Ирина Семенова Две шариковые ручки

Ирина Семенова

Две шариковые ручки

Класс у нас был с математическим уклоном. Как туда умудрился попасть чистейшей воды гуманитарий – не спрашивайте, это долгая и печальная история, поэтому будем считать, что так распорядились звезды. Спорить с ними я не рискнула, за что и расплачивалась горькими слезами на протяжении всех оставшихся до выпуска лет: выражение «грызть гранит науки» мне довелось прочувствовать на собственной шкуре целиком и полностью. Хорошо хоть, не все зубы об этот гранит сточила, кое-что к моменту окончания школы еще оставалось…

Другое известное выражение – «мыши плакали и кололись, но все-таки продолжали жрать кактус» – как нельзя лучше описывает мои горестные школьные будни, заполненные теоремами Пифагора, матрицами и нескончаемыми задачами повышенной сложности. Впрочем, даже среди этого беспросветного математического мрака иногда пробивался лучик света. Точнее, целых два. Назывались они «русский язык» и «литература».

Первое полугодие пятого класса я делила парту с Алексеем – серьезным, вдумчивым товарищем. Отношения у нас были деловыми и взаимовыгодными: Алексей частенько помогал мне с контрольными по ненавистным алгебре и геометрии, я же в свою очередь проверяла его домашку по русскому и выручала во время диктантов, сочинений и изложений.

В общем-то мы с Алексеем были вполне довольны и жизнью, и друг другом, поэтому, когда после зимних каникул учительнице по русскому вдруг взбрело в голову всех в классе пересадить, для нас обоих это стало ударом.

Теперь я делила парту с Димой. В качестве соседа он был приобретением незавидным: кое-как перебивался с троек на четверки, постоянно вертелся, то и дело отпускал идиотские шуточки, а под настроение мог даже какую-нибудь пакость учинить.

Сначала я просто молча скрипела в сторону Димы зубами. Меня раздражало его раздолбайское отношение к жизни в целом и к учебе в частности. Но, как говорится, от ненависти до любви один шаг, и довольно скоро мне довелось испытать это на себе.

У Димы с русским языком – в смысле как со школьным предметом – дела, мягко говоря, обстояли не очень. Зато у него был папа, регулярно катавшийся по загранкомандировкам. Из них он постоянно привозил Диме какое-нибудь очередное диво дивное, чудо чудное: то модный рюкзак с непонятной, но очень крутой эмблемой, то спортивный костюм, переливающийся всеми цветами радуги…

Здесь следует пояснить, что речь идет о временах перестройки и жесткого дефицита, когда прилавки магазинов пустовали. Необходимый школьный инвентарь при случае покупался впрок – вдруг в ближайшее время завоза больше не будет… В шкафах пылились горы разноцветного картона, а на антресолях – рулоны миллиметровой бумаги, заблаговременно припасенные заботливыми родителями «на будущее», для еще одного кошмарного предмета под названием «черчение».

Лучше всего положение дел в то время передает наш разговор с одноклассницей Катей. Как-то раз, подойдя во время перемены к моей парте, она взяла в руки лежащую на парте красную ручку, поднесла к глазам, присмотрелась оценивающе, озабоченно поцокала языком… Потом спросила:

– У тебя сколько еще красных стержней осталось?

– Ну, где-то два-три… – ответила я, немного подумав.

– Беда, – вздохнула Катя, осторожно, словно стеклянную, возвращая ручку на место. – Этого не хватит до конца школы…

И вот аккурат на следующий день после этого трагического диалога Дима притащил в класс очередной отцовский заграничный презент – набор цветных ручек. Двенадцать – вы только представьте себе, двенадцать! – цветов.

Разумеется, ахнули все. Даже те, кто до сей поры делал вид, что ему начхать и на модный рюкзак с непонятной эмблемой, и на переливающийся спортивный костюм. Все сгрудились вокруг парты и по очереди аккуратно пробовали каждую ручку на гордо разложенной Димой бумажке.

Мы настолько увлеклись этим занятием, что не заметили, как прозвенел звонок, и в класс вошла учительница.

– Добрый день! – бодро сказала она. – Ну что, я надеюсь, все помнят, что сегодня у нас диктант?

– Ууу… – Из разочарованного вздоха, прокатившегося по классу, становилось ясно, что помнили-то о диктанте все, вот только от души надеялись, что сама учительница благополучно о нем забудет.

– В таком случае достаем двойные листочки и подписываем их, – невозмутимо продолжала учительница. По классу снова прокатился тяжелый вздох, все расселись по местам, и экзекуция началась.

Совершенно не помню, о чем в тот раз был диктант. Зато отлично помню, как после одного достаточно сложного предложения учительница склонилась над моим листочком и одобрительно кивнула. Сие обстоятельство не укрылось от зоркого Диминого взгляда, и он тут же внес аналогичное исправление в собственный труд.

– Ну, месье Дмитрий у нас, разумеется, тут как тут, – с усмешкой прокомментировала это учительница. – На ходу подметки рвет, не теряется.

За несколько минут до окончания урока, пока все проверяли собственные работы, я краем глаза успела высмотреть на листочке Димы еще пару ошибок, о чем и не преминула ему сообщить, многозначительно потыкав ручкой сперва в его каракули, а затем – в свои собственные. Димин радостный взгляд красноречиво дал мне знать, что благодарность его не имеет границ. А после урока он подошел ко мне и протянул раскрытый футляр с набором ручек:

– Выбирай любую!

Это была неслыханная щедрость, и девчонки, находившиеся рядом, тихо ахнули.

Я несколько секунд колебалась – мне больше всего нравились сразу две ручки, розовая и оранжевая, – но потом все-таки потянулась к розовой. Не решаясь взять, вопросительно взглянула на Диму.

– Бери, бери, – расплылся тот в широкой улыбке. – Это тебе в благодарность за помощь!

И мое трепетное девичье сердечко вдруг учащенно забилось – до этого момента я почему-то не замечала, что улыбка у Димы такая очаровательная…

На следующее утро, проснувшись раньше обычного и слушая завывающую за окном вьюгу, через которую мне предстояло впотьмах пробираться к школе на ненавистную математику, я вдруг с удивлением осознала, что мне абсолютно до лампочки и эта темень, и эта вьюга, и математика вкупе с вредной учительницей, и что я хочу только одного: снова увидеть Диму. Дело тут было, разумеется, вовсе не в ручках. Просто в голове после того, как Дима мне так открыто и искренне улыбнулся, словно щелкнул какой-то тумблер. И все его шутки вдруг показались мне смешными, проделки – забавными, а раздолбайское отношение к учебе, которое раньше меня бесило, чудесным образом превратилось вдруг в потрясающую способность никогда не унывать.

А может быть, уже в воздухе, несмотря на все еще бушующие метели, просто ощущалось приближение весны.

С тех самых пор уроков русского языка – а особенно диктантов, сочинений и изложений – я ждала словно манны небесной. И дело вовсе не в том, что я надеялась «перехватить» у Димы еще какой-нибудь ценный презент. Просто мне было приятно сознавать, что рядом сидит человек, нуждающийся в моем покровительстве и моих знаниях… да еще с такой чудесной улыбкой! Именно тогда я впервые осознала, как приятно помогать людям, а в особенности – человеку, который очень тебе нравится.

Однако все хорошее на свете имеет печальную тенденцию рано или поздно заканчиваться. Учительнице, которая, так сказать, свела нас с Димой, в конце концов начала казаться подозрительной Димина безукоризненная грамотность во время письменных занятий и весьма сомнительная – во время устных, и она решила рассадить нас.

Это было словно удар под дых. Причем не только для меня, но и для Димы, у которого отныне вместо двенадцати оставалось только одиннадцать ручек, а вместо всегда гарантированной профессиональной помощи – фига без масла (ибо новая соседка, безусловно, с радостью помогла бы Диме, но, увы, с русским языком дела у нее самой обстояли далеко не лучшим образом).

Весь остаток того злосчастного дня я проходила словно в тумане, а вернувшись домой, написала свои первые стихи о несчастной любви.

Мы учились в пятом классе.

Ты всегда сидел со мной.

И давал ты на проверку

Мне листочек свой двойной.

Хорошо нам вместе было,

Но однажды на беду

Нас училка рассадила,

И ты сел в другом ряду…

Теперь мы уже больше не проводили с Димой бок о бок счастливых сорок минут несколько раз в неделю, а лишь изредка перебрасывались парой слов на переменах. И печаль моя не знала границ…

А в конце года стало известно, что Дима уходит из нашей школы. Насовсем. Это известие окончательно повергло меня в уныние, даже предстоящие летние каникулы не радовали. Честное слово, я готова была рвануть вслед за ним! Да только вот беда: в суворовское училище девочек не брали…

Наверное, для Димы наше остающееся в прошлом «взаимовыгодное сотрудничество» тоже что-то значило, потому что в последний день он вдруг подошел ко мне у всех на виду со словами:

– Это мой прощальный тебе подарок. На память.

Протянул ту самую оранжевую ручку, которая мне так нравилась. И улыбнулся.

На самом деле у этой так славно начавшейся истории было небольшое и печальное продолжение, но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.

Что же касается ручек, подаренных Димой, то я расходовала их очень бережно. Я ими только темы уроков и заглавия параграфов в тетрадях выделяла, поэтому стержней хватило мне почти до самого выпуска.