторической литературе отсутствуют даже законы логики и намеки на здравый смысл. Уже на закате коммунистической империи была издана „Энциклопедия Гражданской войны и интервенции“. В ней нет статьи „Троцкий“, потому что он вел себя так отвратительно, что его и близко к революции не подпускали, но там отмечены статьями Шкуро, Краснов, Корнилов и так далее. Зато есть большая статья „Троцкизм“. Очевидно, это мерзкое течение в политике произошло от другого Троцкого, который всю войну прятался в Цюрихе…»

Историк, он понимал, о чем говорит.

«Сталину понравился чем-то похожий на него (а внешне – на Гитлера) провинциальный агроном Трофим Лысенко, из породы фантастов, решивших подчинить природу нашей Коммунистической партии. Таких в то время было немало, наиболее знаменита была Лепешинская, старая большевичка, подруга Ленина, которая доказывала, что жизнь может зарождаться в пробирке из неорганического вещества, как якобы полагал ее друг Ленин. Бабуся была сумасшедшей, что не мешало ей получать Сталинские премии и академические звания. Алхимики Средневековья ей низко кланялись, но ни один из фантастов с ней не сравнялся. Лысенко, в частности, изобрел внутривидовую дружбу и взаимопомощь как биологический закон и вневидовую борьбу как другой закон. Так что, коммунисты и колосья пшеницы должны друг другу помогать, но бороться с ячменем и рожью, которая, по законам Лысенко, могла превращаться в пшеницу по воле партии. Но главным в лысенковских теориях была, разумеется, борьба с империализмом, который в биологии принял форму вейсманизма-морганизма. Другими словами – долой генетику!»

В книжке стихов «Что наша жизнь» (1992), есть такой, очень характерный для Кира Булычева стишок:

Я пришел к тебе с пакетом,

Рассказать, что Солнце село.

Что Луна и все планеты

Взяты по тому же делу.

Эту книжку (нумерованный экземпляр № 13), он надписал мне: «Дорогой, далекий сибирский друг. Я специально ждал, пока дело дойдет до тринадцатого номера – таковы они, москали! Будешь читать, Лиде не показывай. Из-за этого стишка директорша типографии сняла выходные данные».

Конечно, страница 13 была открыта первой:

Думаю, исторически это справедливо.

Улыбка никогда не покидала Игоря Всеволодовича.

«В ней я представил, – писал он о своей повести „Осечка-67“, – что в Питере решено провести юбилейно-показательный штурм Зимнего дворца и показать революцию для радио, телевидения, иностранных гостей и всех трудящихся.

Штурмовать Зимний дворец должны были дружинники, милиционеры и передовики производства. А кто будет защищать? Решено было собрать женский батальон из экскурсоводов и младших научных сотрудников Эрмитажа, а на роль юнкеров назначили младших научных сотрудников мужского пола.

Когда об этом становится известно, сотрудники собирают комсомольское собрание и на нем, как честные советские граждане, постановляют: «Ввиду того, что в штурме дворца примут участие пьяные элементы и даже хулиганы, бесценным коллекциям, народному достоянию грозит страшная участь».

И тогда делегация из Эрмитажа мчится в Обком, но Обком конечно же клеймит комсомольцев за пораженческие настроения и даже клевету на советских трудящихся.

А комсомольцам ничего не остается, как, вернувшись в музей, сообщить о позиции ленинградских бонз своим товарищам и постановить: «Зимний дворец не отдавать! Сокровища сохранить!»

А дальше начинается наш обычный бардак.

Крейсер «Аврора» садится на мель, и вместо Зимнего снаряд попадает в Смольный.

Ленина (актера, загримированного под вождя) арестовывают на улице дружинники, изображающие пост Красной гвардии, приняв вождя за шпиона Временного правительства.

Комсомольцы отбивают несколько штурмов, и в конце концов актер, играющий Керенского, берет власть в стране, а Политбюро во главе с Брежневым после тщетной попытки забросать Ленинград атомными бомбами уходит в отставку…»

«Давай встретимся, – непременно говорил Игорь, когда я появлялся в Москве и звонил ему. – Давай я поведу тебя в новое издательство! – Это уже по конкретному поводу. – Заключишь договор, получишь аванс!»

Редкостнейшая черта для писателя: не считать все издательства мира только своей делянкой. К сожалению, многие, начиная с переустройства мира, заканчивают благоустройством только своих личных шести соток.

Игорь хватал меня за руку и весело тащил в какое-то странное здание в центре Москвы. Мы поднимались на третий этаж и оказывались в сумеречном царстве аквариумов. Вместо редакторов на нас молчаливо зевали толстые рыбы. «Смотри, Гена, – благожелательно говорил Игорь, и в его мягком голосе недоверие к чудесам мешалось с какой-то совершенно невероятной надеждой. – Сейчас зайдем к главному. Он похож вон на ту рыбу. Запомни. Именно на ту. Чтобы не перепутать. Здесь все редакторы похожи на рыб, а рыбы на редакторов, такое издательство. Сейчас мы зайдем к главному и ты сразу скажи ему в глаза, что ты написал чудесную книжку о религии одного старинного сибирского племени. Ну, какие там у вас племена в Сибири?» – «Чюванцы, – отвечал я, не понимая. – Шоромбойские мужики, чюхчи, юкагиры». – «Вот, вот, – вспыхивал радостно Игорь, смеялись все его морщинки, седина горела вокруг головы как нимб. – Ты ему прямо в глаза скажи, что ты написал чудесную книжку про религию чудесных сибирских шоромбойских мужиков.» – «Но я же такую книжку не писал. Даже не думал ни над чем таким. И с религией там трудности.» – «Вот видишь! – радовался Игорь. – У чудесных шоромбойских мужиков с религией трудности. Так и скажи главному, что ты написал чудесную книжку о трудностях с религией у этих твоих чудесных шоромбойских мужиков. Смотри, смотри, она тоже прислушивается, – указывал он на особенно толстую аквариумную рыбу. – Ей нравится. А что зевает, не обращай внимания, это у нее нервное». – «Но я никогда не писал книжек о религии», – упирался я. – «Значит, пришло время, – ласково убеждал Игорь. – Я же вот написал чудесную книжку о религии атлантов».

«Я начал писать во второй половине шестидесятых годов, – вспоминал Игорь Всеволодович. – Первая книга – „Последняя война“ – вышла в семидесятом году, первый сборник рассказов – в семьдесят втором, а первая книга о девочке Алисе – в семьдесят четвертом. То есть я придумал себе (или они сами придумались) три направления: это юмористическая, пародийная фантастика в новеллах о городке Великий Гусляр; фантастика обыкновенная, которая чаще именуется „научной фантастикой“; и, наконец, фантастика для детей – повести об Алисе Селезневой. Постепенно я завоевал репутацию „доброго сказочника“. Это была утомительная репутация, потому что в те годы я мог издаваться лишь в „детской литературе“, а если просил вставить в план книгу взрослой фантастики, заведующая редакцией Майя Брусиловская печально вздыхала: „Игорь, пойми, в очереди на издание стоят десятки достойных фантастов, и все пишут для взрослых. А вот в детской фантастике у нас пробел – только Крапивин да ты. Напиши еще одну книжку про Алису, и мы ее в будущем году издадим“. Вот я и сдавался, потому что предпочитал опубликовать оптимистическую детскую книжку, чем не публиковать ничего».

С Игорем трудно было говорить о политике, о капитале, как о глобальной структуре, он не всегда поддерживал тему ноосферы, информационные войны тоже мало его трогали, но вот мир 1185 года!.. Он даже написал о нем целую книгу. «Смотри, какая толстая, какая настоящая книга, – гордо показывал он солидный том. И указывал в дарственной надписи – настоящая! Ведь шел 1989 год и издать толстую настоящую книгу даже Киру Булычеву было непросто.

«Трудно плыть боком».

«Уходи с дороги пицца!»

Он любил эти игры – мгновенно возникающие сочетания слов.

Он был совершенно очарован сказкой моего маленького тогда внука Тимофея: «Пошла козочка погулять. Попрощалась с мамой». – «Какие у вас там в Сибири чудесные угрюмые леса, какая чудесная тревожная обстановка, – радовался Игорь. – Выйти погулять – уже попрощаться надо». И в нескончаемой беседе мы переходили к ненаписанным романам, которые теперь, увы, уже не будут написаны. «Силос на берегу Маклая», – предлагал я. – «Очень сильная идея, – радовался Игорь. – Всепобеждающий социализм. Это надо писать яркой кистью. Пусть Маклая даже съедят, ничего страшного, социализм ведь строят не для одного отдельного человека!» И сам предлагал: «Человек, который давал советы Богу». – Я радовался: «Знал такого. Точно знал. Он постоянно дергал Большого старика за бороду, приставал, спрашивал, чем он питается? Ну, Большой старик не выдержал, спустился с небес и отхерачил мужика от души». – «Чудесное решение», – радовался Игорь. И предлагал сюжет о новом сорте кукурузы. Этот чудесный сорт был выведен селекционером-мичуринцем, страшно раздраженным хищениями со своего участка. Новый сорт кукурузы отличался агрессивностью, сам защищал себя от колхозников. – «Все девы Урука». – «А вот это чудесное название отдай мне, – радовался Игорь. – Я напишу рассказ».

Не знаю, написал ли?

По крайней мере, в своде его работ («Кир Булычев в XX веке», 2002) такого названия нет.

А время шло…

На челябинском издании записок семидесятника «Как стать фантастом» (2001) он написал мне: «Как мы с тобой, Гена, живем долго! Даже коты наши померли». А на втором издании (московском, 2003): «Дорогому другу Гене – когда-то недавно мы с тобой и не подозревали, что доживем до мемуаров».

«Я был обыкновенным жителем сумасшедшего государства, – писал он о себе. – Жителем, который, как замятинский нумер, полагал, что ему суждено жить и умереть в СССР, хотя другие страны нравились ему больше. Все же я успел поработать переводчиком и английские книжки читал, а что еще важнее, „Голос Америки“ был для меня обычным ночным кушаньем: до сих пор в ушах стоит мелодия вступления к „Музыкальному часу“. Так что сильно одурачить меня было трудно. К тому же „Континент“ я читал, кое с кем из диссидентов был знаком и хоть и не был борцом, но имел свою позицию, ей не изменял и даже полагал себя кое в чем более последовательным, чем иные борцы за народное счастье… Я никогда не мог полностью разделить позицию наших прогрессивных деятелей литературы и искусства, которые отлично пользовались немалыми благами, что партийные органы дарили писателям и художникам, ездили в дома творчества и на семинары, получали дачи в Переделкине, просторные квартиры в спецдомах и пайки в распределителях, даже в загранпоездки отправлялись ежегодно, на людей посмотреть и себя, прогрессивных, показать. Осуждать их за это нельзя – общее явление. И почему не воспользоваться благорасположением партии и правительства?

Но вот дальше начинается нечто для меня и по сей день непонятное.

Писатель пишет умеренно смелый опус. Его начинают критиковать всякие верные Булгарины. Писатель ходит по Москве или Ленинграду, и прогрессивная интеллигенция жутко ему сочувствует – ведь так могут и пайка специального лишить!

Я не преувеличиваю и никого не хочу обидеть. Но хочу напомнить, что не член Союза писателей имел право издать не больше одной книжки в год, ставки для него были пониже, чем для члена или руководителя Союза, да и на блага он, не будучи членом, рассчитывать не мог. А уж дача в Переделкине вообще выходила за пределы мечтаний. Возникали ситуации (а в семидесятые годы все чаще и чаще), когда прогрессивному писателю начинали грозить исключением из Союза. И вот тогда разворачивалась борьба за то, чтобы в этом Союзе остаться. Я и сегодня хочу спросить несчастных и объективно благородных людей, которые проходили эти обсуждения и исключения: какого черта вы цеплялись за Союз? И какого черта вы в него вступали?»

Однажды в Свердловске в кафе напротив гостиницы «Большой Урал» мы заняли удобный столик – Нина Матвеевна Беркова, Игорь Всеволодович, Боря Штерн и я. Рядом был накрыт стол на шестнадцать персон и мы всячески гадали, кто отведает выставленные на нем яства? Нина Матвеевна боялась, что это будет тайная свадьба некоей романтичной грешницы. Боря Штерн утверждал, что если и свадьба, то с последующими дракой и с изнасилованием. А Игорь сказал: «Милые друзья, вы совсем не верите в чудесное. Сейчас сюда придут замечательные люди. Интеллигентные, тихие. Они едят морковку, не курят и каждый день чистят зубы».

И действительно. Дверь кафе открылись и вошли шестнадцать беременных (Боря Штерн уточнил: глубоко беременных) молодых женщин. Они не выглядели запущенными. Они явно ели морковку, не курили и чистили зубы. Нина Матвеевна тихонько ахнула: это, наверное, несчастный случай на производстве! А Боря Штерн предположил, что это всего лишь сотрудницы часто посещаемой читателями краевой научной библиотеки. «Ну, что ты, Боря, – мягко возразил Игорь. – Сотрудницы областных библиотек никогда не бывают беременными, потому что в непрестанной борьбе за культуру рано теряют женственность. А мы тут видим шестнадцать чудесных прелестниц. Их связывает нечто общее. И я знаю что!»

Выдержав паузу, он сказал: «Это полный выпуск библиотечного техникума!»

И так мы до сих пор и сидим за эти столиком (на фотографии) – Боря Штерн, Нина Матвеевна, Игорь, я. А напротив – будущее.

Книгу «Как стать фантастом» Игорь закончил словами:

«Каждый из нас существует в единственном и постоянном возрасте. Одни остались на всю жизнь пятилетними, другие родились старичками. Меняется лишь оболочка.

Мне примерно лет тридцать шесть.

Утром я знаю о том, что встречусь с зеркалом, и лицо готовится к этой встрече. Получается вполне приличный пожилой джентльмен.

Но не дай бог случайно пройти мимо зеркала и увидеть в нем малознакомого толстого старика.

Проходит секунда неприятного узнавания.

Я не люблю эту морщинистую оболочку, в которую меня засунуло время.

Если этот мир придуман для меня и вне меня не существует, ибо, как мы убедились, слишком фантастичен, чтобы существовать, значит, я просто обязан досмотреть до конца представление, данное в мою честь».

В августе 2003 года мы напрасно ждали Игоря в Екатеринбурге – на очередное вручение «Аэлиты» он не приехал, попал в клинику.

Умер 5 сентября 2003 года в Москве.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Игорь Кваша ПРО УДОВОЛЬСТВИЕ НЕ ЗНАЮ

Из книги Прозрачные звёзды. Абсурдные диалоги автора Юлис Олег

Игорь Кваша ПРО УДОВОЛЬСТВИЕ НЕ ЗНАЮ — Начну ни к селу, ни к городу. Я вчера был на концерте Розенбаума. Он Вам симпатичен?— Симпатичен. Но я не очень понимаю его увлечения воинственной темой некоторого романтизирования войны. Может, я ошибаюсь, потому что у него есть


Игорь Кириллов

Из книги Гибель советского ТВ автора Раззаков Федор

Игорь Кириллов И. Кириллов родился 27 сентября 1932 года в Москве. Его отец был журналистом, работал в «Воениздате», мать – библиотекарь.После окончания средней школы в 1949 году Кириллов подал документы на режиссерский факультет ВГИКа, однако его не взяли – сказали, молод


Игорь Угольников

Из книги Тайны советского футбола [litres] автора Смирнов Дмитрий

Игорь Угольников И. Угольников родился 15 декабря 1962 года в пять часов утра в Москве. С детства рос подвижным ребенком и долгое время мечтал стать спортсменом. В 70-е годы почти все советские мальчишки бредили хоккеем, и Угольников не был исключением: записавшись в одну из


Игорь Акинфеев

Из книги Люди долга и отваги. Книга вторая автора Лаврова Ольга

Игорь Акинфеев ИГОРЬ АКИНФЕЕВ – сильнейший отечественный голкипер нового тысячелетия. Обладатель множества достижений. Бронзовый призер чемпионата Европы–2008. Обладатель Кубка УЕФА сезона 2004–2005. Трехкратный чемпион, обладатель кубка и Суперкбка России. Капитан ЦСКА.


Игорь Волчок

Из книги Всех помню… автора Федотов Виктор

Игорь Волчок ИГОРЬ ВОЛЧОК – знаменитый наставник московского «Локомотива», из «под крыла» которого вышла целая плеяда талантливых тренеров, включая Валерия Газзаева и Юрия Семина. Один из самых харизматических специалистов в истории «железнодорожников».Об истории


Игорь Гамула

Из книги Прислушайтесь к городу… автора Голышкин Василий Семенович

Игорь Гамула ИГОРЬ ГАМУЛА – нестандартный игрок ворошиловградской «Зари» и ростовского СКА, лучший друг легендарного Александра Заварова, стал таким же нестандартным тренером. Чемпионат России 2003 года, когда Гамула возглавлял новороссийский «Черноморец», по


Игорь Нетто и его бараны

Из книги Я отвечаю за свою страну автора Скорин Игорь Дмитриевич

Игорь Нетто и его бараны Полетели мы как – то в Алма – Ату на игру с местным «Кайратом». Очень неприятная была команда, грубая. Бьют постоянно, сзади цепляют, пугают. Особенно дома они расходились. А у меня почему – то постоянно получалось «Кайрату» забивать, так уж


Игорь Скорин В ПОЛЕСЬЕ

Из книги Желание чуда автора Бондарчук Сергей Фёдорович

Игорь Скорин В ПОЛЕСЬЕ Старая полуторка тряслась по разбитой лесной дороге. Она то проваливалась в ухабы, выбитые гусеницами танков, то, поскрипывая, взбиралась на пригорки. Вперед на дорогу угрожающе смотрел ствол пулемета, установленного на кабине, а из-за бортов в


Игорь Червяков ГО-О-О-ОЛ! Рассказ

Из книги Русская Швейцария автора Шишкин Михаил

Игорь Червяков ГО-О-О-ОЛ! Рассказ Удар от ворот. Я ставлю мяч на левый угол вратарской площадки. Отхожу за линию ворот. Футболисты команды противника тянутся от нашей штрафной к центру поля: они думают, что я сильным ударом пошлю мяч подальше на авось. На этом тактическом


Игорь Скорин КРИМИНАЛИСТЫ

Из книги Эти странные семидесятые, или Потеря невинности автора Кизевальтер Георгий

Игорь Скорин КРИМИНАЛИСТЫ Следователи, работники уголовного розыска давно стали героями многих художественных произведений. Мы видим их в кино, на телеэкранах. В нашем представлении эти защитники правопорядка обрели четкие черты. Следователь, как правило, умный,


Игорь Скорин ПРИЗВАНИЕ

Из книги Пушкин в жизни. Спутники Пушкина (сборник) автора Вересаев Викентий Викентьевич

Игорь Скорин ПРИЗВАНИЕ Ветераны уголовного розыска, старейшего отряда милиции… Как сложна и трудна была их работа в первые годы Советской власти, когда коммунисты и комсомольцы из числа наиболее сознательных рабочих, мобилизованные партией на борьбу с преступностью,


Игорь Савченко

Из книги От Мировой до Гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920 автора Ненюков Дмитрий Всеволодович

Игорь Савченко Стоит мне прочитать вслух или про себя эти строчки: Проходят дни, проходят ночи. Проходит лото; шелестит Лист пожелтевший, гаснут очи. Заснули думы, сердце спит. И всё заснуло… И не знаю, Живу ли я, иль догниваю… — как тотчас нахлынет, растревожит целый мир


Игорь Северянин

Из книги автора

Игорь Северянин По ШвейцарииАгате Вебер Мы ехали вдоль озера в тумане, И было нескончаемо оно. Вдали горели горы. Час был ранний. Вагон дремал. Меня влекло окно. Сквозь дымку обрисовывались лодки, Застывшие на глади здесь и там. Пейзаж был блеклый, серенький и


Игорь Шелковский: Мои семидесятые

Из книги автора

Игорь Шелковский: Мои семидесятые Семидесятые годы разделились для меня на две неравные части: в 1976-м я попал во Францию – в то время это было эквивалентно полету на другую планету, – и там началась для меня совершенно новая жизнь.Но начну по порядку. Предыдущее


Никита Всеволодович Всеволожский (1799–1862)

Из книги автора

Никита Всеволодович Всеволожский (1799–1862) Сын камергера, богач. Камер-юнкер, служил вместе с Пушкиным в коллегии министерства иностранных дел. «Лучший из минутных друзей моей минутной молодости», – отзывался о нем впоследствии Пушкин. Страстный балетоман, жуир,


Дмитрий Всеволодович Ненюков – моряк и мемуарист

Из книги автора

Дмитрий Всеволодович Ненюков – моряк и мемуарист Мемуарный массив, касающийся последних лет существования Российской империи, Великой и Гражданской войн, громаден. Только рукописи, ждущие своего часа в архивах – в Государственном архиве РФ, в Гуверовском архиве