ОЧЕРК ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

ОЧЕРК ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЙ

Судьбы страшного времени

1

Из письма сержанта С. Грутмана (город Ковель в Западной Украине, 1944 год):

"Приехал я в Ковель ночью. С рассветом начали вырисовываться развалины города. Сердце сжалось от тоски и боли… Я прошел в кварталы, где жили ремесленники, где жил и я, где осталась моя мать, но этого места не нашел… Не видно никаких следов от домов: пустырь, заросший бурьяном в человеческий рост. Только одна большая синагога… огромное, пустое, двухэтажное помещение на тысячу человек. Свитки Торы сожжены, скамеек нет, а стены испещрены дырками от автоматных очередей…

Подошел к стенам и ужаснулся! Стены заговорили… Оказывается, все они исписаны карандашом. Нет пустого места. Это последние слова обреченных. Это прощание с белым светом. Сюда гитлеровцы сгоняли людей, отсюда они их, обобрав до нитки, голыми уводили на расстрел куда-то за Ковель, на ковельское кладбище, в леса и болота, а может быть, и в Майданек, с которым Ковель имеет прямое железнодорожное сообщение…

Я начал внимательно перечитывать надписи… Ноги подкашивались, слезы душили и мешали читать. Три с половиной года войны я крепился, крепился – и заплакал. Мне было стыдно стен, как будто они говорили: "Ты ушел и не взял нас с собой; ты знал, что с нами так будет, и оставил одних".

Надписи были густо написаны, и каждый старался обвести их рамочкой, чтобы лучше выделить свой крик… В каждой надписи четко вырисовывались слова: "Некоме!" (евр.), "Помсты!" (польск.), "Отомстите!.."

На еврейском языке:

" Лейбу Сосна! Знай, что всех нас убили. Теперь иду я с женой и детьми на смерть. Будь здоров. Твой брат Аврум. 20.8.1942".

"Дорогая сестра!.. Я нахожусь в синагоге и жду смерти. Будь счастлива и переживи эту кровавую войну. Помни о твоей сестре. Поля Фридман".

"Ида Сойфер, Фридман Зейлик, Фридман с женой и детьми, Церун Лейзер с дочерьми и Кац Сруль погибли от рук немецких убийц. Отомстите!"

"Гитл Зафран, Рива Зафран погибли от резни в четверг 19.8.1942 г. К мести!"

На польском языке:

"20.8.42. Погибли Зелик, Тама, Эла Козен. Отомстите за нас!"

"Невинная еврейская кровь пусть прольется на всех немцев. Месть, месть! Пусть гром их прибьет. Курва их мать. Сруль Вайнштейн. 23.8.42 г.".

На русском:

"Лиза Райзен, жена Лейбуша Райзена. Мечта матери увидеться с единственной дочерью Бебой, проживающей в Дубно, не осуществилась. С большой болью уходит в могилу…"

2

Аркадий Иоселев, Бобруйск:

"Она, по теперешним понятиям, была бы матерью-героиней: десять сыновей и двух дочерей родила и вырастила моя бабушка Мира. Все сыновья были как на подбор: высокие, широкоплечие, физически сильные… А дочери Белла и Фаня росли красивыми и статными.

Бабушка Мира и дедушка Берл жили в деревянном доме, в Рабочем переулке города Бобруйска. При доме был большой огород, который бабушка очень любила. Она выращивала там овощи, поливала и полола гряды. Чтобы бабушке не трудно было копать огород, это делали сыновья – ребята здоровые и работящие. Они же вырыли на краю огорода колодец, чтобы ей издалека не таскать воду для полива. Хороший был огород у бабушки Миры. Чего только там не росло: лук и чеснок, помидоры и огурцы, редиска и клубника! Я и мой брат Эдуард любили " пастись" в бабушкином огороде, но она никогда не сердилась.

Но вот началась война. В Бобруйск ворвались фашисты… И когда враги начали хозяйничать в огороде, захотели увести корову, бабушка рассердилась и стала с ними ругаться. Ее оглушили ударом приклада по голове и бросили в колодец. И стал колодец, вырытый ее детьми, могилой.

Все сыновья бабушки защищали Родину. Вернулся, и то без обеих ног, только мой дядя Миша… остальные погибли в боях с фашистами. На Балтике – дядя Давид, под Сталинградом – Мишара, в Югославии – Файтель, в Белоруссии погиб мой отец, без вести пропал дядя Авре… От остальных не осталось следов.

Когда я старшим лейтенантом вернулся из армии, то в первую очередь навестил дом бабушки. Он уцелел, только показался мне сиротливым. О страшной ее судьбе рассказали соседи. Ровное место было на месте колодца, из которого я когда-то помогал бабушке доставать воду… Ни холмика, ни памятника.

На глубине восьми метров покоится вечным сном моя дорогая бабушка Мира. Никого не осталось от большой еврейской семьи. Не обозначена и страшная ее могила. Знаю только, что колодец был в пяти–шести метрах от юго-западного угла дома…"

3

Раввин Цви Гирш Мазелиш (из книги вопросов и ответов по еврейскому религиозному праву):

"Предстал передо мной еврей, простой еврей из Подолии – судя по прямоте, с которой он изложил свое дело:

– Рабби! Мой единственный сын, который дороже мне зеницы ока, находится там, среди молодых людей – их ждет крематорий. Я мог бы выкупить его, но тогда полицаи возьмут другого взамен него. Об этом я и пришел спросить у рабби, как быть и как поступить: вправе ли я по закону Торы выкупить сына? И как вы решите, так я и сделаю.

Услышал я такие слова и затрепетал: ведь мне предстоит решить вопрос жизни и смерти! И ответил ему так:

– Дорогой вы мой! Как же я могу дать ясный ответ на такой вопрос и в таких обстоятельствах? Ведь даже во времена Храма подобный вопрос обсуждался бы Синедрионом, – а что я могу здесь, в Освенциме, без книг Закона, без помощи других учителей, без какой-либо возможности составить ясное мнение, когда такое творится вокруг?

Но человек весь в слезах продолжал настаивать:

– Рабби! Вы должны вынести решение, вправе ли я выкупить своего сына. Теперь, когда есть еще надежда на спасение.

Я же упрашивал его:

– Уважаемый вы мой! Молю вас, не спрашивайте меня! Я не могу ответить на вопрос, не заглянув в книги, тем более в такую страшную пору.

А он не отставал:

– Рабби! Если вы не позволяете мне спасти единственного сына, так тому и быть. Я покорно принимаю ваше решение.

Я же умолял его, протестуя:

– Любимый вы мой! Я не говорю вам ни да, ни нет. Поступайте так, как сочтете нужным, будто и не задавали мне этого вопроса.

Он же не уходил и продолжал настаивать. Но когда наконец понял, что не получит ответа, то воскликнул:

– Рабби! Я поступил согласно закону Торы – задал вопрос раввину, другого же раввина здесь нет. Раз вы не можете ответить мне, вправе ли я спасти своего сына, значит, вы не желаете сказать, что по Закону это запрещено… Мне этого достаточно. Сын мой взойдет на костер – я же покорно приму это и не сделаю того, чего делать нельзя. Напротив, я поступлю так, как заповедано в Торе.

Не помогли мои просьбы, чтобы он не перекладывал на меня ответственность за это. Он снова говорил о своем – в такой простоте и таких слезах, что сердце разрывалось на куски… Так он и поступил и не выкупил сына.

Весь праздник Рош га-Шана он ходил туда-сюда и говорил себе, что довелось ему принести своего любимого сына в жертву Всевышнему. Хоть он и в состоянии выкупить его, но не делает этого, потому что Тора запрещает, – и уподоблялся тем самым праотцу Аврааму во время жертвоприношения Ицхака, которое тоже происходило в Рош га- Шана".

4

Эдуард Фридман, гетто Минска:

"Мы скрылись в пещере в октябре 1943 года. Тогда нас было двадцать восемь человек…

Пещеру вырыли на территории еврейского кладбища, под бетонным перекрытием разрушенного дома. В двух отсеках оборудовали стеллажи. Готовились к добровольному заточению несколько месяцев. Каждая семья старалась запасти побольше сухарей и других продуктов. Взяли самые необходимые вещи, для хранения воды притащили трехсотлитровые бочки. Печник Пиня Добин, чтобы замаскировать вход в наше укрытие, сделал лаз и приготовил кирпичи – замуровать его изнутри.

Первое время, чувствуя себя в относительной безопасности, люди жили дружно, не унывали и верили, что дождутся освобождения. Дети придумывали себе незатейливые игры, пела грустные еврейские песни моя мама Марьяся, много шутила неунывающая Рахель. Чтобы не выдать себя разговорами и шумом, мы избрали необычный образ жизни: спали днем, а бодрствовали ночью. Была коптилка, свечи, лучины. Но светом старались не пользоваться…

Первой умерла самая старая женщина Хая Сора. Ее похоронили здесь же, в пещере. Потом ушел из жизни пожилой бухгалтер Берл.

Через несколько месяцев мы поняли, что можем погибнуть от жажды. В бочках кончилась вода. Мы только увлажняли пересохшие губы. Больше всего страдали дети, и тут случилось чудо. Однажды печник Пиня обнаружил недалеко от могилы, где похоронили бухгалтера, мокрый песок. Он стал разгребать это мест,о и из-под земли начала сочиться талая вода, по-видимому, от таяния снега. Сначала мы радовались этому, заполнили доверху бочки, пили воду до отвала… а потом испугались, что она нас затопит. Все перебрались на верхние полки стеллажей, а вода всё прибывала и прибывала. Радость сменилась отчаянием. Но есть Бог на свете: к концу недели вода стала спадать.

Прошло, наверное, уже пять месяцев. И молодежь стала роптать, проситься, чтобы их выпустили на волю из этой могилы. Парни и девушки готовы были уйти к партизанам, но наш вожак Пиня Добин не соглашался. Это означало, по его мнению, посылать людей на верную смерть. И всё-таки две девушки его уговорили. На дворе уже март, весна… Они обещали установить контакт с партизанами и вернуться, чтобы вывести всех в лес. Как ушли, так их больше никто не видел…"

Они пробыли в убежище девять месяцев – последние недели в темноте, почти без еды:

"О том, что Минск освобожден, мы узнали в пещере на вторые сутки. Большинство из оставшихся в живых выползало на свет Божий на четвереньках. Солдаты, освободившие город… вызвали военных врачей: ведь мы были ослепшими от постоянной темноты, ходить уже не могли. Меня – высохшего и скрюченного, с неразгибающимися ногами – вынесли на носилках из пещеры, чтобы отправить в госпиталь. И оказалось, что от голода и темноты у меня, девятилетнего дистрофика, выросла борода…"

5

В первые дни оккупации Каунаса собрались уважаемые люди города, чтобы выбрать председателя юденрата, который станет их представителем и защитником в те страшные времена. Предложили занять эту должность Э. Элькесу, известному в городе врачу; он отказался, и тогда раввин Шмуклер сказал: "Мы избираем вас в самый трагический для нас час, когда все мы истекаем кровью, и меч убийцы занесен над нашими головами. На вашу долю выпало принять на себя обязанности небывалой трудности, но в то же время это и особая привилегия. Это звание даст вам возможность творить добро, и у вас нет права уклониться. Станьте нашим руководителем, защитите нас; вы будете с нами, а мы будем с вами, пока не настанет великий час избавления!" Доктор Элькес согласился и был председателем юденрата Каунаса до окончательной ликвидации гетто.

Из завещания Э. Элькеса (октябрь 1943 года):

"Дорогие мои сын и дочь!

Я пишу вам эти строки, мои любимые дети, после двух лет пребывания в гетто, в этой юдоли плача. Нам стало известно, что в ближайшие дни наша участь будет решена. Гетто, в котором мы находимся, ликвидируется. Одному Богу известно, все ли мы погибнем или кто-нибудь останется в живых…

Милые мои, я очень сомневаюсь, удастся ли мне увидеть вас, обнять и прижать к сердцу, и перед расставанием с этим миром и с вами мне хочется сказать еще и еще раз, насколько вы нам дороги и как мы вас любим.

Любимый Йоэль! Будь верным сыном своего народа. Думай о нем, береги его – и не думай о гоях! В нашем долгом галуте (изгнании) они не дали нам даже десятой доли того, что мы дали им. Размышляй об этом, сын мой, размышляй об этом постоянно.

Постарайся жить в Эрец Исраэль. Это естественно для сына еврейского народа. Может, жизнь там будет трудна, полна тягот, но зато богата содержанием… Иди прямо, не оглядывайся по сторонам, если иногда встретишь своих собратьев в неприглядном виде, в грехе и даже мерзости, – не расстраивайся, сын мой. Не они виноваты в этом, а их горькая галутная судьба…

Моя любимая дочь Сарра, прочти внимательно мои слова, обращенные к Йоэлю… Идите по жизненной стезе вместе, не расставайтесь… и не забывайте того, что причинил нам современный Амалек. Помните это до последнего дня своего и передайте как священный завет будущим поколениям. Немцы убивали нас, резали, уничтожали с полным спокойствием и равнодушием… Они с аппетитом ели свой утренний бутерброд, одновременно следя за тем, чтобы машина уничтожения действовала безотказно, и насмехались над нашими мучениями. Я видел их, как они возвращались с места казни, с ног до головы обрызганные кровью наших близких и родных. В прекрасном настроении они садились за стол, ели, пили, слушали по радио легкую музыку. Настоящие профессиональные палачи!

Литовская земля пропитана еврейской кровью, пролитой литовцами, с которыми мы жили много сотен лет и которым помогали создавать независимое государство… С особым рвением, не нуждаясь в приказах, рыскали они по лесам, полям, пещерам и домам, чтобы разыскать последних прячущихся евреев и передать их властям. Дети мои, никогда не желайте им добра! Да будут они прокляты, они и их дети, в ваших глазах и в глазах будущих поколений!

Я пишу в то время, когда несчастные вдовы и сироты, обездоленные и голодные люди валяются у порога моего дома и умоляют о помощи. Но силы мои истощены, а душа опустошена. Дорогие мои, вы поймете, что я испытываю в эти минуты и что я хочу сказать вам. Обнимаю и целую вас и до последнего вздоха остаюсь любящим вас отцом. Эльханан".

Эльханан Элькес погиб в лагере Дахау в октябре 1944 года.

6

Лидия Гойхман, местечко Терновка Винницкой области (к началу войны ей исполнилось пять лет):

"Никакой еды не было вообще. Наступала зима. Мама попросилась к одной крестьянке на чердак. Брат жил отдельно в какой-то заброшенной конюшне. Вечерами он приходил, мама раздвигала снопы и сбрасывала меня с чердака прямо в снег. Снег ударял мне в глаза, начиналась резь, боль в глазах, дикая головная боль. Я падала на колени, а брат волоком тащил меня за руку и показывал, куда ползти; я подползала к двери, стучала и просила: "Дайте кусочек хлиба". Кто давал, кто собаку натравливал.

Мы погибали. И тут мама упросила одну женщину взять меня. Месяца три эта женщина прятала меня в чулане, на чердаке, иногда на холодной печи. Что ела, я не упомню. У ней самой нечего было есть, да еще двое своих детей. Эта женщина хотела меня завести в церковь и крестить. Но я отказалась. Откуда это было во мне? И сейчас я, женщина в возрасте, не пойму, откуда это у маленького измученного, несмышленого, полудикого ребенка? Как это объяснить?

И так мы мытарствовали, пока не пришли спасители. Первые наши солдаты, увидевшие меня, спросили у крестьянки: "Чем болеет эта девочка? Она скоро умрет".

Не умерла. Но в итоге – длительная тяжелая болезнь с двенадцати до двадцати лет, безрадостная тяжелая жизнь, исковерканная судьба…

Я иду с ярмарки, которая называется "жизнь". И вспоминая эту ярмарку, содрогаюсь от боли и обиды. Я спрашиваю у Бога, у людей: "За что?!" Можно ли назвать мое прозябание жизнью? Почему на ярмарочном маскараде мне отведена такая роль? Наверное, артисту, сыгравшему эту роль, положена оплата в многократном размере. А ведь со мной никто до сих пор не рассчитался, никто не возместил ущерб, нанесенный детскому сердечку. Кому мне предъявить иски? Фашистам, которые отняли у меня детство, отца, радость, здоровье?.. За всю жизнь я не могу вспомнить ни одного дня, чтобы могла сказать: "Этот день прожит нормально…"

В детстве я мечтала о куске хлеба, о свободе. Как бы мне хотелось подержать в руках настоящую куклу! Мечта не сбылась. Выросла без куклы, без всяких игрушек. Позже, будучи прикованной к постели, мечтала постоять на собственных ногах, подышать воздухом.

И так – всю жизнь, одни мечты, которые не сбывались. О чем теперь мечтать состарившейся несчастной женщине? О покое? Где же он… Как можно заполучить покой, сидя у разбитого корыта? Будущего уже нет, настоящее очень мрачно…"

7

Из книги Труди Биргер "Завтра не наступит никогда" ("марш смерти" из лагеря Штутгоф):

"Еле живых от слабости, нас погнали пешком к побережью моря. Наш поход продолжался шесть часов. Конвоиры непрерывно орали: "Schnell, Schnell!"… Раненая нога во время марша мучила меня ужасно… Я шла и кусала губы, чтобы терпеть эту боль, ведь избавление было совсем близко, и до него следовало дожить. Мы были почти раздеты, свежий ветер с моря пронизывал до костей, никакой пищи нам не давали и не позволяли останавливаться.

В конце концов нас пригнали к трем баржам… и они двинулись прочь от берега в открытое море… Мы собирали грязную жижу, смесь морской и дождевой воды на самом дне трюма, жевали солому, чтобы наполнить наши желудки. Немецкая команда глядела на нас сверху и весело кричала: "Животные! Грязные свиньи! Чтоб вы скорей подохли!.."

Четвертого мая, едва ли не в последний день войны, британские бомбардировщики атаковали нашу баржу и подбили ее. Баржа получила большую пробоину и, накренившись, стала тонуть, на борту возник пожар… Был пронзительный ясный день. Вокруг нас виднелись другие баржи, переполненные заключенными… Британские военные корабли маячили на горизонте. Они приближались. Немцы выбросили белые флаги. Это были флаги поражения. Я обняла маму. Война закончилась, а мы остались живы.

Тем временем наша баржа, кренясь всё больше, начала погружаться в воду… По каким-то причинам главным на барже оказался немецкий кок… Он стоял на палубе, кутаясь в одеяло… у его ног быстро расплывалась темно-красная лужа. Я поняла, что кок серьезно ранен. Дико оглянувшись вокруг, он вдруг заорал: "Евреев в воду!.." Уголовники стали надвигаться на нас, собираясь привести приказ в исполнение. Мы отступали к борту. Невероятно! Баржу окружили английские корабли, немцы выбросили белые флаги, а эти "троглодиты" собираются сбросить нас в воду! Для того ли мы выжили в Штутгофе?..

Я оказалась ближе всех к краю… Я видела под собой чистую ледяную воду. Мне было понятно, что если я туда упаду, то сразу погибну. Ветер дул прямо в лицо. Британский корабль приближался, но делал это очень медленно. И тут ко мне пришло вдохновение. Я вспомнила рассказы моего отца о древних героях, умиравших со словами: "Шма, Исраэль!" ("Слушай, Израиль!") Я обратилась к Богу еще раз. Он позволил свершиться ужасным трагедиям. Похоже, что Он несколько лет не смотрел на землю, но, может быть, Он услышит меня сегодня? И воздев руки в драматическом жесте, я крикнула Ему так громко, как могла: "Услышь меня, Боже!.."

И тут немец-кок сказал уголовникам: "Отставить, – и спросил меня: – Что ты кричала?" – "Я молилась моему Богу", – ответила я. "Он тебе не поможет, – засмеялся кок. – Ты сейчас упадешь в воду, и тебя сожрут рыбы". – "Не сожрут, – дерзко ответила я. – Бог хранил меня до сих пор и сейчас не даст погибнуть. А вот вы, немцы, скоро пойдете кормить собою рыб… Когда англичане увидят, что вы с нами сделали, они выбросят вас за борт…"

Мои слова заставили его задуматься. Он скомандовал: "Евреи остаются", и уголовники перестали напирать. Таким образом, никто из тридцати женщин не был выброшен за борт. Мои молитвы и уверенность в себе поколебали кока. "Девочка, – сказал кок, – это было здорово. На, – он скинул с себя одеяло и протянул мне, – возьми. Согрейся…"

Мы с мамой завернулись в это заляпанное кровью одеяло и прижались друг к другу, а кок упал и потерял сознание…"

8

И далее, из книги Труди Биргер:

"Каждый день хоть чем-то напоминает мне о Катастрофе. Чувства плохо поддаются контролю. Картины прошлого преследуют. Мне часто мерещится военный госпиталь. Стоит зайти в общественный туалет, и я внезапно вижу, что стою на коленях и чищу загаженные унитазы. Или когда муж паркует машину у "Хилтона", возле концертного зала, и на глаза попадается дым из каминных труб отеля, мне вспоминается крематорий в Штутгофе. Тогда становится уже не до музыки, у меня в ушах звучат предсмертные стоны…

Иногда я даже сама не знаю, что именно нажимает на спусковой крючок памяти. Например, картина моста в гетто Каунаса часто является мне без всякого повода. Я вижу вереницу евреев, волокущих свои пожитки через мост, ведущий их к гибели, и мне хочется закричать: " Остановитесь, бросьте свои узлы и чемоданы – они вам не понадобятся! Не будьте покорными! Бегите отсюда прочь! Прячьтесь! Не давайте нацистам убивать себя!" Но я молчу – они не услышат меня. Даже если бы их остановили на том мосту и сказали, что они идут на верную смерть, они не стали бы слушать. Потому что летом 1941 года у евреев не было шансов спастись от смерти. И бежать им было некуда…

У меня нет сил посещать кладбища – я делаю исключение только для могилы моей мамы, которую навещаю каждую пятницу. На кладбище мне мерещатся горы трупов… И мне хорошо известны симптомы надвигающейся депрессии. Если я, будучи в здравом уме, вдруг начинаю покупать огромное количество хлеба и припрятывать его, это самый верный признак…

Многие из бывших узников заболели шизофренией, а я отделалась "всего лишь" хронической бессонницей… Днем я чувствую себя замечательно, но ночью, особенно в кризисных ситуациях – а надо сказать, жизнь в Израиле богата такими ситуациями, – мне очень плохо, и я говорю себе: "Всё, больше не могу". Во время войны Судного дня, когда мой муж и сыновья были мобилизованы, я… чувствовала себя на краю гибели. На грани безумия. Мой сын Одед служил в танковых войсках, участвовал в одном из самых кровавых сражений той войны; я знала о грозящей ему смертельной опасности, и это было для меня совершенно невыносимо. Когда я услышала, что он возвращается невредимым, я почувствовала такую радость… которую мы испытали в момент освобождения от ужаса концлагеря…

После Войны за независимость самым сильным моим желанием стало желание родить детей. Но у меня был туберкулез, и мне сказали, что роды могут оказаться опасными. "Кому при этом грозит опасность, – спросила я врача, – мне или ребенку?" Узнав, что мне, а не ребенку, я решила пойти на риск, и мой первенец Дорон (это имя означает " подарок") родился в 1951 году… Умение и забота акушера помогли избежать кесарева сечения, сделав возможными следующие роды, которые подарили двух следующих сыновей, Одеда и Гиля. Мы с мужем не хотели, чтобы на наших детей падала тень Катастрофы. Пусть они знают, что мы прошли через концлагеря, но мы не будем рассказывать им страшные подробности. Я хотела, чтобы они восхищались нами, а не жалели за то, что мы оказались жертвами нацистского террора…

Иногда я начинаю сомневаться: какой смысл рассказывать об этом? Разве кто-нибудь, не прошедший через гетто и лагеря, сможет понять меня? Кому какое дело до боли и страха миллионов людей, уничтоженных только за то, что они были евреями, до горя их близких?.. Нет, говорила я себе, ты обязана, ты должна растопить даже самое ледяное сердце…

Огромное количество самых страшных подробностей и деталей стерлось в моей памяти, оставив только мучительные ощущения, которые уже никогда меня не покинут. Они проникли в тело, в кожу и кости, – все, кто пережил Катастрофу, могут это подтвердить. Когда читатель перевернет последнюю страницу моего повествования, он снова вернется в сегодняшний день, к своим друзьям, близким и детям, а я и все еще живые узники гетто и концлагерей останемся наедине со своим горем и болью.

И нам никогда не дано от этого уйти.

Никогда".

***

Местечко Монастырщина Смоленской области (из "Черной книги"):

"Исаак Розенберг был женат на русской женщине Наталье Емельяновне Розенберг. У них было двое маленьких детей; они уцелели: матери удалось убедить палачей‚ что это дети от ее первого мужа. Наталья Емельяновна спрятала мужа в яме под печкой. Так он провел два с лишним года. Он сидел согнувшись; нельзя было ни лечь‚ ни встать. Когда ночью он выходил наверх‚ то не мог выпрямиться. От детей скрывали‚ что их отец прячется в подполье. Однажды четырехлетняя девочка‚ заглянув в щель‚ увидела большие черные глаза. Она закричала в ужасе: "Мама‚ кто там?" Наталья Емельяновна спокойно ответила: "Я ее давно заметила – это очень большая крыса"...

Часто вода наполняла яму. Кашель душил Розенберга‚ но он не смел кашлянуть. (Розенберг записал на обрывке немецкой газеты: "Никогда не думал‚ что может быть еще такая свобода – кашлянуть...") Дом был очень хороший‚ он понравился немцам. Тогда Наталья Емельяновна ночью разобрала крышу. Комнаты заливало водой‚ зимой было холодно‚ зато немцы больше не желали там поселиться.

Наталья Емельяновна заболела сыпняком. Ее увезли в больницу. Детей приютила соседка. Исаак Розенберг по ночам вылезал наверх‚ лизал клей с обоев. Так он продержался две недели до возвращения жены – ослабевший‚ но живой... Части Красной армии подошли вплотную к местечку. Шли бои. У дома Розенберга стояли немцы с орудием. Наталья Емельяновна взяла детей и… убежала в лес.

Она вернулась‚ когда в местечко ворвались красноармейцы‚ увидела еще дымившуюся золу и печь: дом сгорел‚ Исаак Розенберг задохнулся от дыма. Он просидел в подполе двадцать шесть месяцев и умер за два дня до освобождения Монастырщины советскими частями..."

***

"Здравствуй‚ дядя Миша! Пишу из родного Изяслава, который вы бы не узнали. От нашего местечка осталась жалкая половина. Но зачем оно вообще осталось? Лучше бы его не было, не было бы всего, лучше бы я на свет не родился.

Теперь я уже не тот Сюнька‚ которого вы знали. Я сам не знаю‚ кто я теперь. Всё кажется сном‚ кошмарным сном. В Изяславе я и Фельдман Кива‚ наш сосед – больше никого не осталось от восьми тысяч людей. Нет моей дорогой мамы‚ папы‚ нет милого брата Зямы‚ Изи‚ Сарры‚ Боруха...

Я три раза удирал из концентрационного лагеря‚ не раз видел смерть в глаза‚ шагая в рядах партизан. Лишь пуля фрица вывела меня из строя. Но я уже здоров – нога зажила‚ и буду искать врага‚ чтобы отомстить за всё... Дядя Миша‚ помни, что это наш злейший враг – фашистский людоед. Какой ужасной смертью погибли все наши! Бей его до конца‚ режь по кускам! Никогда не попадайся к нему в руки...

Письмо вышло бессвязное, как бессвязна моя жизнь. Но всё-таки я еще жив… Я как будто вернулся с того света. Теперь начинаю новую жизнь – жизнь сироты. Как? Я сам не знаю как.

С приветом, ваш племянник Сюня Дереш..."

***

Сёма Шпунгин, шестнадцать лет:

"Я уехал из Двинска (Даугавпилса) и не хотел бы возвращаться туда‚ потому что мне больно ходить по улицам‚ по которым ходили мои родные и столько погибших евреев‚ проходить мимо нашего сожженного дома. Больше всего я хочу учиться и найти людей‚ которых бы я полюбил‚ и они меня тоже‚ чтобы не чувствовать себя одиноким в мире...."

Мордехай Цирульницкий‚ бывший узник Освенцима:

"Мне снова удалось бежать‚ и после долгих мытарств я перешел линию фронта... участвовал в боях против гитлеровцев. Ранен‚ два месяца пролежал в госпитале. Сейчас я демобилизован. Был дома в Острине. Жизнь в городе восстанавливается‚ но мне там сейчас слишком тяжело. Раны в моем сердце кровоточат. Всё мне напоминает мою семью‚ моих дорогих детей. И я решил пожить в другом месте... Мастер я неплохой‚ работаю. Надо жить. Будем жить..."

***

14 марта 1945 года в Московской хоральной синагоге провели панихиду по жертвам фашизма; на транспаранте было написано на иврите: "Народ Израиля жив".

Из высказываний бывших узников гетто и лагерей: "Мы победили – ведь у нас растут дети…"