Вера Лашкова Памяти Надежды Яковлевны Мандельштам

Вера Лашкова

Памяти Надежды Яковлевны Мандельштам

После своего дня рождения 31 октября она почти сразу слегла, где-то 11 ноября вызывали “скорую”, у нее был гипертонический криз, и после этого числа она уже не вставала. Никаких страданий она не испытывала, просто лежала, сначала не разрешали вставать врачи, и она была рада, а поскольку лежать она всегда предпочитала и раньше, а силы убывали, все-таки 81 год, то уж надежды на то, что она встанет, как-то и не было.

Поэтому стали дежурить, то есть всё время около нее кто-то был, и день и ночь. Участвовали в этом 25 человек, и старые знакомые, и много новых появилось. Конечно, она капризничала, но вообще с ней было легко, целый день она читала или дремала, разговаривала мало, да и о чем ей с нами разговаривать было. У меня уже давно появилось ощущение, что, кроме видимого плана ее существования, был и какой-то другой, может, это были воспоминания, ее захватывавшие всё чаще, но когда она отвечала на какой-то вопрос, мне казалось, будто она возвращается откуда-то из себя. С другими я не знаю, как было, но я это точно чувствовала. Ну и потом, конечно, я всегда понимала, что ровней ей быть ни в чем не могу.

В тот вечер я пришла сменить Н.[872] и должна была дежурить ночь. Перед этим я не видела Над. Як. восемь дней, и сразу бросилось в глаза, как сильно она сдала, какое-то лицо отрешенное, что ли, измученное. Н. была с ней целый вечер и сказала, что Над. Як. часто стонет, но и раньше она любила стонать, а когда спрашивали: что – отвечала, что просто так. Может, не хотела говорить, а может, и правда просто так. Мы уж привыкли и не досаждали ей этими вопросами. Последние две недели она вставала и с помощью доходила до ванной, но раза два падала – от слабости.

Когда Н. ушла, была прежней, то есть немного капризничала, но есть не просила, как обычно вечером (хотя ела поразительно мало). В чем душа держалась, исхудала она так, что даже страшно было иногда. Но настроение было ровное, часто курила, не могла бросить никак, шутила над кем-то. Пыталась читать книгу (какую-то Искандера), но не могла, откладывала.

Стала устраиваться спать, я дала ей на ночь обычные таблетки, две слабительные и половинку снотворного. Попросила посидеть рядом с ней, потом сказала, что какой-то голос говорит ей: “на Руси”. Спросила меня, слышу ли я. Я сказала: нет. Немного полежала, закрыв глаза, потом сказала: “Теперь говорит: в лесу”. Еще позже спросила, какая машина гудит в комнате. Но было тихо, правда, под окнами ходит трамвай (не в этот момент). Я и сказала, что, может, это трамвай, но она покачала головой: нет. Потом попросила позвонить Ю. Ф.[873], очень ему доверяла, рассказала это всё. Было похоже, что она хочет спать, что меня удивило несколько, обычно она не засыпала раньше часу ночи, а то и позже. Но просила сидеть рядом. Дыхание у нее было довольно тяжелое, но и это было привычным для нас, она так и раньше дышала. Короче говоря, я ничего не чувствовала. В какой-то момент, еще не заснув, она вскрикнула, на лице был ужас. Я спросила: что? Она говорит: “кошка”, а потом: “страшно”. Я сказала: “Помолитесь Богу, Над. Як.”. Она сказала: “Я молюсь”.

Но я-то ничего не понимала, и потом, когда она заснула, это было около полтретьего ночи или чуть раньше, я думала, что она спит. Но хотя это была первая спокойная ночь за все мои дежурства и Над. Як. ни разу не позвала и не разбудила меня, как было раньше (со всеми), как-то было неспокойно, я прислушивалась к ее дыханию и считала: было около пятидесяти в минуту, а пульс ровный.

После 7 утра я стала ждать, что она проснется и попросит кофе – как обычно. Но она спала, я так думала, дыхание было такое же частое. Спала она всегда на спине и позы во сне не меняла, так было и тогда. Я ждала, уже было совсем утро, кто-то звонил, я всем говорила, что Над. Як. спит, потом звонил Г. Г.[874], он должен был приехать с электрокардиограммой, она ждала его звонка накануне. Я и ему сказала, что она спит.

Лицо было удивительно спокойное и какое-то очищенное, умиротворенное. И только около 10 утра дыхание вдруг стало очень редким, я считала, сначала пятнадцать, потом двенадцать, потом восемь в минуту. Позвонила Г., он сказал: вызывайте “скорую”, я вызвала, еще минут пять она дышала, но совсем редко, я уже не считала, а только ждала, будет ли еще вздох.

Умерла она без пяти одиннадцать утра, то есть перестала дышать. Но я как-то не смела подумать, что уже всё. Это был не страх, а просто я не могла взять, что ли, такую ответственность и утверждать это. Пришла та девушка, которая должна была сменить меня утром в 10 часов, но предупредившая, что опоздает. Она спросила первая: “Она умерла?” А врачи приехали в полдвенадцатого, один пощупал пульс и сразу сказал: “Когда бабушка скончалась?” Сразу же и обмыли, и одели в единственное ее красивое платье, и положили на стол, пока без гроба. И сразу же стали читать псалтырь.

Врач сказал, что должен вызвать милицию, что так положено, когда нет родственников, и вызвал. Пришел какой-то невзрачный тип, посмотрел эту нищую квартиру (“в могучей бедности, в роскошной нищете”) и довольно легко согласился, что когда мы всё сделаем, то есть похороним и запрем квартиру, то ключи им отдадим.

Собралось сразу вдруг много народа, начались хлопоты, так прошел день. Было у меня смутное чувство, что как бы они снова не пришли. Но и ночь прошла спокойно, всю ночь читали над нею, и следующий день тоже. Привезли гроб, положили. Н. смогла устроить так, что Литфонд дал своего похоронщика, а это очень могущественный человек. Именно он и добился места на кладбище (Кунцевском), которое давно закрыто. Чудесное кладбище, старое, могучие деревья, и в ограде у Над. Як. старая липа. Да еще канун Нового года, и никого трезвого уже нет нигде. Но он всё сделал.

Ну вот, к концу второго дня, 30-го, часов в 6 вечера, позвонили в квартиру и сказали, чтобы немедленно очистили ее, потом приехали, разные там были люди, некоторые в каракулевых шапках, некоторые попроще, один милиционер в форме, остальные с повязками, как водится, и пришла машина, в которой уже они хотели и Над. Як. забрать, но уж тут бабы заголосили, что не дадут. Удалось договориться с этими двумя мужиками из машины (и было похоже, что они ни при чем), чтобы поставили с гробом. Из квартиры всех выгнали, я ее заперла и ключи отдала тому типу, который был накануне (и влетело же ему, видно, он был как наскипидаренный и больше всех орал, чуть не пинками выгонял). При мне квартиру никто не опечатывал, а на другой день уже были печати на двери. Представляю, как они там ночью полы взламывали, ну, конечно, брильянтов не было, да и ничего не было.

В морг мы приехали одновременно, мужики эти заверили нас, что поставили там гроб, и всё в порядке. Но уже уверенности, что они не похоронят ее сами, у меня не было совсем. Мы и на другое утро приезжали и спрашивали, там была очень славная старушка дежурная, как она сказала, что иконка в гробу есть, мы успокоились. Первого января вечером привезли гроб в церковь на Речном вокзале, читали там до девятого часа, потом церковь запирают на ночь.

Второго января после литургии было отпевание. Отпевал не знаю какой священник, но второе Евангелие читал о. Александр, он приехал (Над. Як. хотела, чтобы ее отпевали в Пушкино и там же похоронили, но невозможно было достать автобусы, чтобы перевезти ее туда, а кладбища там уже закрыты для захоронения). Народ не вмещался весь в церкви, трудно сказать, сколько было, может, человек триста, не знаю. Отпевание было прекрасное, светлое, певчие пришли специально из Николы в Кузнецах, когда выносили гроб, звонили в колокола. Конечно, присматривали, но держались незаметно. Ничто не может сравниться с таким провожанием.

Пели и на кладбище, и Саша[875] отслужил маленькую литию, зажгли свечки на могиле, крест поставили сразу. Пока обычный, потом сделают другой. Вчера был девятый день, и хотя в сочельник нет панихиды, многие заказывали (я знаю), а на кладбище цветов было много, и тропинка в снегу только к этой могиле протоптана.

Поминки были после похорон у Н. В.[876]. Не то чтобы одни близкие пришли, но чистые и хорошие люди, видно было по лицам. И поминки тоже были какие-то возвышенные, а не просто ели и пили.

Царствие ей небесное, вечная память.

40-й день – 6 февраля 1981 г.