1927
{106} М. А. Платоновой.
4 января 1927 г. Тамбов.
Тамбов, 4 января.
Маша! Дело твое, но ты напрасно мне не пишешь.
Я тебе сделал уже 3 посылки: телеграфный перевод на.
75 р[ублей], письмо (с рукописями рассказов) и поздравительную открытку на имя Тотки.
Как странно ты себя ведешь: скрыто, хитро и дипломатично. Я этого не заслужил. Не следует меня обвинять в том, в чем ты повинна сама. Но я ничего не знаю о тебе уже неделю и беспокоюсь.
Живу я неважно. Мороз 18–25°. В моей комнате 4–6°. Я сижу весь запакованный, ночью невозможно спать от холода. В такой пытке приходится жить. На предложение хозяйке топить больше мне было заявлено, что я могу убираться, если мне не нравится. Таковы здесь люди. И это ясно: от меня нажиться нельзя. То же на службе.
Каждое мое распоряжение подвергают шушуканью и злобной критике и т. д. Такого сволочного города я себе не представлял.
В час ночи под Новый год я кончил «Эфирный тракт»[171], а потом заплакал. Сейчас он (и «Антисексус»[172]) перепечатывается на машинке. Чем платить буду, не знаю. Как ты встречала Новый год, любимая моя? Хотя мне не жалко этих гнусных условностей. Не изнасиловала тебя там пьяная компания? Ведь ты не скажешь правды все равно.
Ну ладно. Все-таки Тамбов – это каторга. Так тяжело мне редко приходилось. Главное – негде жить.
Дома – холод (4°) и одиночество. Единственные мои знакомые – Барабановы[173]. Но и они люди не из хороших: нервные, больные и жадные. А мадам Барабанова – придурковатая особа. Я невольно сравниваю твою соль и перец с этой несчастной старухой, уверяющей, что она страшная умница и т. д. Скучно, Муська.
Сегодня искал комнату. Нашел одну – 70 р[ублей] со столом. Правда – комната хорошая, но я не имею таких денег и не знаю, что мне делать.
Довольно об этой дряни! Буду участвовать во всех конкурсах[174]. Через неделю или раньше вышлю тебе «Эф[ирный] тр[акт]» – отнеси его, пожалуйста, к Попову[175]. Может быть, спасусь как-нибудь отсюда. Но в Москву больше я не поеду. В Ленинград – возможно[176]. Всего вероятнее, поеду с экспедицией на Алтай или в Забайкалье[177]. Иначе нас задушит нищета. Странно и мучительно пошла наша жизнь. Пять прожитых вместе лет (в декабре было ровно пять лет с того момента в сенях на Нееловской[178], когда ты стала моей женой), пять лет вспоминаются как счастье. Пусть в этом счастье было много темных пятен, но сердцевина его была горяча и чиста.
Я думал тебе послать подарок на Новый год, но ничего не вышло; в командировку пока не пускают.
Но я:
Дарю тебе луну на небе
И всю живую траву на земле.
Я одинок и очень беден,
Но для тебя мне нечего жалеть!
(Это песнь из «Эф[ирного] тракта» – она относится, по существу, к тебе.)[179].
Ужасный холод, почти нельзя писать. Но что случилось с тобой? Отчего ты молчишь? Или ты уже забываешь меня? Или другие интересы тебя отвлекают?
Как бывает страшно, когда не знаешь, когда увидишь тебя и Тотку. А я сейчас не знаю этого.
Пиши мне только на губзу.
Я, возможно, скоро перееду с этой квартиры, как только подыщу себе комнату. Здесь жить нельзя. Тогда я сообщу тебе свой новый домашний адрес.
Можешь ли ты сообщить мне какую-нибудь надежду? Или мне нечего надеяться?
Наверно, правда, что ты, как все люди, любишь что-то другое, но только не несчастье другого, хотя бы и близкого.
Видишь, не знаю, чем тебя обрадовать и что пообещать. Если примут «Эф[ирный] тракт» и напечатают фантастику книжкой у Молотова, тогда в апреле ты поедешь на курорт[180].
Ничего не могу сказать тебе хорошего. Ты знаешь (хотя откуда тебе знать?), в какой я заброшенности живу?
В тюрьме гораздо легче. Я двое суток (1 и 2 янв[аря]) был один и не сказал ни слова. Хотя, быть может, это подготовка к тому большому страданию, которое меня ожидает в будущем. Поцелуй и поласкай Тоточку и будь радостна сама.
До свиданья. Обнимаю тебя. Андрей.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 456–457. Публикация Н. Корниенко.
{107} М. А. Платоновой.
5–6 января 1927 г. Тамбов.
Всю эту саранчу (в том числе и Маркелову[181]) я гоню. Но ты не представляешь, что значит уволить человека в тамбовских условиях. Тут все так устроено, чтобы люди бога делали (богадельня), а работой не занимались.
«Тамбовское Рождество»[182] мне не известно. Почему Анна Францевна[183] говорила, что Платонов в Москву не поедет, мне неизвестно. Тем более что А. Ф. незнакома с Маркеловой. Вообще, это твое изобретение.
За Молотовых[184] я не отвечаю. Они мне нужны постольку, поскольку он издатель. Отношение его ко мне тебе известно: помнишь его письма ко мне в Воронеж из Краснодара?[185] Экая ты забывчивая девочка!
«Как дела?» – А так, что если бы не было тебя и Тотки, то я бы просто сбежал из Тамбова и потом какнибудь отдал подъемные понемножку. Ты бы тут не вынесла дня. Нашел комнату – 35 р[ублей] со столом, но у меня в кармане 3 р[убля], а требуют задаток.
В «Тамб[овскую] правду» приняли 2 статьи[186]. На днях пойдут. Гонорар и газеты вышлю в заказном письме – тебе и Тотке на конфеты.
Все относятся ко мне как потребители: ты дай, у тебя ставка, ты сделай, ты напиши, – а мы слопаем.
Со стихами для Молотова не знаю, как и быть[187]. Постараюсь вырваться хоть на денек в Москву. Без меня нельзя, конечно, набрать сборник[188]. А как бы это нас выручило. Попроси его обождать. Ведь это не от меня зависит. Здешние нравы таковы, что сразу в подвал бросят. Особенно меня, имеющего 2/3 врагов среди своих сослуживцев.
Буду биться дальше. Хотя я учитываю вероятность потерять тебя навсегда. Я ведь не упрекаю тебя, как ты встречала Новый год! А я его встречал за окончанием «Эф[ирного] тракта». Кроме того, я позаботился получить деньги 31/XII и перевести их тебе по телеграфу, чтобы вам было хорошо на праздники. Как глупа эта моя суетливость для тебя! Как не нужны эти мои письма через день (вдвое длиннее твоих)! Но что же сделать, я не скрою своей любви к тебе, развивающейся с Нееловской улицы. Ты бы не могла мне из Москвы написать это. У тебя совсем не то. Почему мою вещь передают 3-ему (!) рецензенту?[189] Пошли их к черту. Пусть принимают или возвращают.
Мне некогда голодать в Тамбове:
«Здесь музу резвую
Заспишь, забудешь!»
(Пушкин)[190].
Кончаю – меня ждет работа о волго-донском канале Петра[191]. Очень мало (совсем нет) исторического материала. Опять придется лечь на свою «музу»: она одна мне еще не изменяет. Полтораста страниц насиловал я ее в «Эф[ирном] тр[акте]». Пока во мне сердце, мозг и эта темная воля творчества – «муза» мне не изменит.
С ней мы действительно одно. Она – это мой пол в душе. Пиши, пожалуйста. Меня это сильно поддерживает и ободряет. Твои письма – это настоящая ценность, это ведь голос твой и моего Тотки. Целуй и береги его.
Андрей.
Впервые: Волга, 1975. С. 165 (фрагменты).
Печатается по: Архив. С. 458–459. Публикация Н. Корниенко.
{108} М. А. Платоновой.
8 января 1927 г. Тамбов.
8 января.
Мария! Мне скучно, а память о тебе укрепляет меня. Я знаю, что эти буквы увидят через день-два твое лицо, и я завидую им. Завтра я переезжаю на другую квартиру – 40 р[ублей] со столом; за те дни, в которые я буду отсутствовать, платить за стол я не буду. В губзу (мои сослуживцы) меня ненавидят. Я сильно сокращаю штат[192]. Денег нет на работы, а штат такой огромный, что пожирает всё.
В моем отделе 21 чел[овек] (из них 9 инженеров), а в уездах сидят по 2 чел[овека]. Кроме того, есть злостные лодыри, лакеи и шептуны. Ко мне пробовали подойти с лаской, я оборвал сразу, а теперь часть сокращаю, часть бросаю в поле на работы. Высшая администрация меня «обожает»: вот, говорят, настоящий хирург, какой нам нужен был. Но я это отметаю, т[ак] к[ак] знаю цену ласке «барина». Возможно все-таки, что меня сметут отсюда, чему я буду несказанно рад. Лучше Сибирь, чем Тамбов. Здесь я изолирован кругом. Допускаю возможность доносов и даже худшего. Но пока крушу и буду крушить всё глупое, роскошное и нелепое костяной рукой. А там черт с ними, мне нечего терять. Хуже не будет.
Извини за это «бюрократическое» начало письма. Я хотел тебе пояснить, насколько тяжела моя работа. Два огня жгут меня: тоска по тебе и борьба за успех работ. Не проваливаться же мне в Тамбове! Но тоска по тебе сильнее, и я пожертвую ей своей карьерой. Знаешь ли ты, что значит прийти в 4 ч[аса] домой и сидеть в холодной тишине до 12, до 1 ч[аса] ночи! Так я живу каждый день. Отсутствие тебя сказывается и на моей литературной работе. Но какая цена жене (или мужу), которая изменяет, ищет другого и забывает так быстро! Это дешево стоит. Но любимто мы сердцем и кровью, а не мозгом. Мозг рассуждает, а сердце повелевает. И я ничего поделать не могу, и гипертрофия моей любви достигла чудовищности. Объективно это создает ценность человеку, а субъективно это канун самоубийства. Постараюсь приехать на днях, хотя бы нелегально. Быть может, ты приедешь со мной в Тамбов погостить? Или ты уже занята другим – тогда всё понятно.
Время нас разделяет, снег идет кучами. Милая, что ты делаешь сейчас? Неужели так и кончится всё? Неужели человек – животное и моя антропоморфная выдумка[193] одно безумие? Мне тяжело, как замурованному в стене. Слушай, подбери стихи, как сумеешь[194]. Когда я приеду, чтобы сразу проверить, отобрать и сдать Молотову.
Не спешу кончать письмо. Пиши мне пока на ГЗУ. Я не знаю, как называется улица, где я буду жить. Как Тотик? Наверно, стал забывать меня. Уже месяц, как я не живу дома. Передай Тотику мой поцелуй и скажи, что я скучаю о нем.
Прощайте. Андрей.
P.S. Тебе легче забыть меня, п[отому] ч[то] ты знала Александрова[195].
Впервые: Волга, 1975 (в сокращении).
Печатается по: Архив. С. 460–461. Публикация Н. Корниенко.
{109} М. А. Платоновой.
8–9 января 1927 г. Тамбов.
Муся!
Я уже переехал на другую квартиру. 40 р[ублей] со столом. Как будто ничего, а там неизвестно.
Мой домашний адрес: Первомайская площ., д. № 20[196], кв. Блюм, Платонову.
Пишу последнюю вещь для сборника рассказов[197] – «Епифанские шлюзы»[198] – из времен Петра I. Через неделю, наверное, кончу. Завтра подниму ходатайство о командировке в Москву.
Очень невесело живется. Но всё, быть может, к лучшему. Меня бы, пожалуй, призвали в армию[199], если бы я оставался в Москве не у дел. А может, и к худшему.
Пиши мне, синеглазая! Твой Андрей.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 461. Публикация Н. Корниенко.
{110} М. А. Платоновой.
10 января 1927 г. Тамбов.
Получил оба письма сегодня[200]. Здесь каждую минуту ветер меняется: сегодня командируют, завтра отменяют[201]. Поэтому я и писал так – то еду, то нет. Что с нашим Тоточкой? Бьюсь за выезд в Москву. Время горячее, путаница страшная. Я нужен здесь. Но сегодня или завтра выезжаю скорым обязательно. Тоточка мне дороже всех служб, и никакие тюрьмы меня не удержат ехать к нему, больному, а может, умирающему. Посылаю 15 р[ублей] на лечение. Привезу еще немного. Не жалей ничего для его лечения.
Если правда о том, как ты Новый год встречала, – спасибо. Тебя весь НКЗ за это полюбит. Там на моей стороне, а не на Волкова. Что они способны изнасиловать тебя, если им ты сама не отдашься, – я знаю то давно и всего от них ожидаю. Выезжаю. Не заболей сама. Обо всем переговорим.
Целую обоих. Мне труднее, чем тебе. Теперь нет никогда покоя, после письма. Андрей. 10/I – 12 ч[асов] дня.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 462. Публикация Н. Корниенко.
{111} М. А. Платоновой.
18 января 1927 г. Тамбов.
Маша!
Приехал в свою тюрьму. Очень прошу быстро сделать с Молотовым и постараться поскорее получить все деньги (700 руб[лей]). Посылаю «Антисексус». Работаю над Епифанами. Хорошо, если Молотов мне напишет о службе[202]. С вое[нными] делами мо[ими] [утрач.] Завтра буду выяснять окончательно[203].
Если придется окончательно остаться в Тамбове, чтобы не попасть в армию, тогда наверняка разрушится моя семья (при твоих угрозах и все же – прости меня – легкомыслии). У Чистяковой[204] ведь ты бываешь неспроста. А мне наступила мертвая петля.
Прощай. Поцелуй Тотку. Твой Андрей.
18/I 27.
P.S. Про «Антисексус» допустимо еще одно предисловие – сливочное масло изд[ательст]ва, – лишь бы «Антисексус» прошел в сборник[205]. Об этом необходимо убедительно просить Молотова.
А.
Впервые: Волга, 1975. С. 164 (фрагмент).
Печатается по: Архив. С. 462. Публикация Н. Корниенко.
{112} М. А., П. А. Платоновым и В. А. Кашинцевой.
19 января 1927 г. Тамбов.
Маша! Тотик! Валентина!
Посылаю «Рассказ о потух[шей] лампе Ильича»[206] его следует отдать Рубановскому[207] в «малый» сборник рассказов[208]. Все ж больше будет!
Купила ли ты теплые длинные калоши? – Немедленно купи!
Спроси у Молотова: мол, Попов[209] (редактор «Всем[ирного] след[опыта]») просил у Платонова «Эфирный тракт», кажется, для издания его отдельной книжкой в «ЗиФе»[210]. Можно ли «Эф[ирный] тракт» дать Попову, взяв лишь половину гонорара, т[ак] к[ак] «Эф[ирный] тракт» выйдет в «Мол[одой] гвардии»? И вообще, удобно ли это, следует ли так поступить? Или – не стоит? Если Молотов скажет, что можно и от этого мои отношения с «Мол[одой] гвардией» не ухудшатся, тогда поступи так: позвони к Попову и скажи, что Платоновым написана вещь «Эф[ирный] тракт» в 5 печ[атных] листов, о ней я ему в свое время говорил. Если Попов желает ее пустить, то Платонов может ему предложить сие сочинение на условиях: – Попову вручается вещь; он ее читает не более недели; по прочтении, если вещь подходит, Платонову уплачивается единовременно, немедленно и сразу по прочтении 250 р[ублей] (это составляет примерно 1/2 норм[ального] гонорара; об отношениях моих с «Мол[одой] гв[ардией]» ты Попову ничего не говори).
Если Попов на эти условия согласится, тогда ты отнеси ему «Эф[ирный] тракт» (тот экземпляр, что я положил в стол).
Молотову же не забудь сказать, что я Попову (это действительно так) твердо обещал дать «Эф[ирный] тракт», но мне, конечно, печататься интересней в «Мол[одой] гв[ардии]» и завязать с ней постоянные отношения, а не с Поповым.
Ровно через неделю после отдачи рукописи Попову ты пойдешь к нему и получишь деньги. Если нужна моя доверенность, заблаговременно сообщи, я вышлю ее[211].
Если будешь читать «Эф[ирный] тр[акт» (не будешь, стервь!), поправь, пожалуйста, ошибки – я ведь не читал рукописи из машинки. Наверно, там есть ошибки.
Скорбно прошу!
Крой, Машуха, вовсю! Может, вывезет нас какая-нибудь кривая.
Как Тотик – прежнее положение или понемногу поправляется? Сообщи точно. Как устроишь все дела, приезжай! Мне очень тяжело. Всю силу хороню в «Епифанские шлюзы».
Посылаю №р тамбов[ской] газеты, где напечатана моя статья. Ты поймешь, что статья написана не так, как она напечатана[212]. Иначе ты потеряла бы уваженье к неграмотному человеку (что ни говори, ты любишь тонкую культуру, филигранную работу даже в мелочах!).
О себе лично сообщать нечего. Внешне моя жизнь бесцветна: днем нелепая служба, вечером – писанье. Все это – окунуто в тоску по семье. Живу надеждой на твои деловые успехи.
Не влюбилась ли ты в какую-нибудь знаменитость у Чистяковой? Если – да: пиши. Пошлю подарок и приеду на смотрины. Я шучу, потому что здесь мне не с кем даже улыбнуться, и я это делаю письменно с тобой. Сейчас я улыбаюсь, хотя мне горько и смех – кривой.
Пиши. Ласкай Тотку, как я тебя в своих сновидениях, – Андрей.
19/I-27.
P.S. Цел ли автомобиль «Штейер»[213]?
Впервые: Архив. С. 463–464. Публикация Н. Корниенко. Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 8, л. 11–12.
{113} М. А. Платоновой.
25 января 1927 г. Тамбов.
Мария!
Я прошу написать мне о том, что ответил Молотов на мое письмо[214] к нему о службе.
30 января решается моя судьба о военной службе.
Если всё пройдет благополучно, а в Москве объявится служба, то я уеду из Тамбова. Об этом прошу написать.
«Епифанские шлюзы» написаны, но негде напечатать, т[ак] к[ак] на службе печатать постороннюю работу теперь не разрешают, а машинисток, берущих работу на дом и имеющих машинки дома, в Тамбове вообще нет. Не знаю, что делать. В Москве тоже нельзя перепечатать работу – некому позаботиться и нет денег.
Следует позвонить Бобылеву[215] и узнать – нельзя ли получить деньги за статью.
Далее. От моего имени надо позвонить Бахметьеву[216] и спросить, когда они будут платить деньги за сборник. Они их уже должны платить.
Молотова попроси ускорить оплату книжек. Заключила ли ты договора с «Мол[одой] гв[ардией]»?[217] Ответь на это. На сколько денег, на каких условиях?
Как вышло у тебя с Поповым? – Как поступить с ним – я точно в свое время писал тебе[218].
Стихи начал подбирать. Мешает работе сильная головная боль, которой у меня никогда не было. Наверно, я простудил голову почему-то и перенатужился в работе.
За 11/2 месяца я написал 4 печат[ных] листа (считая с «Епиф[анскими] шлюзами»). Петр казнит строителя шлюзов Перри в пыточной башне в странных условиях. Палач – гомосексуалист. Тебе это не понравится. Но так нужно.
Нравятся тебе такие стихи:
Любовь души, заброшенной и страстной –
Залог души, любимой божеством…
[219].
Очень старо?, но хорошо. Это писал Перри, когда был женихом Мери Карборунд. Потом она стала женой другого. Потом прислала в Епифань из Нью-Кестля неизвестное письмо, его положил за икону к паукам епифанский воевода, а Перри умер в Москве. Шлюзы не действовали. Народ не шел на работы или бежал в скиты и жил ветхопещерником в глухих местах.
Вот – «Епифанские шлюзы». Я написал их в необычном стиле, отчасти славянской вязью – тягучим слогом. Это может многим не понравиться[220].
Мне тоже не нравится – так как-то вышло. Пускай остается.
Так вот, Муся, ответь мне о своих делах по официальной, так сказать, линии. Лично о себе не пишу: все равно зачтется как ломанье моей гаденькой душонки.
Я бы хотел услышать что-нибудь о Тотке. Не скучает ли он обо мне? Очень жалею, что уехал из Москвы. Надо бы жить мне там назло всем «благожелателям», руководствуясь лишь личными интересами. Посылаю 5 р[ублей] – занял. Беспокоюсь, что вы не доживете там до конца месяца.
Очень плохо всё идет. Целую Тоточку.
Жму твою руку.
26/I 27[221]. Андрей.
Впервые: Волга, 1975. С. 165 (фрагменты).
Печатается по: Архив. С. 465–466. Публикация Н. Корниенко.
{114} М. А. Платоновой.
26 января 1927 г. Тамбов.
26/I 27.
Мария! Хочу побеседовать с тобой. Твое письмо от 22/I я получил. Прежде всего – Кирпичников – это не я[222]. И вот почему. Мои идеалы однообразны и постоянны.
Я не буду литератором, если буду излагать только свои неизменные идеи. Меня не станут читать. Я должен опошлять и варьировать свои мысли, чтобы получались приемлемые произведения. Именно – опошлять! А если бы я давал в сочинения действительную кровь своего мозга, их бы не стали печатать. Теперь тебе ясно, почему Кирпичников влюбился в мещаночку Руфь в Риверсайде? Кирпичников носит мои черты только отчасти. Сразу о Валентине. Ты невнимательно читала. Валентина любила не Михаила Кирпичникова (отца), а сына его – Егора. Кирпичниковых действует два – отец, а потом сын.
Если ты считаешь «Эф[ирный] тр[акт]» сумбуром – твое дело. Тут я ничего пояснять не хочу.
Смешивать меня с моими сочинениями – явное помешательство. Истинного себя я еще никогда и никому не показывал и едва ли когда покажу. Этому есть много серьезных причин, а главная – что я никому не нужен понастоящему.
Ты права, что М. А. Кирпичникова ценнее своего мужа, как жена и человек. Я нарочно рисовал ее скромными и редкими чертами[223].
Дальше. У меня никого нет знакомых, и никого я не хочу, несмотря на то, я изнемог здесь не только психически, но и физически. Твои намеки и открытое возмущение бьют мимо цели, т[ак] к[ак] я совершенно одинок и не соответствую твоей оценке. Пока я твой муж, по отношению к тебе я не подлая душа и не гаденькая личность. Работа меня иссасывает всего. А быть физически (хотя бы так!) счастливым я могу только с тобой. Я себе не представляю жизни с другой женщиной. Прожив с тобой всю свою молодость, наслаждаясь с тобой годами – я переделался весь для тебя. Можешь это понимать как хочешь, но я думаю точно.
Я рад за Тотика. Поцелуй его за меня так безумно, как целуется он. Я теперь не знаю, когда я увижу его, если вы ко мне не приедете. Купила ли ты себе ботики? Если не купила, сразу покупай, как я переведу тебе деньги.
Стихами тебя беспокоить не буду – пошлю Молотову.
Что за глупость с Обориной[224]? Я не знаю такой фамилии. Я передавал печатать вещи старушкемашинистке Отд[ела] мелиор[ации], а она их действительно кому-то передавала дальше, т[ак] к[ак] у нее нет машинки дома.
Муся, это недостойно тебя. Что могла намекать Оборина? Спроси ее тогда прямо, все равно тебе на ней не жениться.
А зачем ты давала работу в НКЗ? Неужели не нашла машинистки ближе (5 этаж, Валентинина подруга и др.)?[225] Я ведь тоже могу делать свои заключения, невыгодные для твоей чести замужней женщины.
«Епиф[анские] шлюзы» печатаются, но медленно.
Кому их посылать, тебе или тоже прямо Молотову?
По-моему, ты не имеешь права зачеркивать посвящения[226], написанные не тобой. Когда книга выйдет с посвящением, а ты им будешь возмущена, ты имеешь возможность и право выступить в ежедневной или в журнальной прессе с заявлением, что ты отводишь от себя авторское посвящение, т[ак] к[ак] автор и его сочинения для тебя крайне неприятны, подлы, лицемерны и пр[очее]в таком духе. Это ты можешь делать и сделаешь, когда наступит твое время. А чужими желаниями распоряжаться нельзя и плевать на них не стоит. Т[ак] к[ак] Тотик разорвал титульный лист[227], то я посылаю его. Передай его Молотову. Если тебе неудобно, то можешь сказать Молотову, что человек лезет на рожон и посвящает, когда его о том не просят и даже возмущаются.
Наверно, в Москве зима хороша.
Вспомнил стихи, которые спутал во вчерашнем письме:
Возможность страсти, горестной и трудной – Залог души, любимой божеством…
Это из «Епиф[анских] шлюзов». Думаю засесть за небольшую автобиографическую повесть (детство, 5–8 лет примерно)[228]. Может быть, напишу небольшой фантастич[еский] рассказ на тему «Как началась и когда кончится История»[229]. Название, конечно, будет иное.
Моя жизнь застыла, я только думаю, курю и пишу.
Если бы ты захотела, ты всё могла изменить. Но ты ничего для меня не хочешь. Твои поступки, твои письма говорят о твоей неприязни ко мне. Пусть нас рассудит сама жизнь.
Письма к тебе – для меня большая отрада. Действительно, они заменяют беседу.
Жду твоих писем, желаю тебе здоровья и жму твою тонкую руку.
Тотику – поцелуй, объятье и катание верхом – в далекой перспективе.
Андрей.
Впервые: Волга, 1975. С. 166 (фрагменты); Архив. С. 467–468. Публикация Н. Корниенко.
Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 8, л. 15–17.
{115} М. А. Платоновой.
28 января 1927 г. Тамбов.
28/I. Мария!
Получил твое письмо от 25/I. Ты ошиблась: я написал тебе несколько писем. Разве ты их не получила? Проверь.
Отвечаю на твое деловое письмо. Неужели со мной можно говорить, только оскорбляя меня?
Читай внимательно и поступай точно – ради нашего общего интереса.
Почему прежде всего нужно издавать стихи, чтобы прожить 2–3 месяца?
Опять Молотов начинает волынку и канитель, чтобы я поскорее здесь подох.
Надо издать сначала 2 книжки моих, на которые материал полностью имеется:
1) Книгу мелких рассказов[230] и
2) Книгу «Пустые урны»[231] (могут назвать иначе) – последняя повесть для этой книги – «Епифанские шлюзы» – будет выслана через 2 дня.
Договора на обои [sic] книги можно заключать теперь же и теперь же получать по ним деньги.
Ни в коем случае нельзя ставить издание 2-й книги в зависимости от Пугачева[232]. Вторая книга должна иметь то, что она имеет. Пугачев и по духу в эту книгу не идет и не пойдет. Это мое окончательное решение.
Так Молотову и скажи. Нечего мне сусолить пилюлю. Дайте мне малое, а большое я сам возьму. Не тяните времени.
Что за чепуха? С тобой трудно переписываться. Всегда ты в удивлении и претензии. Пугачева же я начал писать в Москве и читал тебе немного[233]. Ничего не помнишь? Но дальше дело у меня не пошло: занялся «Эф[ирным] трактом» и «Епиф[анскими] шлюзами».
Пугачева я буду писать долго и старательно, и мне нужно много материала к нему. Это роман, который я закончу к осени[234]. Ни в какой связи он с издаваемыми двумя книжками не стоит.
И что за издевательство! Проси, пишешь мне, 175–150 р[ублей] за лист![235] Да пусть они хоть по 100 р[ублей] платят, но скорее! Потом я уполномочил на это тебя. Проси сколько хочешь, но в зависимости от общей обстановки. Не прогадай и не тяни. Лучше 1000 р[ублей] получить сейчас, чем 1500 р[ублей] через месяц. Советуйся с Молотовым в трудных финансовых делах. Но у него есть крупный недостаток (только для твоего сведения) – он – страшный волокитчик, ужасный волынщик и любит обещать горы золота умирающим людям. Бери синицу в руки, бей камнем в журавля на небе! И тогда ты поймаешь синюю птицу!
Титульный лист послал вчера. Говори с художником –[236] Это ты сделаешь хорошо.
Рассказы лучше не пускать в «Кузнице»[237], а пустить в книжке «Мол[одой] гв[ардии]». Ты поступила совершенно правильно, сказав это Рубановскому.
На «Новый мир» плюю, на «30 дней»[238] – тоже.
С «Мол[одой] гв[ардией]» идет убийственно медленно. Пока солнце взойдет[239] и т. д. А всему делу – Молотов: он и помощник, он и волокуша. Он всё хочет выпустить меня в свет обряженным красавцем, но я подохну, пока он меня управится одеть.
Пугачева не ждите повторяю. Он только начат и будет кончен через полгода минимум. Отрывка я не дам, он бессмысленен и не нужен[240]. Я хочу в Пугачеве работать для себя, а не для рынка. Будь он проклят!
Пиши ответ.
Я очень устал от болезни, которая только что оставила меня. Осталась одна головная боль. Черт с ней!
Живу плохо. Сократил более 50 % своего штата[241]. Идет вой. Меня ненавидят все, даже старшие инженеры (старые бюрократы, давно отвыкшие что-нибудь строить). Остатки техников разбрасываю по деревенской глуши.
Ожидаю или доноса на себя, или кирпича на улице.
Я многих оставил без работы и, вероятно, без куска хлеба. Но я действовал разумно и как чистый строитель.
А была грязь, безобразие, лодырничество, нашептыванье. Я сильно оздоровил воздух. Меня здесь долго будут помнить как зверя и жестокого человека. А где ко мне относятся лучше? Кто заслужил иного от меня отношения?
У меня есть одно облегчение – я действовал совершенно беспристрастно, исключительно с точки зрения пользы строительства. Я никого здесь не знаю и ни с кем не связан знакомством[242].
Печатается по первой публикации: Архив. С. 469–470. Публикация Н. Корниенко.
{116} М. А. Платоновой.
29 января 1927 г. Тамбов.
[243] Давай рассказы, давай то – пишете вы. Знаете, я имею только одну голову и одно сердце. Я не могу работать как двигатель и не получая денег. Пишу я одну вещь, а не три сразу.
Пусть Молотов и издательство дадут аванс сейчас же – 200–300 р[ублей], какого черта!
Скажи ему это прямо от моего имени. Что нам, погибать, что ли? Они могут всё, если захотят. Скажи, что я очень болен и трудно жить на 200 р[ублей] на две семьи, то сказал тебе Попов? Ответь. Эта гнида, конечно, ничего хорошего не предложит. Пусть даст рублей 200 вперед – через неделю-две дам ему фантастический рассказ (новый, какого нет у Молотова)[244]. Скажи, что я от голода «почти издох».
С Поповым говори обязательно дерзко.
В любви человек беззащитен и идет на те унижения, на которые иду я ради тебя и Тотки. А следовало бы петлю на горло.
Андрей Платонов.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 471. Публикация Н. Корниенко.
{117} М. А. Платоновой.
30 января 1927 г. Тамбов.
Тамбов, 30/I, глубокая ночь. Дорогая Муся!
Посылаю «Епифанские шлюзы». Они проверены мною. Передай их немедленно кому следует. Обрати внимание Молотова и Рубановского на необходимость точного сохранения моего языка[245]. Пусть не спутают.
Как-то ты живешь и чего ешь с Тоткой? Неужели не смогла занять нигде хоть пятерку на несколько дней. Жалованье переведу телеграфом. Я сижу без папирос, а едой, к сожалению, обеспечен: к сожалению потому, что я тоже, как и ты, не должен быть сейчас сытым. Я такую пропасть пишу[246], что у меня сейчас трясется рука. Я хотел бы отдохнуть с тобой хоть недельку, хоть три дня.
Денег нет, а то бы приехал нелегально в Москву, на день-два. Быть может, удастся взять командировку в Козлов[247], и тогда я прикачу домой на один день. Только трудно; ты не знаешь, как сейчас берегут деньги[248], и хоть в Козлов мне до зарезу нужно съездить, чтобы наладить дело, но дадут сроку дня 2 и денег рублей 15 (от Тамбова до Козлова 60 верст).
А все-таки постараюсь пробиться в Москву на день. Очень я соскучился, до форменных кошмаров. Но вот вопрос – возможна война[249]. Стоит ли бежать из Тамбова, чтобы через месяц-два быть мобилизованным в Москве, чтобы снова покинуть ее и, быть может, навсегда. Оставшись же в Тамбове, я наверняка почти не буду призван. По крайней мере, на год.
Обдумай это, жена. Если бы я был один, я бы не задумываясь удрал из Тамбова мгновенно. Мне здесь так скверно, что на фронте хуже не будет. Но у меня есть жена и ребенок. Это заставляет меня холодно мыслить, не считаясь с личными сегодняшними интересами. Постарайся и ты тоже подумать над этим. В войну, если она случится (а она, по-моему, случится обязательно – я думаю сверх того, что пишут в газетах), – лучше жить в Тамбове, чем в Москве – во всех смыслах.
Пожалуйста, не выдумывай своих мыслей, а продумай только то, что я написал. Это очень серьезно. А ты всегда понимаешь меня как-то исподволь, и я сам удивляюсь твоему толкованию моих мыслей. Ты мне приписываешь часто то, что мне и в голову не входило.
Напиши-ка мне об этом твое заключение. Почта, конечно, тебе 5 р[ублей] не возвратила, и ты, вероятно, нарвалась на неприятность. В этом виноват я. Надо было послать переводом. Но сумма была мала, и прошлые 15 р[ублей] дошли благополучно. Поэтому я и второй раз сделал это.
Извини за прошлое письмо. Я был очень растревожен твоими выпадами и открытой ненавистью ко мне. Ты знаешь, что дурным обращением даже самого крепкого человека можно довести до сумасшествия. А я ведь работаю как механизм и очень утомлен.
Ответь – ты не хочешь приехать ко мне? Много раз (в трех письмах) я просил тебя об этом. Ты ничего не ответила. Подпиши договора и приезжай. Только приезжай для радости и покоя, а не для дурных драм. Я сделаю всё, что возможно в тамбовских условиях, чтобы тебе тут было хорошо. Всё это возможно тогда, если ты в Москве не сошлась с кем-нибудь. Я ведь догадываюсь, что без меня там «дым коромыслом». Тем более что ты меня хронически обвиняешь в измене. Это как раз заставляет думать о тебе как нечестной жене. Ты сама вызываешь во мне такие мысли. И эти мысли стали во мне теперь трезвым убеждением, а не бешеной ревностью, как было раньше. Я не знаю, не то я замучился до окостенения, не то на сердце натерся мозоль от му?ки, – только я сильно изменился.
В прошлый мой приезд я заметил [в] тебе холодность и отчуждение. [Ты] говорила с Вал[ентиной], ее подругами, [а я] сидел один. У тебя появились [зна]комые мужчины (Кабе[250] и еще кто-то). [Тепе]рь их стало больше. Ты начала [заб]ывать[251] меня.
Два месяца прошло, как я уехал из Москвы. Незаметно, правда? Так же незаметно я становлюсь для тебя чужим и затерянным. Можешь ли ты меня вообразить? Вот я сижу, пишу, комната пуста, и кругом провинциальная тишина. Помнишь ли ты мое лицо? Я твое помню и могу дойти до ощущения твоего запаха, могу представить твои прекрасные волосы и замечательные глаза. Я бескорыстен – видишь, что говорю не комплименты, а личную правду. Ты для меня прекрасна. Комплименты сейчас ведь ни к чему: я далек и ничем не могу воспользоваться.
Я не верю в свое счастье. То [утрач.] я с отупелой тоской вывожу в [утрач.] сочинениях счастье своих героев [утрач.][252], но счастье мучительное, очень напряженное, доводящее до гибели.
Герои «Лун[ных] изыск[аний]», «Эфирн[ого] тр[акта]» и «Епиф[анских] шлюзов» – все гибнут, имея, однако, право и возможность на любовь очень высокого стиля и счастье бешеного напряжения[253].
Невольно всюду я запечатлеваю тебя и себя, внося лишь детали,[254].
Впервые: Волга, 1975. С. 166 (фрагменты).
Печатается по: Архив. С. 471–473. Публикация Н. Корниенко.
{118} М. А. Платоновой.
10 февраля 1927 г. Тамбов.
10/II.
Милая Мошка[255]!
Сейчас только возвратился из своих командировок[256] и так соскучился по тебе, что сразу сел тебе писать писулю сию.
Получила ли ты деньги с «Мол[одой] гвардии» и сколько? Если получила, то что покупаешь?
Я хочу это знать, чтобы отсюда радоваться с тобой этой маленькой материальной радостью. Главное – одень себя и Тотку как можно лучше и теплей. Всё – согласно смете, утвержденной мною. Завтра высылаю тебе «Потомки солнца» (для Попова, хотя едва ли эта вещь пойдет у него, но попробуем)[257], затем «Епифан[ские] шлюзы». Вскоре – стихи.
Дела мои по службе резко ухудшились. На местах, где я был, безобразие и беспомощность. А я в своей бюрократической клоаке тоже беспомощен. У меня столько пут на руках, что я бессилен управлять работами[258]. Сделаю последнее усилие и тогда выеду в НКЗ с докладом и просьбой откомандировать меня обратно. Если не найду лучшей службы, то заставлю НКЗ принять меня обратно в Отдел мелиор[ации].
Служить в Тамбове нельзя остаться. Несмотря на мою силу и зубастость, хладнокровие и опытность – меня здесь затравят[259]. Затем, чего ради тратить силы на мелиорацию, когда я с меньшей затратой сил достигну лучших результатов на другом поприще?
Верно, Мошка?
Здесь можно только тихо служить, а действовать, активно и полезно работать – нельзя. Но я по натуре не служащий.
Прилагаемую записку снеси в отд[ел] мелиор[ации] – управляющему этим отд[елом] Миронову[260].
Исполнение моей просьбы крайне необходимо.
Я сделаю у них доклад и поставлю вопрос ребром. Пускай в этот ад едут Волковы, Тираспольские и прочие бездельники[261]. Приехав, я всем там наговорю горьких слов и поволную этих фокстротирующих[262] господ.
Все-таки как легко меня было одурачить! Как замечательно была подготовлена кампания против меня. Профессора[263], апологеты православия и разврата (напр[имер], Шульгин[264]), и те воевали и усердствовали с одиноким Платоновым. Теперь пускай кто-нибудь тронет меня – зубы выбью и штаны заставлю испортить. Я знаю теперь, чем и кем они были вооружены[265].
Прости за скучное письмо: завтра – новое.
Все мои силы устремлены на отъезд отсюда и на месть кое-кому.
Привет тебе, моя любимая.
Берегись гриппа. Не ставьте Тоткин горшок в уборную – это же верная зараза.
Береги и балуй Тотку. Андрей.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 473–474. Публикация Н. Корниенко.
{119} М. А. Платоновой.
13 февраля 1927 г. Тамбов.
Тамбов, 13/II, 9 ч[асов] вечера.
Как ты поживаешь, старушка моя? Я неустанно тружусь над стихами. Многие пришлось переработать. Очень устаю на службе – не от работы, а от войны. Всетаки здесь трудно мне. Все время один и один, тебя всё нет и нет. Сегодня (воскресенье) я совсем не выходил из дому. Окруженный враждебными людьми, я одичал и наслаждаюсь одними своими отвлеченными мыслями. Поездка моя по уездам была тяжела[266]. В Козлове я ночевал на вокзале.
В 4 ч[аса] ночи из I класса меня выдворили (стали убирать помещение), и я спал с безработными в III классе.
Я узнал много жестокого и нового от безработных. Они приехали с Кавказа и едут в Сибирь. Утром я с ними пил чай, угощая их за свой счет и слушая их необычайные рассказы. Жизнь тяжелее, чем можно выдумать, теплая крошка моя. Скитаясь по захолустьям, я увидел такие грустные вещи, что не верил, что где-то существует роскошная Москва, искусство и пр[очее]. Но мне кажется – настоящее искусство, настоящая мысль только и могут рождаться в таком захолустье, а не в блестящей, но поверхностной Москве.
Но все-таки здесь грустные места, тут стыдно даже маленькое счастье.
Оставим это…
Любимой женщине судьбою я поручен –
И буду век с ней сердцем неразлучен…
[267].
А телом – надолго разлучен. Какая жестокая и бессмысленная судьба – на неопределенно долгое время оторвать меня от любимой. Утешение мое, что я живу для ребенка и, кажется, способен пережить ради него самую свирепую муку. Хотя я много раз в жизни чувствовал предсмертное холодное страдание. Ты знаешь, как бывает пусто тогда, – как в позднее теплое лето в пустой тишине покинутых полей.
Извини меня, но я ничему хорошему не верю. Всё, что я пишу, питается из какого-то разлагающегося вещества моей души. Ты, конечно, гораздо бо?льшая оптимистка, чем я. И это мне нравится в тебе (сам этого не имею). Ты могла бы быть счастливой и с другим, а я нет.
Когда я тебе перевел телеграфом 50 р[ублей], то ты, не спросив меня (я тебе почтой потом послал еще.
40 р[ублей]), сразу заявила – «я быстро найду себе друга и защитника». А если бы я тебе перевел 500 р[ублей], ты бы, наверное, мне написала другое. Всё это в сопоставлении с прошлыми фактами заставляет меня сильно тосковать.
Я как-то долго представлял в воспоминаниях нашу первую встречу, наши первые дни. Помню, какая ты была нежная, доверчивая и ласковая со мной. Неужели это минуло невозвратно? Дальше того, как я тебя обнял и поднял твою юбчонку в темных сенях, я не хочу вспоминать. Отсюда началась ложь.
Мы прирожденные жених и невеста. Наша любовь была истинным и редким чудом. Многих ли ты знавала, кто любил так, как мы друг друга. Я даже не читал ничего подобного – так велико и губительно бывшее чувство.
А хорошо с тобою, Мария!
Давай побеседуем о более простом.
Что там поделывает вошка Тошка? Наверно, каверзничает и замучил мамку. Он говорит, что без папы скучно, – скажи, что папе без него еще скучней. А такому маленькому прохвосту, как Тошка, по папе бывает скучно не всегда: его, маленького воробья, на всякой мякине провести можно. А вот папку провести уже ни на чем нельзя: к его, папкину, сожалению.
За тобой, наверно, ухаживают везде и пристают мужички. А если знают, что ты с деньгами, – тем более.
Я ведь твой жених теперь – всё прошлое было лишь испытанием. Будущее наше – верная любовь на всю жизнь, брак и семья. Когда я предлагал тебе это – ты не возражала. Так ли думаешь и теперь, или уже возненавидела снова меня?
Мне не понравилось, что ты спорила и говорила неуверенно о сроке нашей регистрации[268]. Я знаю, ты ответишь на это бранью и каким-нибудь обличением меня. Но я разубежден этим не буду.
Здорова ли ты, горячая Мошка? Ты написала мне только одно письмо. Я, к сожалению, здоров и страдаю бессонницей от избытка сил. Я беспокоюсь, что ты заболеешь гриппом. Если в Москве разыграется эпидемия, надо выехать из Москвы обязательно.
Ты знаешь, мне пришло в голову: если собрать твои и мои письма, проредактировать их, переделать, – то можно составить интересный роман[269].
Хотя это мне не нравится почему-то.
Напиши твое мнение об этом. Ведь была же знаменитая переписка Абеляра с Элеонорой[270].
Ну, прощай, моя единственная подруга, прощай, забота моей души.
Целую тебя страстно и нежно и вижу твои глаза. Андрей.
P.S. Твои цветы лежат у меня на столе и сильно пахнут, посылаю крошку от них.
Впервые: Волга, 1975. С. 167 (фрагменты).
Печатается по: Архив. С. 476–478. Публикация Н. Корниенко.
{120} М. А. Платоновой.
15 февраля 1927 г. Тамбов.
Тамбов. 15/II. Милая Маша!
Письмо это имеет две части: серьезную (официальную) и личную. I. Часть официальная.
Препровождая при сем 40 стихотворений, прошу буквально с ними поступить нижеследующим образом:
1) передать их Молотову все и просить выпустить отдельной книжкой1;
2) стихотворений я отобрал немного, но зато они, по-моему, доброкачественны;
3) если ты или Молотов найдете необходимым дополнить эти стихотворения другими какими-либо (из моего сборника), то вы можете это сделать по своему усмотрению;
4) книжку можно назвать просто, напр[имер], «Стихи», – или еще как-нибудь;
5) книжке может быть предпослано чье-нибудь предисловие или нет – пусть будет так, как ты это согласуешь с Молотовым;
6) книжку следует издать с наивозможной быстротой – все недоумения и неясности решайте сами, не запрашивайте меня; все новшества вводите также сами без меня – дабы не упускать зря времени. Я заранее согласен на всё (п[отому] ч[то] верю тебе);
7) стихи следует разместить по очереди так, как они размещены у меня, но можете и изменить, если тебе или Молотову мое размещение не понравится.
Всё. Действуй быстро, энергично, не обращай внимания на мелочи и не волнуйся. Поступай самостоятельно (в смысле принятия решений) и стремись к главному – к наибыстрейшему изданию книжки стихов.
II. Часть неофициальная.
Мошка моя! Я окончательно и скоро[271] навсегда уезжаю из Тамбова.
В Наркомземе предложу или взять меня обратно на службу (дурака валять и гладить), или постараюсь найти работу в Москве, а в крайнем случае уеду в другую какуюнибудь губернию или в Сибирь[272].
Здесь дошло до того, что мне делают прямые угрозы. Я не люблю тебе об этом писать и пишу коротко. У нас с тобой есть более важные вещи, чем тамбовские дела, о которых не стоит говорить. Но всё же скажу, что служить здесь никак нельзя. Правда на моей стороне, но я один, а моих противников – легион, и все они меж собой кумовья (Тамбов – гоголевская провинция). И это чепуха, но я просто не хочу связываться и тратить попусту силы. А я и так их здесь потратил много.
Меня, конечно, отсюда ГЗУ пускать не будет. НКЗ будет всячески протестовать и гнать меня обратно.
Но я уже решился. Здесь просто опасно служить. Воспользуются каким-нибудь моим случайным техническим промахом и поведут против меня такую кампанию, что погубят меня. Просто задавят грубым количеством.
Сегодня было у меня огромное сражение с противниками дела и здравого смысла. И я, знаешь, услышал такую фразу, обращенную ко мне:
«Платонов, тебе это даром не пройдет. Нам дома стены помогают».
Это мне было сказано после того, когда я одного дурака посадил в такую калошу, что он побагровел, и я думал, что у него живот лопнет (он пузатый).
Оставим эту скуку, милая невеста моя, вечное счастье мое! Два дня назад я пережил большой ужас. Проснувшись ночью (у меня неудобная жесткая кровать) – ночь слабо светилась поздней луной, – я увидел за столом у печки, где обычно сижу я, самого себя. Это не ужас, Маша, а нечто более серьезное. Лежа в постели, я видел, как за столом сидел тоже я и, полуулыбаясь, быстро писал. Причем то я, которое писало, ни разу не подняло головы и я не увидел у него своих слез. Когда я хотел вскочить или крикнуть, то ничего во мне не послушалось. Я перевел глаза в окно, но увидел там обычное смутное ночное небо. Глянув на прежнее место, себя я там не заметил.
В первый раз я посмотрел на себя живого – с неясной и двусмысленной улыбкой, в бесцветном ночном сумраке. До сих пор я не могу отделаться от этого видения и жуткое предчувствие не оставляет меня. Есть много поразительного на свете. Но это – больше всякого чуда. Не помню, где – в Москве или в Тамбове – я видел сон, что говорю с Михаилом Кирпичниковым (я тогда писал «Эфирный тракт»), и через день я умертвил его. Каждый день я долго сижу и работаю, чтобы сразу свалиться и уснуть. Мне кажется, что с той ночи, когда я увидел себя, что-то должно измениться. Главное – это не сон, я как раз проснулся и больше не заснул до позднего утра. Потом забылся и встал уже в 10 часов.
Не скучно ли тебе это читать?
Может быть, просто моя бедная голова, работавшая всю жизнь как мотор, начинает уставать и ее терзают яды усталости.
Оставим и это.
Что-то там помышляет Тотка? Я как-то боюсь за его судьбу. И за тебя беспокоюсь, лесная моя Мошка.
Хорошо бы еще лет двадцать или хоть пятнадцать протерпеть, чтобы Тотик вошел в силу и без меня бы мог прокормить свою старушку-мать. А ты будешь старушкой, Мошка! Ты об этом не думаешь? А я уже, по сравнению с тобой, пожилой человек.
Ну, прощай, моя далекая невеста, и береги нашего первого и единственного сына.
Андрей.
3 ч[аса] ночи. Сей[час] проверю стихи и спать.
Впервые: Волга, 1975. С. 167 (фрагменты).
Печатается по: Архив. С. 479–480. Публикация Н. Корниенко.
{121} Н. И. Замошкину.
14 июня 1927 г. Москва.
Тов. Замошкин!
Обращаюсь к Вам с убедительной просьбой рассмотреть посылаемую рукопись[273], и если она подойдет, то напечатать всю повесть в «Новом мире».
Именно к Вам обращаюсь потому, что когда-то мы познакомились с Вами на квартире С. Малашкина[274].
Чтение рукописи и заключение о ее пригодности[275] желательно получить возможно скорей, т[ак] к[ак] «Молодая гвардия», возможно, издаст мою книгу[276], в которую войдет и эта повесть. Так что в журнале она должна быть (если подойдет) напечатана прежде, чем выйдет книга.
С тов. приветом Андрей Платонов.
14/vI-27.
Мой адрес: Москва, Бол[ьшой] Златоустинский пер[еулок], 6, Центр[альный] дом специалистов.
Тел[ефон] 2-08-84, вызвать Платонова.
Впервые: Волга. Саратов, 1989. № 8. С. 163. Публикация Е. Литвин. Печатается по автографу: РГАЛИ, ф. 2569, оп. 1, ед. хр. 335, л. 1.
Замошкин Николай Иванович (1896–1960) – литературный критик, входил в группу «Перевал», редактор отдела прозы журнала «Новый мир». Все письма Замошкину отправлены на адрес редакции журнала «Новый мир».
{122} А. К. Воронскому.
18 июня 1927 г. Москва.
Тов. Воронский!
Убедительная просьба прочитать рукопись повести «Сокровенный человек». Может быть, она подойдет для напечатания в «Красной нови»[277].
Если я Вам буду нужен, то меня можно вызвать по телефону 2-08-84.
С глуб[оким] уважением Андрей Платонов.
18/vI-27 г.
Если рукопись для печатания не подойдет, то просьба сохранить ее – для возвращения мне. У меня нет другой.
Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 33.
{123} М. А. Платоновой.
2 июля 1927 г. Москва.
Мария!
По своему обыкновению, ты ничего не написала мне из Симферополя[278]. Ты знала, что я беспокоюсь – землетрясение[279], ты одна, Тотик, – а ничего не сообщила. Дала бы телеграмму в два слова за полтинник. 60 руб[лей] перевел телеграфом на Симферополь 29/VI. Получила ли ты их? В понедельник переведу еще немного[280].
(50 р[ублей] получаю из журн[ала] «Молод[ая] гвардия»[281]).
Книжечка моя выходит только в понедельниквторник[282]. Либретто передано на доработку режиссеру совместно со мной. В понедельник у меня свидание с режиссером. В понедельник же – ответ из Совкино по поводу службы[283]. В Ц[ентросою]зе[284] я служу только до 1/vIII, с жалованьем 150 р[ублей]. Мои не приедут[285] послал телеграмму с отказом: нет ни денег, ни настроения их принимать. Что делать с Валентиной[286]?
Я пишу кратко и неинтересно – не уверен, что это письмо дойдет до тебя. Адреса точного твоего нет.
Москва без тебя пуста для меня. Но ты меня не любишь теперь совсем. Я едва ли приеду – ты знаешь, сколько долгов и потребностей у нас. А я бы хотел пожить с Вами хоть три-четыре дня. Очень скверно – землетрясения.
Если что опасно – приезжай немедленно. Снимем дачу и отдохнем под Москвой. Пиши мне, пожалуйста. Я тебе тоже буду писать.
Извини меня, что снова пристаю и мешаю отдыхать тебе.
Прислать ли тебе книжек? Каких – назови приблизительно.
Целую Тоточку и тебя. Пришли карточку[287]. Снимись на пляже.
2/VII. Москва. Андрей.
P.S. Ставить «Песчаную учительницу» будет лучший режиссер – наверно, Пудовкин[288]. Я видел заключение правления Совкино[289]. В понедельник буду с ним говорить. Возможно, что удастся устроить тебя. Тогда и я поеду техническим консультантом. Снимать картину будут в калмыцкой степи в августе и сентябре. Тогда все сообщу.
Я бы считал, что тебе лучше сыграть Гюлизар[290]: у тебя тонкое острое лицо.
Андрей.
Впервые: Архив. С. 482. Публикация Н. Корниенко. Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 9, л. 1–2.
{124} М. А. Платоновой.
3 июля 1927 г. Москва.
Москва, 3/VII. Маша!
Я получил открытку и письмо. Еще раньше получения – я послал тебе письмо на Алушту. Зачем ты прислала 6 рублей? Мне никогда денег не присылай – я сам справлюсь. Завтра пошлю Вам с Тоткой немного на гостинцы и фрукты и расплачусь со всеми долгами в окончательный расчет. По некоторым я уже расплатился.
Наверно, в Крыму тебе понравится. Главное мое беспокойство – землетрясения. Никто не знает, будут ли они или нет. Главное – во время землетрясений – не быть в здании или у скал и в море. Скала может деформироваться и задавить человека, море «вздохнет» на берег так, что погребет под собой людей[291], и т. д.
Смотри, Мария! Если будет тревожно или землетрясение повторится – выезжай в Москву.
Не забудь то, за чем ты поехала – отдохнуть.
Я знаю, что там есть разврат (в большей степени, чем обычно предполагают), к тебе, наверно, пристают и т. д. Это на курортах было всегда. Я не верю – и это невозможно, – что тебе удастся остаться совершенно чистой в такой клоаке. Но все-таки не забудь своего отдыха.
Что Тот ужасен (ты пишешь) – понятно: он устал ведь с дороги. Но что он вспомнил в С[имферопо]ле о нашем дворе – это знаменито!
Я живу плохо (не в материальном смысле – это пустяки). А так очень скучно и дурно мне. Жизнь моя свелась совсем к примитиву: служба и дом. Новиков[292] ерунда. Был у него один раз – совершенно уже не о чем говорить, нет ничего даже для поддержания товарищества. Но одиночество мне страшно – так я привык бессознательно иметь рядом с собой тебя. Я говорю искренно. Я увижу тебя очень нескоро. Мне предстоит переплыть до тебя океаны трудностей. Ты ведь знаешь, как трудно в Москве всё дается.
Самое тяжелое – без тебя мне плохо работается.
И так пусто и уныло в Москве. Я не представляю себе, чтобы любящий человек, при всех возможностях, мог вести себя так, как ты вела себя, когда я уехал один в Тамбов.
Значит – не любила. Не обижайся за старое заросшее воспоминание.
Ты вспомнила к чему-то Сокольникова[293]. Извини, но уж очень глупо. Передаю тебе самый искренний, глубокий и горячий поклон и привет Дениса[294]. Ответ ему надлежит послать непосредственно.
Я работаю. Иногда меня питает энергия остервенения, чтобы выбраться на чистую независимую воду жизни. Главное – независимую. Очень мне тяжело зависеть от всех случаев. Это отчасти гадко. Но какая стерва со мной поступала хорошо? Я совсем не хочу быть «общеполезным» работником, я хочу быть покойным и счастливым (форменное мещанство!). Всё это я знаю – и дешевкой меня не возьмешь.
Пишу о нашей любви[295]. Это сверхъестественно тяжело. Я же просто отдираю корки с сердца и разглядываю его, чтобы записать, как оно мучается. Вообще, настоящий писатель это жертва и экспериментатор в одном лице. Но не нарочно это делается, а само собой так получается.
Но это ничуть не облегчает личной судьбы писателя – он неминуемо исходит кровью. Как всё грустно, однако, Мария!
Завтра я получаю книжку (вышлю тебе сразу), через месяц-два[296] будет другая и т. д.
В Совкино мне говорят, что на мои вещи нельзя писать рецензий, а надо писать целые исследования и т. д. – до того, дескать, они хороши. Отчасти это преувеличено, но всё же каждому должно быть лестно. А я бы многое отдал, чтобы поспать с тобою ночку. Вот какое животное твой муж! И ничто сейчас меня не утешает. Вот доказательство: книжку я мог получить в субботу, а я не пошел в «Мол[одую] гв[ардию]», а пошел после службы купаться. Не было никакого интереса разглядывать свою книжку без тебя. От тебя же не было писем, и я решил, что тебе тоже вся эта музыка неинтересна, – и купался, глядя на Кремль.
Ты от меня далека и невозможна. Сейчас читал свои стихи. Предполагаю издать их, но только не в «М[олодой] гв[ардии]», хотя Молотов просил их дать через неделю.
Помнишь ты такой отрывок:
…Помню я, в тоске воспоминанья,
Свежесть влажной девственной земли,
И небес дремучее молчание,
И всю прелесть милую вдали.
Но чем жизнь страстней благоухала,
Чем нежней на свете красота,
Тем жаднее смерть ее искала
И смыкала певшие уста
[297].
Меня это тронуло нынче больше, чем когда я писал эти строки.
Вот что самое страшное в человеке – когда его люди не интересуют и не веселят и когда природа его не успокаивает. Т. е. – когда он погружен весь в свою томящуюся душу. Так обстоит у меня. Сегодня – воскресенье – ездил к аэродрому, должны быть мотоциклетные гонки, но не состоялись[298]. Я пешком дошел почти до Серебряного бора. И ничто меня не тронуло, не успокоило и не обрадовало. Природа отстала от меня. Легко понять – почему, но говорить неохота.
Все равно без самоубийства не выйдешь никуда. Смерть, любовь и душа – явления совершенно тождественные. Это ты знаешь и без меня хорошо.
Брошу об этом. Но я не знаю, как дождаться тебя, – так долго еще ты там будешь. Я не хочу тебя ни учить, ни просить – не умею, и человека ничему настоящему научить нельзя.
Только не лги мне (об этом ты меня все просишь). Знаешь, ложь как-то выходит, т[ак] ск[азать], «нелитературно» – ее всегда учуешь, а иногда и просто нечаянно узна?ешь. А ты солжешь мне обязательно. Что-то есть в тебе, против чего я всегда протестовал, – ложь, замаскированная лучше правды. Тебя, особенно в последние годы, стали сильно интересовать и мужчины, и многое другое, к чему раньше ты такого явного интереса не выказывала.
Но ты так всегда позоришь меня за это, что я начинаю еще пуще верить в свою правоту.
Кончим об этом. Я не сумел просто сделать из жизни то, о чем мечтал в ранние годы. Перенесу то, что вышло из-под моих неумелых рук.
Теперь о будничном – и конец.
Валентине дал 12 р[ублей], она, кажется, уезжает. Мои не приедут[299]. (А сколько было ссоры! А вот всё и рассеялось, осталась боль да пустота.)
Опиши мне Крым. У тебя очень хороший стиль в письме из Симферополя, несмотря на то что ты писала его наспех. Вот так и пиши. Какое ощущение оставило море, какие горы, небо, воздух и весь инвентарь тамошней природы. Наверное, очень интересно и необъяснимо.
Я отсюда ничего себе не могу вообразить. Что вы едите?
Как Тотик встретил море? Как ты проводишь время (я спрашиваю это, чтобы вообразить тебя в Крыму).
И всё остальное. Мне всё будет любопытно. Ты знаешь, я нечаянно открыл принцип беспроводной передачи энергии. Но только принцип. До осуществления – далеко. Будет время – напишу статью в научный журнал[300]. Маша, это захватывающая задача, – страсть к научной истине не только не умерла во мне, а усилилась за счет художественного созерцания.
Я не гармоничен и уродлив – но так и дойду до гроба без всякой измены себе.
Завтра ответ в Совкино о службе. Денег еще не получил. Получу – вышлю, они мне не нужны. Не дадут службы, поищу еще где-нибудь. Не найду – подыскиваю вам комнату и – в провинцию. Чем хуже, тем скорее будет легче.
Пиши мне всё, Машенька. На деле я никогда не был и не буду твоим врагом. А был только на словах.
Будьте живы и здоровы, поправляйтесь, берегите и не обижайте друг друга (Тотка, стервец, слушай маму!) и помните своего старика.
Андрея Платонова.
Впервые: Волга, 1975. С. 172–173 (фрагменты; с датировкой: 1936 г.). Печатается по: Архив. С. 483–485. Публикация Н. Корниенко.
{125} М. А. Платоновой.
5 июля 1927 г. Москва.
Машенька!
Посылаю тебе книжку – простой бандеролью[301].
Это так. К пятнице[302] типография сделает книжки в переплете, тогда вышлю тебе форменно – с личной надписью.
Отчего ты не хочешь писать мне? Разве ты так занята? Напиши, пожалуйста, откровенно. И мое самочувствие, и мои дела ниже нуля.
Привет. Целую жену и сына. Андрей.
Впервые: Архив. С. 486. Публикация Н. Корниенко. Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 3, ед. хр. 9, л. 7.
{126} М. А. Платоновой.
9-11 июля 1927 г. Москва.
[303] Долги все отдал. У меня ничего нового. Книга вышла. Либретто – ответ на днях. 15-го июля лишают службы. Возможно, что я подпишу с «Мол[одой] гв[ардией]» договор на роман в 15 листов[304] по 150 р[ублей] за лист. Тогда служба не нужна.
Положение с войной напряженное[305]. Но это неважно.
То, что я напишу дальше, тебя удивит. Да, я накануне лучшей жизни. Литературные дела идут на подъем. Меня хвалят всюду. Был в «Новом мире» – блестящая оценка[306]. Либретто – тоже. «Епиф[анские] шлюзы» – также[307].
Зачем я это пишу? Вот зачем. Оказалось, что это мне не нужно. Что-то круто и болезненно во мне изменилось, как ты уехала. Тоска совсем нестерпимая, действительно предсмертная. Всё как-то потухло и затмилось.
Страсть к смерти обуяла меня до радости. Я решил окончательно рассчитаться с жизнью. Я всё обдумал. Тотик и ты? Но ведь ты же в пять минут при желании найдешь себе мужа, попечителя, друга – и полюбишь его. Ты не пострадаешь ничуть, оттого что я погибну. Выйдет наоборот. Счастью со мной не бывать. Я болен и неустойчив. А с другим – счастье возможно.
Всюду одно растление и разврат. Пол, литература (душевное разложение), общество, вся история, мрак будущего, внутренняя тревога – всё, всё, везде, вся земля томится, трепещет и мучается. Самое тело мое есть орган страдания. Я не могу писать – ну кому это нужно, милая Маша? Что за утешение, дорогой единственный мой друг!
Нежный мой далекий неповторимый цветок. Существо, в котором светилась вся моя надежда!
Грусть моя, мое единственное вдохновение, ты была у начала моей жизни, мой конец совпадает с воспоминанием о тебе. Пучина бессознательного тушит во мне контроль сознания. Как страшен и радостен миг полного освобождения, забвения в прахе немого вещества.
Молятся о плавающих, путешествующих, страдающих. Никто не молится за умирающих, за мертвых[308].
Помолись о мне, моя любимая, Мне не перенесть ни жизни, ни любви[309].
И это так тянет – сильнее всего, сильнее самого сильного – твоего тела.
Я сделаю всё, чтобы было удобно тебе. Воскресенье я лежал, думал о тебе. Как хорошо еще бы и в последний раз хоть увидеть тебя. Никого нет совершенно у меня. Ненависть к себе у меня предельная. Я бы изорвал свое тело – и я изорву его.
Что хочешь сделаю для тебя в эти дни. Приеду на день на два в Крым. Еще что-нибудь. Что хочешь. Деньги все переведу тебе. Я их только и жду. Но я же не нужен тебе. Твоя горькая правда поможет мне.
Не утешай, не обманывай, а толкни меня – мне будет легче.
Пиши мне свое последнее письмо. Буду ждать и считать версты поезда. Буду помнить. Унесу тебя в себе навсегда, даже в мертвом теле своем запечатлею твой образ. Касаясь камня, я обниму тебя. Я навсегда оценю тебя так, как не сумел оценить при жизни, болея и мучаясь ненужными вещами.
Живи, мой лунный свет и моя великая ночь. Напиши мне быстрое письмо.
Твой Андрей.
Напиши мне всю свою жизнь, но так, как надо, – правдиво и беспощадно.
Я тоже напишу. И тогда кончено.
Скажи, кто ты? Познакомимся и обручимся искренно и без всякой пользы. Это наша свадьба. Как жаль, что ее не было.
Я плачу о тебе, моя далекая подруга. Я стал пошлым и глупым.
Печатается по первой публикации. Архив. С. 487–488. Публикация Н. Корниенко.
{127} Н. И. Замошкину.
12 июля 1927 г. Москва.
Глубокоуважаемый тов. Замошкин!
Я получил Вашу открытку[310] о моей повести. Если Вам нужны короткие рассказы, то я прошу Вас самостоятельно пустить отрывок из моей повести как самостоятельный рассказ[311]. Это легко сделать.
Если этого никак нельзя сделать, то Вы назначьте мне день и час, когда я могу явиться к Вам за рукописью.
Но я бы просил удовлетворить мою первую просьбу. С тов. приветом.
Андрей Платонов.
12/VII.
Впервые: Волга. 1989. № 8. С. 163. Публикация Е. Литвин. Печатается по автографу: РГАЛИ, ф. 2569, оп. 1, ед. хр. 335, л. 2. Почтовая карточка.
{128} М. А. Платоновой.
14 июля 1927 г. Москва.
Маша!
Получил два твоих письма. В воскресенье в Крыму был шторм[312]. Я беспокоился и послал тебе телеграмму с оплаченным ответом, но пока нет от тебя ответа.
Мое письмо к тебе было простое, а не противоречивое. Я очень далек от зависти, обиды, которую кто-то будто бы мне нанес здесь, и т. д. Это всё неверно. Хвалят меня не по кабакам, а в таких местах, как Совкино. Председатель Шведчиков[313] прочитал мою книгу (ему дал ее Бляхин[314]) и говорил со мной.
Затем хорошо отзываются сценаристы (Берроуз и Пушас[315] ты их не знаешь). Воронский, «Нов[ый] мир», писательская орда из «Мол[одой] гвардии» и т. д.[316]. В кино мне говорят, что я смогу стать большим сценаристом, и как только приедет из Л[енин]града Эйзенштейн[317], то меня познакомят с ним. Воронский назвал вещь первым образцом беспримесной пролетарской литературы. – Никакого комханжества[318] и комлакейства нет, вещь очень резкая, твердая и даже несколько излишне спрессована, – сказал он. К сожалению, он власть потерял. Завтра – [в] пятницу – иду к нему в «Круг»[319]. Вчера подписал договор с «Мол[одой] гв[ардией]» на 900 р[ублей][320]: во вторник что-нибудь получу.
Во вторник же выезжаю к тебе с поездом в 8 ч[асов] 25 [минут] вечера. Наверно, в четверг тебя увижу. Я буду рад и счастлив, если ты встретишь меня в Симферополе.
Милая моя, зачем ты меня не хочешь понять?
Я не под настроением пишу тебе письма, и в них нет загадок. Мое отчаяние в жизни имеет прочные, а не временные причины. Есть в жизни живущие и есть обреченные.
Я обреченный. Кто меня мог так обидеть? Маша, мне нужна ты, а не женщина вообще. И если тело, то тоже твое – […] я, наверно, очень сжился с тобой в половом отношении. Но это всё же второстепенное по сравнению с тем, что я без тебя никак не могу писать – теряю вдохновение, выражаясь вульгарно. Да, ты права, что надо писать для себя. Халтурить я совсем не могу. Но мое горе и мое счастье в том, что я пишу для себя и для тебя. И потом, писать могу, когда ты рядом живешь. Душа должна быть верна себе и спокойна, а в такой тревоге, в какой я живу без тебя, она бесплодна.
Ты говоришь, где меня хвалят. Муся, ведь это чепуха. Хотя мне говорил Молотов, очень скупой на похвалы ко мне человек (в педагогических целях), что над «Епиф[анскими] шлюзами» плачут. Это глупость, конечно.
Сейчас только звонили из Совкино (отрывали от письма), чтобы завтра я зашел поговорить о сценарии из жизни сектантов[321]. Дадут денег вперед – буду работать, а иначе откажусь.
Ты удивлена, почему меня отовсюду «гонят».
Мария, у нас в Центросоюзе сокращают сразу.
300-400 чел[овек], я попадаю не потому, что я персонально плох, а что сокращают целиком тот отдел, где я нахожусь[322]. Да ты не бойся, вшинка моя! Я и сам не хочу служить. Я никогда не служил в канцеляриях – это так тяготит меня. Дело такое поганое и ненужное, и т. д. Я служить вообще не буду. С «Мол[одой] гвард[ией]», вероятно, подпишу договор на роман в 15 лист[ов][323].
1000 р[ублей] получу в июле и августе. Остальные 1300 р[ублей], в октябре. Затем 450 р[ублей] по «Сокр[овенному] чел[овеку]» в сентябре. Разве так необходимо и выгодно служить.
Может, с Совкино что выйдет. Разумно ли сидеть по 6–7 ч[асов] в день за 150 р[ублей] в м[еся]ц?
На роман дал план. Он понравился.
Меня больно уязвило то место в первом письме, где ты говоришь о Пироговой[324]. Неужели, если я правильно понимаю, ты заплакала, что твоя подруга – жена богатого начальника верфи? А ты, дескать, жена босяка. Милая, «начальник верфи»[325] это должность, а не достоинство человека. Это всего-навсего служба. И я бы мог быть не меньшим. Неужели женой поэта быть так низко, что стоит завидовать жене бюрократа. Наверно, тут дело в другом – твоя старая, неизвестная мне любовь оказалась.
Вчера послали с Валентиной тебе костюм. Гюлизар я сам придумал (кто мне мог советовать?)
Мне казалось, что ты в этой роли будешь лучше.
А роль Гюлизар[326] теперь большая. Но пока ничего еще нет – с Совкино, я тебе писал, затяжка. Приеду – расскажу. И т. д.
Вырезок еще нет[327] литературная Москва отдыхает. В августе начнут съезжаться – вот тогда. Да это неважно.
В четверг я буду целовать тебя в Симферополе!
Приедем в Москву – снимем на август дачу. Как мне легко, когда я пишу тебе письмо. Ты как атмосфера для моего душевного дыхания – уехала, и мне нечем дышать.
Изменишь мне, оставишь меня – всё будет кончено, и я не встану тогда.
Мне скучно без тебя в Москве, как в Тамбове. Я не знаю, куда девать себя. Хожу купаться в купальню, сижу в нашем скверике на Театральной[328] – но всюду – скучно.
Какие мотовелогонки?[329] Ни разу не были. Еще странно: почему ты до 9-го не получала писем? Я тебе их написал штук 8! А ты мне не хотела долго писать. Зачем это разрушение человека?
Маша, если правда, что ты сможешь полюбить меня, когда я стану лучшим, то я благодарен и за то. Но ты говоришь, ты жалеешь, что я не нужен тебе буду, когда надорвусь. Тогда «дряхлость будет верностью». Ты жалеешь, что тратишь молодость на перевоспитание такого хулигана. Я постараюсь, чтобы ускорить это дело и доставить тебе быстрое счастье, сколько оно зависит от меня. Но не надо жалеть меня, хотя я люблю твою теплоту. Сопьюсь, окоченею и выброшусь с четвертого или шестого (обязательно четного: иначе не умрешь) этажа. Это будет несомненно. Надо ждать удачного часа и копить в себе горе. Как хороши слова «вечная память» и навсегда уставшее сердце.
Вчера я нечаянно задремал с книгой в 7 вечера. И сквозь сон слышу на улице слепого гармониста. Он играл что-то похоронное, но очень хорошее. Я давно не слышал никакой музыки.
Скажи Тотке, что опустел без него наш бедный дворик и в убыток торгуют ларьки – нет главного покупателя. Я буду рад, если ты зажмуришься и будешь только здороветь. Не волнуйся там, Маша, – тебя предадут твои ухажоры, а Тотка пойдет беспризорным. Я не регистрирован с тобой, но я тебе муж, а Тотке – отец. Подожди меня – пройдет несколько дней, и я буду сжимать тебя в своих объятиях.
Если бы знала меня настоящего – ты бы была довольна.
Скоро буду. Поговорим и отдохнем немного. Привезу лучшую книжку – я ее выбрал в типографии для тебя.
Этой осенью выйдут у меня еще 3 книжки, а с «Епиф[анскими] шлюзами» – 4.
Целую твои соленые губы и ласкаю милую грудь. Обними Тотика – и прощай до близкого хорошего дня.
Твой Андрей. 14/VII.
Печатается по первой публикации: Архив. С. 489–491. Публикация Н. Корниенко.
{129} В ЦК Союза сельскохозяйственных и лесных рабочих.
19 августа 1927 г. Москва.
В ЦК Союза с[ельско]х[озяйственных] и л[есных] рабочих.
Ссылаясь на предложение председателя ЦК н[ашего] Союза, просьба выдать мне 300 (триста) руб[лей] для выезда из ЦД специалистов.
А. Платонов.
19/VIII-27.
P.S. Выезд будет совершен в течение 2-х недель со дня разрешения ЦК денег к выдаче и через 2 дня с момента получения денег[330].
А. Платонов.
Печатается по первой публикации: Страна философов, 2003. С. 648. Публикация Е. Антоновой и Л. Аронова.
{130} Неизвестному лицу.
Август 1927 г. Москва.
В 1926 г. в феврале м[еся]це на Всероссийском мелиоративном совещании после предложения ЦК Союза с.-х. и лесных рабочих я был избран постоянным представителем в ЦК Союза – от 4000 мелиораторовспециалистов, работающих в стране[331]. Мое избрание на съезде прошло единогласно. Присутствовало 150 делегатов. Я уехал в провинцию, где жил и работал. Меня еще должен был утвердить президиум ЦК Союза. В апреле м[еся]це 1926 г. я получаю телеграмму за подписью председателя ЦК т. Анцеловича, вызывающую меня на работу в ЦК[332]. Предварительно, до отъезда с совещания домой в провинцию, я был в ЦК – говорил с секретарем ЦК и зав[едующим] орготделом.
Мне этими людьми было заявлено, что мне выдадут подъемные и обеспечат квартирой.
Я спокойно уехал сдавать должность в провинции. После телеграфного вызова председ[ателя] ЦК я выезжаю в Москву на службу, вместе с семьей.
Приезжаю и начинаю работать. Мне временно дали комнату в Центр[альном] доме специалистов сел[ьского] и лесн[ого] хоз[яйства]. Я удовлетворен.
Уезжая из Москвы, за два месяца до своего окончательного переезда в Москву, я подробно говорил с секретарем ЦК Куликовым[333] и зав[едующим] орготделом Казаковым[334] о том, кто я и т. д.
Тогда же я заполнил в ЦК соответствующие подробные анкеты[335]. Председателя ЦК не было. Но и секретарю ЦК, и зав[едующему] орготд[елом], кроме анкет, я всё передал о себе. Всё было записано и сказано устно.
По образованию я электрик. А по стажу – мелиоратор-гидротехник (5 лет работы в должностях производителя работ и губернского мелиоратора; объем работ, выполненных мною или под моим руководством, равен в рублях – около 3 мил[лионов] руб[лей]; число построенных сооружений – больше тысячи).
За два месяца до приезда в ЦК – в том же ЦК имелась анкета, что я по теоретическому образованию – электрик и лишь практической работой нажил себе звание мелиоратора и приобрел известность в специальных кругах настолько, что мне 4000 специалистов доверили свои профессиональные интересы.
ЦК знало обо мне всё это. И дало телеграмму с приглашением. Я приехал в Москву с семьей из 4 чел[овек][336], порвав с провинцией.
В ЦК меня назначили зам[естителем] ответств[енного] секретаря Ц[ентрального] бюро землеустроителей (землеустроители и мелиораторы объединены в одну секцию инж[енерно]-техн[ических] сил).
Прослужил я ровно 4 недели, из них 2 просидел в Центр[альной] штат[ной] ком[иссии] РКИ, защищая штатные интересы своих интересов[337].
Я только что начал присматриваться к работе своего профсоюза. Я был производственник, привык и любил строить, но меня заинтересовала профессиональная работа. Что я производственник, что я небольшой мастер профсоюзной дипломатии, было хорошо и задолго известно ЦК и записано в анкетах[338]. Но меня все-таки сорвали из провинции и поставили на выучку.
А через 2 недели фактической работы в ЦК выгнали. А я занимал выборную должность[339]. Меня избрал съезд специалистов. С этим не посчитались. Я остался в чужой Москве – с семьей и без заработка. На мое место избрали на маленьком пленуме секции другого человека[340]. Причем избрание происходило при полном отсутствии мелиораторов. Присутствовал один я! Было человек пятнадцать землемеров, которые механически избрали одного мелиоратора – раз он полагается, а кого – всё равно.
Это называется профсоюзной демократией! Коллектив инженеров-мелиораторов, узнав о такой неожиданной моей судьбе, остался крайне недовольным. Некоторые внесли предложение о выходе из такого союза всем коллективом, но другие заявили, что так будет только хуже для меня, потому что ЦК подумает, что это я смутил специалистов. И эта мысль была оставлена.
Чтобы я не подох с голоду, меня принял НКЗ на должность инженера-гидротехника[341]. В ЦК Союза я получал около 200 р[ублей].
Одновременно началась травля меня и моих домашних агентами ЦК Союза (я жил по-прежнему в Центр[альном] доме специалистов). В этом Доме живут приезжие люди. Бывают мелкие пропажи вещей. Тогда, зная, что я без работы, что я продаю татарину вещи, меня и моих домашних людей называли ворами, нищими, голью перекатной и т. д. Это делали служащие ЦДС. Они, конечно, знали, что я специалист, что я выбран на Всероссийском съезде и что они находятся в Центр[альном] доме, назначенном для специалистов. Ничто их не останавливало и не сдерживало; они, наверное, питались поддержкой высоких кругов профсоюза. У меня заболел ребенок, я каждый день носил к китайской стене продавать свои ценнейшие специальные книги[342], приобретенные когда-то и без которых я не могу работать. Чтобы прокормить ребенка, я их продал.
Меня начали гнать из комнаты. Заведующий Домом слал приказ за приказом, грозил милицией и сознательно не прописывал, хотя раз брали мои документы. Но потом оказалось, что это – нарочно и меня не прописали, чтобы иметь право выбросить с милицией в любой час.
Я стал подумывать о самоубийстве. Голод и травля зашатали меня окончательно.
Я обратился в ВЦСПС к т. Мельничанскому[343]. Тот выслушал меня, и сказал, что лишать комнаты меня ЦК не имеет права, и позвонил Анцеловичу, председателю ЦК. Тот тоже выслушал меня и посоветовал самому найти выход (!).
Так и закружилась моя судьба. Никто не хотел принять во мне участия, только инженеры из НКЗема сочувствовали и поддерживали меня, даже давая без отдачи деньги взаймы, когда я доходил до крайнего голода[344]. Но они были совершенно бессильны и не имели влияния на ход профсоюзных дел.
Затем я уехал в Тамбов[345]. Туда меня направил НКЗем. В Тамбовской губ[ернии] большие работы в связи с восстановл[ением] с.-х. ЦЧО. Положение там было грозное. Меня считали хорошим мелиоратором и послали. Семью я оставил в Москве – ее обещали 3 м[еся]ца не трогать. В Тамбове обстановка была настолько тяжелая, что я, пробившись около 4 месяцев, попросил освободить меня от работы, т[ак] к[ак] не верил в успех работ, за которые я отвечал, но организация которых от меня мало зависела.
Это было расценено чуть не как саботаж. А между тем мешала всему делу как раз Тамбовская секция землеустроителей (при ГО[346] профсоюза). Об этой секции великолепно знал ЦК. Он посылал туда для обследования своих людей. Ответств[енный] секретарь секции за что-то был отдан под суд и т. д. Но всё фактически оставалось попрежнему. Тамбовские инженеры-мелиораторы, с которыми я работал, вполне разделяли мою точку зрения, разделял ее и НКЗем. Но я бился как окровавленный кулак и, измучившись, уехал, предпочитая быть безработным в Москве, чем провалиться в Тамбове на работах и смазать свою репутацию работника, с таким трудом нажитую.
Я снова остался в Москве без работы и почти без надежды.
Меня снова начали гнать из комнаты, назначая жесткие сроки. Замучившись, я послал председателю ЦК своего Союза большое письмо[347], где просил разрешить мою судьбу окончательно. В письме я доказал совершенно точно, что виновато ЦК, и пусть виноватый, а не жертва, окупает свою вину. Я просил одного, чтобы меня не лишали крова, т[ак] к[ак] я занят поисками хлеба, что я доведен до последнего отчаяния травлей – или пусть мне дадут денег на переселение. О переселении куда-нибудь за счет ЦК мне когда-то говорили в ЦК.
Скоро я лично встретил председателя ЦК, и он мне заявил, что все равно я должен оставить жилище, но тут же сказал, что ЦК может мне дать пособие в размере «месячного оклада 200 р[ублей] и выше» (буквально)[348].
Я стал искать себе какое-нибудь жилище в Москве за «200 р[ублей] и выше». Нигде не оказалось такой комнаты. Минимум нужно было 700 р[ублей] – на окраинах, грязные каморки. Я написал короткое письмо председателю ЦК[349], начав его ссылкой на слова председателя.
В письме я написал, что меньше чем за 700 р[ублей] жилища не найти и – или прошу выдать мне эти деньги, или не гнать из комнаты. Больше я ничего не могу поделать. Я обескровлен окончательно.
И на том покончить дело. Уступать я – после всего пережитого, – принципиально не хотел и решил бороться до конца. Я был слабый, но правый, ЦК сильно, но неправо. Я решил испытать, победит ли слабая правда сильную неправду.
С письмом я послал жену. Ее принял председатель ЦК. В его комнату пришло еще человека 4 людей – все мужчины. Жене моей 23 года. Она подает письмо. Председатель читает и начинает кричать: он (то есть я) нахал, шантажист, мы его исключим из Союза, это спецовское нахальство[350] и т. д. А в письме говорилось, что за 200 р[ублей] нельзя найти жилища, а можно за 700 р[ублей], и начиналось оно, повторяю, с обещания денег самим председателем при личном моем свидании с ним.
Он разорался на молодую испугавшуюся женщину, совсем не ожидавшую такой встречи. Присутствующие сотрудники ЦК ему помогали добивать женщину.
– Вы скажите спасибо, что я вас принял еще! – кричит на женщину председатель.
Жена моя выходит из кабинета, рыдая. Председатель продолжает публично умываться за мой счет, называя меня, десять раз крестить последними словами. Кому это нужно было? Как не стыдно пятерым здоровым мужикам доводить молодую непосредственно не причастную к делу женщину!
Но это ясно – почему. Они чувствовали себя виноватыми и громогласно убеждали себя в собственной невиновности.
Разве это не последней марки издевательский мучительный бюрократизм? Разве это люди и товарищи?
Это палачи. Я сам уйду из Союза, где такой председатель. Они привыкли раздумывать о великих далеких массах, но когда к ним приходит конкретный живой член этой массы, они его считают за пылинку, которую легко и не жалко погубить.
Неужели нет нигде защиты? Профсоюз считает это пустяковым делом или дает такой отпор, что остается пропасть из общества и из жизни.
Я прошу вашей защиты. Пусть председатель ЦК большой работник, но человек он, по-моему, очень маленький. И я ему не сдамся.
Я специалист, а не «спец», я не меньше пролетарий, чем председатель ЦК. Мое прошлое: сын слесаря (отец жив и работает 30 лет[351]); до 1917 г. я тоже был рабочим: литейщиком и электромонтером. А за революцию выучился и стал «спецом» (по-моему, это контрреволюционное слово).
Я все равно не уступлю себя и найду компенсацию за такую травлю и оскорбления.
Прошу у вас помощи. Андрей Платонов.
Адрес: Москва, Бол[ьшой] Златоустинский пер[еулок], 6, Центр[альный] дом специалистов.
Впервые: Архив. С. 591–595. Публикация Н. Корниенко. Печатается по автографу: ИМЛИ, ф. 629, оп. 4, ед. хр. 81, л. 1–6. Датируется условно – концом августа.
Адресат – не указан (оставлено чистое место). Возможные инстанции, в которые Платонов мог отправить письмо с открытыми обвинениями в адрес председателя президиума ЦК Союза сельскохозяйственных и лесных рабочих и кандидата в члены президиума ВЦСПС: ЦКК-РКИ, председателю президиума ВЦСПС М. П. Томскому.
Платонов составил подробный план письма:
«1) Выборы.
2) Предупреждения: электрик, непрофработник.
3) Мотивы увольнения: электрик анкета и личн[ые] слова непрофработник.
4) Отказ от квартиры – непрописка по распоряжению ЦК (Анц[елович]) в теч[ение] 6 м[еся]цев. Несколько предупрежд[ений] о выселении с милицией на улицу. Безработица. Голод. Продажа вещей. Травля.
5) Невозможн[ость] отстоять себя и нелегальн[ое] проживание: все послед[ствия] отсюда.
6) «Мужик». Травля семьи.
Вор. Нищий. – Сильная поддержка – родств[енники] Анц[еловича], связи, моя беззащитность.
7) Единств[енный] выход: смерть и устранение себя».
(Архив. С. 591. В пункте 6 рукой Марии Александровны дописано выражение, использованное в письме: «голь перекатная».)
{131} В Управление делами ЦК Союза сельскохозяйственных и лесных рабочих.
9 сентября 1927 г. Москва.
В Управление делами.
ЦК сел[ьско]хоз[яйственных] и л[есных] рабочих.
Ссылаясь на свои переговоры с т. Мартыновым[352], сообщаю, что мой выезд из помещения ЦДС состоится в ближайшие дни, т[ак] к[ак] мне удалось вчера уладить дело со службой.
Но выезд может состояться только при исполнении тех условий, о которых мы в свое время договорились с т. Мартыновым, причем гостиница для задерживающейся в Москве семьи должна быть оплачена за месяц, т[ак] к[ак] двухнедельная оплата, о которой было условлено, не может устроить меня (из простого расчета времени, потребного для выезда меня одного, приискания квартиры на новом месте и т. д.).
Настоящее сообщение вызвано тем, что 3 дня назад мною получена повестка в суд[353], – и мне неясно – остаются ли в силе те условия, о которых мы договорились с т. Мартыновым, или нет.
Ответ на это просьба сообщить сегодня – хотя бы по телефону.
Если условия, в связи с судом, отменяются, то я вынужден сегодня же отказаться от службы и выезда и ожидать суда. Если условия остаются в силе, то деньги мне должны быть выданы в понедельник – 12/IX, а день оставления квартиры должен остаться 14/IX[354].
А. Платонов.
9/IX-27.
Печатается по первой публикации: Страна философов, 2003. С. 649. Публикация Е. Антоновой и Л. Аронова.