3.4.7. Российский либерализм

Почему Свобода принесла в Россию деградацию? Конечно, можно свалить на советское прошлое. И отчасти это будет верно, ибо деградационные процессы явственно обозначились в 1970-е годы. Но почему либеральные реформы не остановили их, а, наоборот, усилили до степени, ставящей под угрозу существование России? Одна из причин: в либеральной идеологии не нашлось места для по-настоящему крупной национальной цели. Поднявшаяся во время перестройки энергия была растрачена на утилитарные задачи обогащения отдельных групп населения любой ценой. Для этого не жалели целые отрасли экономики — от станкостроения и легкой промышленности до животноводства. Они были развалены почти полностью. Например, к 2000 году производство легкой промышленности составило 15 процентов от советского уровня. Такого падения не было даже в годы Великой Отечественной войны. Без жалости рушили научные коллективы и конструкторские бюро. Свобода торговли привела не только к засилью импорта на внутреннем рынке, но и наплыву некачественных товаров. Сколько людей умерло от употребления бракованного продовольствия, установить уже невозможно. Ясно лишь, что счет идет на сотни тысяч человек. Утилитаризм для России оказался тупиковым и гибельным путем, но ничего другого либералы предложить не могли и не могут. Идея «экономики услуг» на деле означает торговлю импортом, следованию курсом на сырьевую ориентацию, а «забота о потребителе» любыми средствами — фактический отказ от большей части своей промышленности. Все это — уровень мышления стран «третьего мира».

Мировая история убедительно показывает, что успеха добиваются те государства, что ставили перед собой амбициозные задачи. Получившие независимость североамериканские колонии стали могущественными Соединенными Штатами в ходе освоения пространств «дикого Запада», по территориям, сравнимым с Европой. Казалось бы, огромные потери России в Первой мировой и гражданской войнах должны были обескровить ее надолго. Однако всего через два десятилетия СССР превращается в сильную державу, а через пять лет — в сверхдержаву. Масштабные цели ставили перед собой руководства Японии, Тайваня, Южной Кореи и также имели полный успех. Полностью оправилась после поражения во Второй мировой войне ФРГ, став экономическим лидером Европы. В России же «введение» паразитарного капитализма, по сути, закономерно оттеснило страну на вторые роли, превратив Россию в сырьевой придаток Европы и Китая.

Либералов раздражает растущий интерес к советским временам. Они пытаются объяснить это неизживаемой «совковостью» народа, его, якобы, тягой к твердой руке. На деле же гордиться в либерализованной России почти нечем, она живет отсветом Советского Союза. Во всем остальном это типичная «латинская америка», евразийская «Бразилия». Потому «просоветские» настроения будут лишь нарастать, ибо созданная либералами в 1990-е годы система бесплодна, и никакие реформы изменить сей факт не в состоянии. Полученная дилемма проста: либо система сожрет, «отшоппингует» страну, либо найдутся силы, которые отринут деградационную модель хозяйствования.

Если исходить из того, как была проведена приватизация, то российский либерализм оказался выразителем интересов крупной компрадорской буржуазии. И, главное, такой либерализм оказался востребованным властью. Оно и понятно: идеология либерализма позволяет вывозить колоссальные средства за рубеж, править страной, особо не напрягаясь, а население приучить довольствоваться благами «общества потребления».

В отличие от Запада, включая новые индустриальные страны Восточной Азии, где появлению общества потребления предшествовало длительное рыночно-промышленное развитие на современной научно- технической базе, в постсоветской России потребительское общество стало формироваться в условиях сильнейшего экономического спада 90-х годов, деградацией многих высокотехнологичных отраслей, стагнацией научных исследований. В 2000-е годы положение не изменилась. Никаких иных целей, кроме личного обогащения любой ценой дано не было.

Чем опасно укоренение потребительских тенденций? В обществе потребления неизбежно растет социальный паразитизм и тем самым снижается этнонергетика (пассионарность). Происходит смена ряда важнейших ценностей в сфере трудовой этики и гражданского поведения. На ведущее место выходит гедонизм, а среди отраслей по прибыльности — индустрия развлечений. Доходы развлекателей (шоуменов, актеров коммерческого кино, писателей массовых жанров, раскрученных музыкантов, модельеров и т. д.) обгоняет многие прежние престижные и общественно значимые профессии (ученых, инженеров) и выходят на второе место после успешных бизнесменов. Все это совокупно ставит под удар российскую государственность. Русские перестают быть государствообразующей нацией. Им нечего предложить другим народам, как входящим в состав Российской Федерации, так и соседним народам, которые некогда получили из России многие достижения цивилизации — от железных дорог и промышленности до науки и светского искусства. Так возникает проблема «вакантного места». И вот уже либерал-сатирик В. Шендерович пишет статью «Пустое место России». В ней он описывает свой пролет из Токио в Москву. «…принесли завтрак, а когда завтрак был съеден, мы летели уже над Россией. Едва глянув в иллюминатор снова, я сразу понял, что попал. В смысле, попал на Родину. Внизу не было ничего, кроме бескрайних просторов. Буквально — ничего!»

Из иллюминатора самолета автор видит только газовые факелы. «Не хочется вас огорчать, — умозаключает мыслитель, — но наша Родина — по преимуществу — пустое место. Это территория, а не страна. Очень большая территория, за каким-то хером прирезанная по неосторожности к Московскому княжеству» (Шендерович В. Пустое место России. — New Times. 2009. № 43). Ничего удивительного, что русский либерал не понимает, как могла Москва присоединить Сибирь, не спросясь у Токио и госдепартамента США. Если русские националисты горюют, что нынешняя Россия не может полноценно подраться с США, то многие из либералов уверены, что беда России началась с территориальной экспансии, которая привела к созданию имперской вертикали. Так, известный публицист В. Новодворская открыла главную причину бед России, а заодно в одном предложении переписала мировую историю: «Бесконечная равнина, открытый для экспансии Восток вплоть до Тихого океана дали возможность не холить и не лелеять свой кусочек земли, как Великобритания, Франция или Голландия, а уходить поднимать очередную целину, выработав философию не хозяина, а безответственного квартиросъемщика…» (Новодворская В. Замкнутый круг российской истории». — New Times. 2013. № 41).

Нашим интеллектуалам бесполезно задавать вопрос: почему сколачивание империй не помешало формированию демократии в Англии и Франции, а создание колониальной системы от Америки до Индонезии — Нидерландам (а равно Бельгии с Конго, Дании с Гренландией, Исландией и американской Вест-Индией)? И почему США не ограничились 13 штатами, а в ходе территориальной экспансии присоединили земли, на которых привольно раскинулось еще 37 штатов? Только в отличие от сурового климата Сибири американским колонистов пришлось намного легче. Как и то, почему умный, судя по творчеству, либерал из своего иллюминатора не увидел такие промышленные и научные центры, как Новосибирск, Красноярск, Томск, Омск? Ответ прост: такова идеология российского либерализма. Именно из-за идеологии в свое время умные, вроде бы, ком- бюрократы и либералы, не смогли узреть тот путь, что увидел прагматик Дэн Сяопин. И они предпочли уничтожить «во имя свободы» государство непонятно (выражаясь литературным языком Шендеровича), на какой хер созданное. И во многом поэтому сохраняется угроза реального превращения России в «пустое место». Ведь миллионные города в некогда «пустой» Сибири появились благодаря энергии и экспансии русских. А наши либералы — антиэкспансионисты. Предел их мечтаний — приход иностранного капитала, который обустроит страну, наподобие офисов, в которых они пребывают. Поэтому российские либералы не способны понять, почему внедряя учреждения и законы «как там», получаем функционирование — «как здесь».

Подходя к западному опыту догматически, они не дают себе труда уяснить, как исторически формировались тамошние институты, и за счет каких факторов Запад совершил переход к демократии. Либералам кажется, что рынок с его институтами (банки, биржи, частная собственность, обеспеченная законом) в сочетании с конкуренцией и свободой торговли — достаточное основание для успеха. Не ясно только, почему использование этих рычагов не дало тех же результатов в Латинской Америке и Восточной Европе? Как не понятно, отчего вдруг вековые застойные общества тихоокеанской Азии пережили бурный экономический подъем? Каким образом государства, до того не имевшие научных традиций, превратились в мощные центры технических инноваций? Неужели лишь потому, что переняли внешние формы западной цивилизации? Так и Африка их переняла…

Одно из распространенных сетований наших либералов — это плохое «произрастание» гражданского общества и всевластие бюрократии в современной России. Они не могут (или не хотят) понять, что насаждение потребительско-паразитарного капитализма противоречит принципам становления гражданского общества. Дилемма такова: либо компрадорский капитализм, и тогда необходимо подавлять структуры гражданского общества, ибо граждане в нормально организованном обществе не позволят существовать такому бизнесу, либо классический капитализм, развивающийся за счет создания новых производительных сил. В России же получился «периферийный капитализм» — зависимый от основных финансово-экономических и идеологических центров Запада, да еще с перспективой роста влияния исламского и китайского факторов на внутреннюю жизнь отдельных регионов страны. И в этом раскладе наши либералы занимают сомнительную позицию капитулянтов.

Так, в январе 2014 года отмечался юбилей полного снятия блокады Ленинграда. Главный рупор либералов на телевидении телеканал «Дождь» счел нужным провести опрос: «Нужно ли было сдать Ленинград, чтобы сберечь сотни тысяч жизней?» Это вызвало возмущение и бойкот со стороны операторов кабельных сетей. Похоже, мало кто сомневался, что сами либералы сдали бы Ленинград, а равно и Москву. Злые языки утверждали, что в 1941 году они капитулировали бы сразу же после нападения Германии, чтобы создать зону свободной торговли немецким пивом. Такое отношение к российским либералам идет со времен Беловежского соглашения 1991 года, когда делегация России даже не пыталась поставить вопрос о возвращении Крыма или хотя бы Севастополя, за которого отдали жизнь сотни тысяч русских солдат и офицеров. Она даже согласились ограничить время пребывание российского Черноморского флота в Севастополе, тем самым согласившись с полной украинизацией города и базы. Нежелание и неумение нашими либералами отстаивать интересы России подтвердили и другие внешнеполитические события.

Исходя из деятельности современного либерализма, их установок в практической деятельности (то есть отсекая идеологическую софистику и политическую демагогию) можно вывести видовые «приметы» современного либерализма. Либералы — те:

• кто не понимает, что свободы можно использовать не только для созидания, но и разрушения;

• кто старается стереть границу между «информацией», «свободой слова» и пропагандой по разрушению устоев общества;

• кто не понимает, что интересы России могут не совпадать с интересами США и ЕС;

• кто считает повинным в неудачах их реформ народ, а не свою государственную импотентность;

• кто считает Российскую Федерацию имперским образованием со всеми вытекающими последствиями (империи обязательно распадаются);

• кто в первую очередь берет от Запада все худшее, потому что взять лучшее почему-то не получается.

Естественно, что такая ситуация отражается на поведении избирателей. Шараханья электората «в поисках счастья» ведут к тому, что либеральные партии могут стремительно вознестись вверх, чтобы затем потерпеть крах на следующих выборах и вскоре исчезнуть с политического горизонта. А демократических партий и политических организаций нет, потому что нет сложившегося гражданского общества, а есть общество, характерное для «восточного» социума — с олигархической верхушкой, компрадорской буржуазией, социально и экономически слабым, и в силу этого — политически немощным средним классом, и маргинализированными и политически индифферентными низами. Но если низы, как и полагается для стран «третьего мира», фактически смирились со своей судьбой, то средний класс (пусть и в виде полуфабриката) пребывает в поиске. И на такой тип социального поведения может повлиять самая малость, чтобы шарахнуться в любую сторону — от желания строить нормальную демократию до согласия на диктатуру «справедливого» вождя. Либералы теоретически в такой ситуации могут сыграть положительную роль, но как показывает практика, не находят адекватного для данной исторической ситуации ответа и проигрывают. Так было в 1917 году, затем во время «перестройки» и строительства олихархического капитализма, так получается и в наше время. Эпохи разные, но причины, обрекающие российский либерализм на поражение, общие. Прежде всего, российский либерализм не способен к творчеству, он способен лишь к копированию. Конечно, перенимать хорошее и прогрессивное — благо. Но копирование удается, если копиист понимает, какая среда для заимствованного необходима, а в какой образец вырождается в эрзац.

Непонимание глубинной сути заимствований можно проследить на следующем примере. Все российские либералы являются сторонниками свободы торговли. Их теоретические обоснования восходят к классике — Адаму Смиту. Однако в силу своей идеологической зашоренности они не видят двусмысленности некоторых аргументов Смита. В частности, приводится пример Португалии и Англии. В случае свободной торговли между ними складывается естественное разделение труда. Англия производит промышленные товары, Португалия — качественное вино. Этими товарами обе страны обмениваются, что приносит максимально высокий доход для их производителей. Либерал, разделяющий догму Смита, не задается вопросом: а хорошо ли такое разделение труда для Португалии, когда одно государство будет доминировать в сфере промышленного производства, а другое — сырьевого продукта? Получается, что Португалии выгодно быть промышленно отсталой, а за Англией закрепляется статус промышленной и высокотехнологичной державы со всеми вытекающими отсюда политическими последствиями. Применительно к России такая «свобода» означает закрепление сырьевой ориентации, как наиболее выгодной специализации (появилась даже теория «естественных конкурентных преимуществ» и «великой энергетической державы»), тогда как производством высокотехнологичных товаров будут заниматься другие страны. Но анализа негативного разделения труда в сочинениях либералов не найти. Для них любая высокодоходная специализация — несомненное достоинство, ибо так написано в западных книгах по экономике.

Или вопрос об иностранных инвестициях. В западной экономической науке иностранные капиталовложения однозначно трактуются как благо для любой страны. Соответственно, именно также трактуют вопрос иностранных вложений и наши либералы. И проблемы в этом они не видят. А зря.

Иностранные инвестиции необходимы для слаборазвитых, сельскохозяйственных стран, у которых нет своих капиталов для серьезного рывка в сфере промышленного производства, связи, науки. Но как быть, если страна все это имеет, и стоит совсем другая задача — наладить эффективное использование имеющегося потенциала? Если одномоментно распахнуть ворота, то зарубежные конкуренты способны задавить многие отрасли (что и произошло в бывших социалистических государствах), создавая свои сборочные производства и вытесняя с внутреннего рынка отечественных производителей. У российских либералов нет ответа, как решить эту проблему, потому что ее нет в западных трудах по экономике.

Скажем жестче: читать книги российских либеральных экономистов особого смысла нет, ибо они сводятся к переложению мыслей западных экономистов. Лучше читать первоисточники. За исключением одной детали: не все знают английский язык. Кроме того, труды западных экономистов, как правило, многословны, пространны и лишены литературного блеска. Наши либералы берут на себя труд адаптации, популяризации, включая улучшение читабельности, за что им можно сказать спасибо.

Во многих странах мира местные интеллектуалы используют чужие идеи и политико-экономические модели. Придумать что-то новое, не завиральное, чрезвычайно сложно, поэтому использование импортных наработок, тем более обкатанных на практике и доказавших свою эффективность, обосновано. И все же у подражательства есть пределы полезности. У российского либерализма эти пределы очевидны, ибо они скопировали отнюдь не самые сильные стороны капитализма, что низвело Россию до положения донора мировой экономики, а в культуре — до рядовой страны. В итоге, российский либерализм, несмотря на присутствие в нем большого числа лично честных людей, предстает как антинациональная, безответственная и разлагающая государство и общество сила. Обидно. Обидно потому, что либерализм является с конца 1980-х годов господствующей (фактически государственной) идеологией в нашей стране, провозгласившей гражданские свободы и верховенство закона, чего так не хватало России на протяжении веков.

С либерализмом получается та же история, что и с марксизмом. Марксизм был импортирован в Россию и воспринимался большевиками как безусловное руководство к действию, но под напором реальности его понемногу стали приспосабливать к российским условиям. Этот процесс получился очень болезненным и противоречивым (к примеру, дискуссии о товарном производстве при социализме длились десятилетиями с практически нулевым результатом). Нечто подобное происходит и с либерализмом. Голая апологетика импортированной идеологии либерализма в 1980— 90-е годы сменяется ее «утряской» в 2000-е годы. Ныне либералы, подобно марксистам, также делятся на «ортодоксов», «реалистов», «оппортунистов»… Наряду с компрадорами без примесей, есть либералы-патриоты. Они пытаются найти точки соприкосновения с национальными интересами страны. Для них Россия не «эта страна», не промежуточная станция перед окончательным отъездом на Запад, а «моя страна». Но сама идеология не позволяет найти правильный вектор для страны.

Однако в любом случае отсутствие идей и просто оригинальных мыслей делает российский либерализм неплодотворным, схоластичным, обреченным на неудачу в меняющемся, не сводимым к набору жестких постулатов мире. Это видно по той деятельности, что уже провели либералы, пытаясь выработать механизмы развития для постсоциалистической России. Для этой цели Е. Гайдар, по образу советских академических институтов, создал Институт переходного периода. В его недрах написали уйму документов для власти, но результаты «развития» промышленности и науки близки к нулю. Разумеется, сотрудники Института не согласятся с такой оценкой. Их аргументация сведется к рассказу о том, что власти следуют далеко не всем их предложениям, что процесс реформ замедлился и т. п. Но их предложения не внедряются по той же причине, по которой зависали разработки и рекомендации советских академических институтов. А именно: идеальная схема в головах рекомендодателей не совпадает с реалиями действительности. А почему происходит такое несовпадение — внятного ответа у них нет.

Получается следующее: либералы в России фактически работают против демократии, а российские демократы, увы, не могут найти свое лицо. В России с конца 1980-х годов огромно влияние либералов на государственную политику и культуру и почти не ощущается влияния демократов (куда активнее националисты всех оттенков). В этом беда страны. Но можно обоснованно утверждать, что сегодняшний либерализм — это вчерашний день сегодняшней России. Это не «мужская» идеология. Для сопротивления процессам деградации она не годна.

Конечно, не всякий либерал антипассионарий, но в России именно либерализм стал проводником идеологии экономической пассивности, именно либералы оказали наибольшее тормозящие влияние на политику экономической стратегии постсоветских правительств, которая фактически свелась к дележу и «реформированию» халявы — производительных сил страны, доставшихся от социализма. Но ясно, что вести страну по пути «приватизации» и эксплуатации ресурсов, оставшихся от прежнего государства, бесконечно невозможно и придется искать какие-то иные варианты.

Если либерализм так плох, как здесь описано, тогда почему власть не изберет альтернативную экономическую идеологию? Однако найти альтернативу в сегодняшнем российском политическом спектре чрезвычайно затруднительно. Псевдоальтернативой выступают «самобытные» и антизападные доктрины. Пока «самобытники» рассуждают «вообще», критикуя западную цивилизацию и политику западных держав (критика доминирования потребительства в жизни общества, расцвет гедонизма и т. д.), есть с чем согласиться. Но как только они переходят к своему видению альтернативы, то выясняется, что фактически предлагается откат в модернизированное средневековье. Впрочем, умные «самобытники» стараются не нисходить до конкретного описания своего видения будущего, предпочитая общие рассуждения. Реально создать самобытное общество возможно, если отбросить страну в доиндустриальную эпоху. Конечно, индустриальная страна может быть самобытной, как самобытна Япония, Малайзия или Италия. Но они самобытны в рамках классической рыночной модели и демократии, тогда как российские самобытники и антизападники предлагают возврат к монархии или разновидности сталинизма.

Самобытники, предлагая бодаться с Западом, не видят, что 99 процентов вещей вокруг нас пришли оттуда. Причем люди настолько привыкли к самолетам, автомобилям, канализации, лифтам, асфальтовым дорогам, телефону и звукозаписи и сотням других вещей, что не осознают, кем это было изобретено и распространено по свету. Но и это еще не все. 100 процентов управленческих практик приходит с Запада. И когда мы узнаем о появлении «единого окна» в госучреждениях или оплачиваем счета через терминалы — это все изобретено там. В других — «не западных» — частях света уже тысячу лет ничего не изобретается. Даже Иран, ругая США, вынужден был взять политическую модель у Америки (президентско-парламентская многопартийная форма правления).

В ходу также крайний национализм, вроде «Россия для русских», что логично ведет к распаду федерации, потому что рождает последующую логическую цепочку: «Татарстан для татар», «Якутия для якутов» и т. д. Да и как реализовать предлагаемый принцип главенства русской нации в Чечне и Дагестане, где русских почти не осталось? То же самое относится к предложениям увеличить роль православия в государстве. Можно, но это неизбежно будет стимулировать и без того набирающий силу религиозный национализм в автономиях. К тому же немало националистов ведут себя как провокаторы, взрывающие Федерацию. И не понятно: то ли они вправду не понимают, что говорят, то ли «русский национализм» — прикрытие для их подрывной деятельности. Во всяком случае, служи я в антироссийских идеологических центрах, то предложил бы финансировать таких «патриотических» деятелей троянского толка.

В целом же предлагаемые пути выхода из этнического кризиса русской нации у антизападников скорее «публицистичны», чем реальны. Уровень влияния того или иного народа определяется силой этноэнергетики. Если нация теряет пассионарность, то ситуацию административными мерами не преодолеть.

Если либерализм и теории почвенничества не способны стать реальной мобилизующей социальной силой, тогда «что и кто»? Тогда образуется если ни вакуум, то разряженная духовная среда, подобно той, что при Брежневе. Тогда фактически образовался идеологический вакуум, куда при Горбачева государство и провалилось.

Подлинной альтернативой могла бы стать демократия. Однако проблема в том, что в России почти никто толком не знает, чем демократия отличается от либерализма. Потому мало кто понимает, что при Горбачеве-Ельцине свершилась либеральная революция, и были проведены либеральные реформы, но не демократическая революция и не демократические реформы. Тогда как все буржуазные революции в Западной Европе и североамериканских колониях (будущих США) прошлого были демократическими, и лишь много позже началась либерализация общества. Доказательством тому является территориальная экспансия новообразованного США, захват и эксплуатация колоний такими демократическими государствами, как Англия и Голландия или мощное экономическое наступление на внешних рынках Японии и ФРГ.

Демократия, в отличие от либерализма, всегда наступательна, всегда экспанистична. В этом залог социального мира в гражданском обществе и движущая сила цивилизационного развития. Без постоянной экспансии во всех сферах человеческой жизнедеятельности — экономической, культурной, научно-технической — не было бы ни компьютеров, ни Интернета, ни полетов в космос. Поэтому ничего подобного не создается в пассивных регионах, вроде Латинской Америки, Ближнего Востока, Африки… Зато американские изобретатели стараются создать свою фирму, которая распространила бы его изобретение по стране, а затем по всему миру. Так появились такие компании-экспансионисты, как «Майкрософт», «Интел», «Гугл»… СССР же относился к экономически пассивным государствам (хотя политически и идеологически активным), потому и проиграл сначала борьбу за мировые рынки, а затем самое себя. Нынешняя Россия тем более пассивна. Это видно по дискуссии вокруг российского автопрома. Пока деграданты доказывают желательность отказаться от производства автомашин, как «непрофильных» для нашей страны, вчерашние китайские крестьяне, следуя опыту корейских рисоводов, активно осваивают эту сферу высокотехнологичного производства, и начали напористо продвигать свои машины в России. Когда-то (по историческим меркам не так и давно) наши деды тоже меняли крестьянский труд на инженерный и в короткие сроки создавали образцы техники, сопоставимые с лучшими достижениями техническим развитых стран. Но то были пассионарии…

Россия втягивается в глобализированную экономику и глобальное мировое политическое сообщество. Но на каких правах? Вряд ли Россию ожидает светлое будущее, если ее экономика будет функционировать в качестве периферии развитых государств, а страна закрепится в статусе сырьевой провинции мировой экономики, чем она сейчас и является. К тому же самое негативное влияние на этноэнергетику страны оказывает переориентация на культурно-ценностную систему «постмодерна», то есть на субкультуру декаданса.