6.3. Колонизация сознания

ОНИ ОТВЕТЯТ

Россия — это великая держава. Может быть, самая великая из всех мировых держав. Но подлинное величие — это не только технологическая и военная мощь, не только экономический потенциал, не только и даже не столько, да простится мне эта крамольная мысль, «уровень процветания».

Величие измеряется мощностью культурно-исторического потенциала, самобытностью духовного лика, неповторимостью и неповторяемостью Пути. В этом России нет равных. А ее величие, как и всякое подлинное величие, принадлежит и ей — и всему человечеству. Вот почему посягательство на самобытность России — это глобальное преступление и путь к планетарной, общечеловеческой, катастрофе.

Я уже неоднократно говорил о том, что все люди, посягающие на величие России, на ее историческую самость — это преступники. Рано или поздно эти люди ответят за содеянное. Они ответят не по меркам сталинских трибуналов, а по меркам Нюрнбергского процесса. Они ответят перед мировым судом, и не. только судом духовным и историческим, но и перед судом юридическим. Ибо, веря в Россию, я верю и в человечество, в его способность, прозрев, воздать за содеянное.

АКСИОМА № 1

Для того, чтобы Россия двигалась и дальше своим путем, неся на своих плечах всечеловеческий груз побед и страданий, великих открытий и столь же великих трагических заблуждений, необходимо одно условие — единство российской Истории, неразрывность и непрерывность исторической траектории движения России, связь всех российских времен. Это условие есть аксиома номер один в деле Спасения нашей Родины. И — человечества, ибо, повторяю, повторю еще раз — в случае гибели России и конца русской Истории Запад погибнет тоже. Погибнет в буквальном смысле весь мир.

Если нарушена аксиома номер один или, если угодно, главная заповедь, все летит в тартарары, и в этом случае мне не важно, кто будет здесь самоосуществляться за счет России, а не во имя ее. Задача номер один для любого человека, считающего себя оператором Русской Идеи, — препятствовать любым, я подчеркиваю, именно любым попыткам сломать единство исторического сознания, разорвать цепь времен.

ПОТЕРЯ СЕБЯ

В самом деле, что происходит с так называемыми колониальными странами, теряющими свою самость, перестающими быть субъектами исторического движения? Вначале их подключают к чужим более мощным популяциям, у которых хватило ума остаться самими собой. Затем их растворяют, высасывают и выбрасывают на обочину исторического процесса. Если речь идет о популяциях сходного типа, то им могут даровать прозябание. Но с теми, кто, будучи другим, ухитрился совершить самоизмену, предать самих себя и пойти на поклон, потеряв себя, поступают гораздо жестче.

Нет, не завоевание страны является концом ее истории. После завоевания, после поражения в войне возможно и возрождение. Катастрофа — это поражение в сфере смыслов, признанное народом, который становится на колени, отрекаясь от самого себя.

КАТАСТРОЙКА

Термин «катастройка» требует своей расшифровки. В самом деле, как строится катастрофа? И может ли она строиться искусственно по какому-то плану? На этот вопрос следует ответить утвердительно.

«Катастройка» означает ломку исторического «хребта», разрыв времен, деструкцию целостности исторического сознания, эрозию смыслов, внедряемую под видом исторической правды. После того, как перебит исторический хребет, место великой державы заменяет колония, в которой следом за колонизацией сознания идет колонизация всех сфер жизни. Подобная «катастройка» есть математически исчисляемая операция по вырезанию смыслозадающих частей коллективного мозга. В качестве скальпелей могут использоваться люди с разными убеждениями, в том числе, увы, и ярые патриоты.

Кстати, теоретически (впрочем, только ли теоретически?) возможна и такая модель: N лет страна движется в социалистической парадигме, затем эта парадигма сбрасывается, социализм называется мировым злом, и еще N лет строится капитализм. Затем он сбрасывается, объявляется «жидо-масонским соблазном», и еще N лет строится обновленный социализм. Затем сбрасывается и он. до бесконечности.

Это хуже, чем «перманентная революция» Троцкого. Это идея перманентного сброса, при котором уничтожается общество и государство фактически со стопроцентной вероятностью. Сброс, инверсия, утопия, сброс, инверсия, антиутопия, сброс, инверсия, анти-анти-утопия… Вывернутая наизнанку и превращенная в мельницу зла гегелевская триада.

ДОВОЛЬНО!

Сейчас все каются, все просят друг у друга прощения за говоримые друг о друге гадости, и — гадят вновь. Новый салонный стиль — стиль гниющей колонии. Вначале плюнули на святые Лики страны, а потом начали плевать друг на друга. Некий феномен «зеков», вроде бы освобожденных, но подозревающих, что «гражданин начальник шуточки изволит шутить». Хватит! Довольно! Категорически отказываюсь участвовать в подобной игре. И, напротив, делаю самое игру предметом того, на что она никак не рассчитывает, — методологической комплексной рефлексии.

Чтобы пояснить суть этого опыта, привлеку такой образ. Представим себе источник, из которого исходит некий исследовательский луч света, направленный в окружающую среду. При этом сам источник не хочет быть предметом исследования и всячески противится такому вниманию к себе. Однако допустим, что в нашем распоряжении есть зеркало (рефлектор, отражатель), с помощью которого исследовательский луч можно перехватить — отразить и повернуть в сторону самого источника, сделав уже его (а не внешнюю ему среду) предметом исследования. Такую интеллектуальную процедуру я и называю комплексно-методологической рефлексией. Если использовать термин Гегеля, такая рефлексия снимает, а не отрицает игру, т. е. преодолевает игровое начало, а не «зажмуривается» от страха, не прячет голову под подушку от испуга перед игрой: такой испуг вдвойне неприемлем, ибо, во-первых, он унизителен, а во-вторых, подконтролен игре — предусмотрен ею.

ПАРАДОКСАЛЬНОЕ СХОДСТВО

С точки зрения комплексно-методологической рефлексии, когда я читаю работы Янова и Шафаревича, то без всякой желчи и, напротив, свято чтя право на ту или иную позицию, на свободу мысли, я все же не могу не констатировать некоего структурно-функционального сходства при диаметральной противоположности позиций по всем ключевым вопросам.

Это структурно-функциональное сходство я называю «стробированием истории». Строб — это вычлененный фрагмент, описываемый как замкнутая система. Стробирование осуществляется вроде бы для изучения, но изучается «мертвое», ибо в момент стробирования наступает вместе с разрывом целостности смерть изучаемого субъекта.

Дальше описание в каком-то смысле и в какой-то системе задающих аксиом является адекватным. Спор об аксиомах приобретает характер взаимооплевывания. И унижает обе стороны, участвующие в дискуссии. Но думается, что намного важнее признать неприемлемость самого стробирования как способа работы с субстратом истории.

Мне кажется, что и Янов, и Шафаревич могли бы осуществить методологическую рефлексию, снять стробирование как метод, не имеющий альтернатив. Пока что этого не происходит, и за счет методологической наивности, вольно или невольно, осуществляется вначале скрываемое убийство исследуемого субъекта, а затем уже изучение фаз гниения трупа. При этом труп анатомируется по законам различных школ, с позиций различных идеологий. Толку ли? — Тайна жизни все равно исчезает. И результат, увы, получается в чем-то сходным.

ПРЫЖОК В НИКУДА

Давайте встанем на точку зрения тех, кто считает, что исторический период жизни нашей страны, именуемый советским, социалистическим, — это «черная дыра», период абсолютного зла. Для Янова имя Зла — «тоталитаризм», для Шафаревича — не нужны даже словесные экзерсисы. Для него социализм и есть зло. Тотальное и абсолютное зло, вошедшее в плоть его страны и его народа. При этом страна и народ любимы с подлинной и не вызывающей у меня сомнения искренностью.

Но что получается, коль скоро мы применим методологию, о которой я говорил выше? Что такое «черная дыра» длиною в 70 лет? Это пропасть, которую нам, предлагают «перепрыгивать в три прыжка», пропасть длиною в три поколения? Но ее перепрыгивать невозможно. Это — прыжок в никуда. Подспудно Шафаревич это понимает, но именно подспудно, вытесняя из своего сознания этот факт невозможности. Возникает невроз, что характерно для философов неоколониализма, стоящих на «автохтонных» позициях. (Кто-то потирает при этом руки). В Германии есть период, который объявлен «черной дырой». Это гитлеровский период. Я отвергаю сходство между фашизмом и коммунизмом, но для того, чтобы не позволить втянуть себя в бесплодную дискуссию, в порядке, так сказать, мысленного эксперимента, принимаю тезис о тождественности между «красным» и «коричневым». Что мы будем иметь в этом случае?

«Всего лишь» увеличение длительности «черной дыры» в семь раз. Подумаешь, мелочь! — Преодолеем!

Нет, не мелочь. К концу войны 25-летний немец помнил еще, как жили в донацистской Германии, помнил разговоры старших, которые велись, у него за столом дома, помнил книги, спектакли, кинофильмы как элементы своего донацистского неумершего быта и бытия. Ему было, куда вернуться. Видел он и непреложность зла, данную в фигурах, творивших это абсолютное зло и представленных на Нюрнбергском процессе.

Процесс над компартией — это в этом смысле даже не пародия и не фарс, а какая-то сумасшедшая выходка. Почему-то Купцов должен отвечать за ГУЛАГ больше, чем те, кто его обвиняет во всех смертных грехах. А те-то, обвиняющие, — они что, добровольно не входили в Союз писателей, где первым пунктом — «соцреализм», не носили погоны генералов НКВД или МГБ, а впоследствии КГБ? Не проходили фильтры, ведущие на академический «олимп» «империи Зла»? Или сумели пройти подобные фильтры, сохранив непорочность и целомудренность? Но как это совместимо с постулируемой тотальностью империи Зла? — Чего валять дурака? На кого рассчитан весь этот балаган? Но как это совместимо с тотальностью империи Зла.

И получается, что единственный, кто. выглядит пристойно на этом шабаше, — это вологодский мужик по фамилии Купцов, который вроде и сам бы мог предъявить некий счет по части коллективизации, ан приходится отвечать невесть за что и невесть по какому поводу, а отпрыгнуть — совесть не позволяет.

Но вернемся к Германии. Ушли оккупационные войска, соединился народ, и что стало с «черной Дырой»? — Мы видим. Так что любой разрыв, любое стробирование — это извращение исторического сознания, его деформирование, измывательство над народом и путь к его уничтожению как субъекта истории, и прыжок в никуда.

ДАЛЬШЕ, ДАЛЬШЕ!

Кроме того, ведь любая мысль имеет творческое развитие. Сказали патриоты, как это говорится, «А» по поводу «семидесяти лет», а им «космополиты» сразу «втыкают» «Б» по части «тысячелетнего рабства» и предлагают перепрыгнуть пропасть не в три прыжка, а эдак в сто с лишним. Почему бы и нет? И надо сказать, что предлагают-то ведь на полном серьезе, и их слушают, и вся эта ахинея всерьез обсуждается. Для этого симпозиумы собираются. А кто-то наблюдает в свой «микроскоп» за так называемым «идеологическим стробированием».

Дальше — больше. Единство истории — это не фантом, не пустое словосочетание. Единство такого рода есть единство исторических целей и единство великих исторических событий, единство достигнутых результатов, единство свершений. Вот что такое исторический капитал нации.

В истории России не было более великого события за тысячу лет, чем Победа во Второй мировой войне. Это грандиозное напряжение нации, это великое сверхусилие всего народа, беспрецедентное по своей концентрации, это фантастическое свершение, демонстрирующее такой потенциал, которым можно и должно гордиться. И я — горжусь. Горжусь, что это сделал мой народ на моей земле. И до тех пор, пока эта гордость существует (без чванства, без квасного патриотизма), никакой колонизатор спокойно здесь чувствовать себя не будет.

Деяния отцов и гордость детей этими деяниями — вот залог единства истории. Теперь представим себе, что осуществилось уравнивание социализма и фашизма в понятии «тоталитаризм», а то и, боюсь поверить, смена знаков перед двумя этими понятиями, ибо факт остается фактом, и, не сняв тотальности своей критики социализма, Шафаревич по отношению к фашизму просто молчит, не высказывается вообще. А сумма молчания на одну тему и продолжения разработки другой — это уже действие, коль скоро речь идет о политике. Да и вообще об известном, пишущем человеке.

Итак, произошла эта инверсия или уравнивание, что дальше? Фашизм уже не есть зло, а победивший его народ не есть Святой Георгий, поражающий Змия. Ну и какой же дальше патриотизм? Какая идеология борьбы наций против колониального порабощения? Такая жертва поругана! Кто же дальше и чем и ради чего будет жертвовать? А без жертв — какое государственное строительство? А без государственного строительства — как спасти народ?

Так что делаете? И кто вы, это делающие? Ну хорошо, Янов — либерал. Для него нет истории как Общего дела. А патриоты, рассуждающие о соборности? Посягать на историческую собственность народа и при этом рассуждать, о соборности — это нонсенс. Давайте разберемся, что такое соборность, а то ведь может оказаться, что слово есть, а понимания нет.

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

Принцип соборности в том и состоит, что мертвые продолжают историческое творчество вместе с живыми. Отсюда неприемлемость процедуры голосования в соборном обществе, ибо мертвый равноправен с живым, а голосовать он не может. А потому для соборного сознания не может и не смеет данное поколение сбрасывать деяния ушедших, менять не им проторенную тропу.

Что значит сказать сегодня, что фашизм «хороший»? Что значит — рассуждать об «ошибках истории»? Что это вообще за термин — «историческая ошибка»? Одни видят ошибку в том, что русские сговорились с Риббентропом, другие в том, что недостаточно сговорились. Но и те, и другие не пытаются вникнуть в суть, потому что не любят ни мертвых, ни истории, а любят себя.

ДЬЯВОЛ — И ГОСПОДЬ БОГ

Но перейдем от истории к метафизике. Здесь тоже есть о чем поразмыслить в контексте нынешних патриотических экспериментов, которые самим их авторам кажутся, ну просто ужас, какими «крутыми». А на деле тот же сброс, та же инверсия, та же подмена, та же «ломка хребтов». Существует, дескать, не Православие как целостность, а расчленимая, стробируемая иудео-христианская традиция. Поставили дефис — и теперь возможен разрыв: — снятие иудаизма и очищение христианства. — Полный нонсенс!

С одной стороны, нет дефиса, он мерещится только абсолютно безграмотным людям. С другой стороны, менять-то на что будете? На буддизм? — Так буддистский блок просто съест христианство, и вы получите конфессиональную мутацию восточно-фашистского толка.

На ислам? — Вот уж «деиудизация» высшего класса! — Курам на смех!

На язычество? — Тогда сразу признайте христианский сброс! И фашизм.

Вот и получается, что неумений увидеть внутри «красного» периода православную традицию, шараханье от хилиастических модификаций в конфессиях с объявлением их — скопом и огульно, сугубо и однозначно бесовскими — толкает к другому, гораздо более страшному искусу: Искусу метафизической Черноты.

КОРОЛЕВСТВО КРИВЫХ ЗЕРКАЛ

Возьмем другое явление нынешней «патристики» — антисемитизм. Есть он? — Да, безусловно. Ноя не буду клеить ярлыков, я буду анализировать, классифицировать (нерасчленяя).

Мы имеем дело с феноменом антисемитизма испуга, при котором еврей — это просто психоаналитическая проекция патриотической «анимы», и с антисемитизмом восторга, когда еврей — это объект для практического подражания при полном внешнем неприятии его. Оба явления переплетаются и создают колониальный тип идеологии. А гитлеризм для меня и есть подобный, надуто трусливый, злобно заискивающий «иудаизм наизнанку».

Гитлер пытался в иудаистической традиции везде поставить знак «минус» и изобрести иудаизм для немцев, то есть сбросить христианский период немецкой истории. Чем это отличается от нынешних право-левых инверсий? Такая же закомплексованность, признание поражения, отказ от величия своей религии, своего духовного пути, неэквивалентный обмен своего метафизического капитала по курсу 1:2000, идеологическая конверсия.

И все это в нынешней патриотике сочетается с бравурным декоративным милитаризмом, почему-то не проявляющим себя в реальных столкновениях в горячих точках, но постоянно лезущим в телеэфир и завоевывающим популярность на ниве мелкого хулиганства.

ЛОГОС И АНТИЛОГОС

Налицо колониальный тип отношения к Слову. Наплевательство, недобросовестность, гиперинфляция слов. Если мы пишем и множим сущности в культуре, где слово (Логос) обозначено в качестве «первоначала», то мы обязаны отвечать за слова даже в большей степени, нежели за что-либо другое. Здесь и проверяется, кто пишущий и чем он живет — сегодняшним днем или тем, что будет после него: самим собой или историей. Посягая на мертвых, этот пишущий страшно умаляет себя, или, может быть, он думает, что он не умрет? Все приходит, и все уходит, а народ пребывает, и все мы в нем и через него.

Да, это мы, сидящие в разных уютных кабинетах, отвечаем за то, чтобы те, кто стоит у станка или плавит сталь, пребывали собор-но в единстве живых и мертвых. Мы отвечаем за то, чтобы они имели место в своей истории, чтобы их ценности не были изъяты у них под шумок. Мы отвечаем за идеальные сущности. Мы отвечаем за целостность коллективной исторической рефлексии, за обеспечение синтеза этапов российской истории, за крепость духовной почвы. Не почвы кладбища, как это хотят нам внушить фашисты, и не почвы в понимании либерального индивидуалистического духовного «фермерства», а почвы как плацдарма для Великого Взлета, почва духовного Байконура.

СВЯЗАТЬ — РАЗОРВАННОЕ!

Пока нам не хватает мужества, чтобы глубоко осмыслить все периоды нашей истории в их целостности. Но давайте найдем в себе мужество хотя бы для того, чтобы признать эту задачу первостепенной и отказаться от всего содеянного, если оно идет вразрез с решением этой титанической задачи.

Антикоммунизм — в прошлом. Он пошл, бессмыслен, разрушителен. Признаем это, отвергнем то, что не ведет никуда или же ведет в никуда. То есть либерализм и фашизм. И начнем работу по осмыслению нашей истории в ее неразрывной целостности, связыванию времен.

Как только мы пойдем на это, как только плоскость громких проклятий уступит место объему нетривиальных мыслей по части парадоксального сходства при кажущихся различиях, как только стробирование, анатомирование и описание смерти будет заменено живым проникновением в живую жизнь Духа, — мы увидим целостность и единство «красных» и «белых», православия и коммунизма.

Никто не зовет назад. Необходимо признать, что были мерзости и ужасы в том, что пережито народом. Но необходимо признать и то, что народ пресуществил и преобразовал некий внешний для него идейный комплекс в неизмеримо более значимое для мира открытие, суть и смысл которого будут проясняться нам постольку, поскольку мы способны следовать завету великого Гоголя: «Отрекись от себя для себя самого, но не для России».

ПУТЬ К ПРАВДЕ

Апелляция к ненаучным категориям, к жизни духа может кому-то показаться несовместимой с жестким аналитизмом, с принципом действий, основанном на почти математическом просчитывании игровых комбинаций. Но это только кажущаяся несовместимость. «Безлюбость» науки, бесстрастность научного метода — это миф обыденного сознания. Изобретатель любит свои «железки» со страстностью, зачастую превышающей страстность поэта. Ученый любит свои элементарные частицы и никогда ничего не поймет в них без этой любви.

Квантовая механика впервые очертила пределы так называемого субъект-объектного метода. Эти пределы стали еще более ощутимыми, когда начались исследования тонких элементарных и субэлементарных структур даже на уровне физической материи. И тогда мы поняли, что метод, заявляющий о своей универсальности, всегда принимает желаемое за действительное.

Методологическая рефлексия стала одной из фундаментальных предпосылок развития науки в XXI столетии. Этого может не знать Янов, но это очевидно для Шафаревича-математика. Увы, меняя профессию, мы иногда перестаем замечать очевидное.

Ратуя за своеобразие русского мира, Шафаревич одновременно с этим использует зачастую методологию, с этим миром несовместимую. Когда нам заявляют, например, о том, что следует быть бесстрашными в поисках истины (о социализме, фашизме etc.).

Истины или правды? — Это разные понятия, и во многом они даже антагонистичны. Истина есть знание, получаемое на субъектно-объектной основе за счет изнасилования, расчленения, умертвления предмета исследований. Технология получения знания подобным способом отработана Западом. Правда — есть то, что отдает вам ДРУГОЕ за счет доверия, понимания и любви. Нет этих кодов, и система будет закрыта. Вы можете разрушить ее, но «играть на ней нельзя».

Такой системой является наша история, наш народ, наше Отечество. Что значит переосмысливать историю? Говорят еще — глубже переосмысливать. Глубже переосмысливать — это интеллектуальный, нравственный и, я бы сказал, семиотический нонсенс. Приставка «пере» означает «переворачивание». Она несовместима с глубиной. Глубина определяется другим понятием — «проникновение». А проникновение немыслимо без любви. Тем более для сфер, наделенных способностью закрываться и ускользать. А именно такой сферой является российское бытие.

Итак, чтобы проникнуть, необходимо любить. Не любишь — не исследуй. Ненавидишь — держись подальше. Как можно исследовать социалистический период истории России, ненавидя его? Как можно любить Россию, ненавидя 70 лет народной истории и отрицая за ними право на благодать?

Проникнуть в советский период можно лишь с позиций подлинной любви к советскому. Когда полюбишь, тогда проникнешь, когда проникнешь, тебе откроется… Что? Кто?

ПРАВОСЛАВИЕ И КОММУНИЗМ

Многое здесь находится вообще по ту сторону слов. А то, что описывается «вербально», требует по большей части несциентических описаний.

Русская литература XIX века открывает нам больше политических тайн, нежели умозаключения сциентически обусловленного и заданного «ненавидящего сознания». Русская литература XIX века породила и не могла не породить антибуржуазную большевистскую революцию. И слова Ленина о «зеркале» не так элементарны, как это представляется при поверхностном прочтении текста, адресованного политизированному читателю того времени.

Весь дух литературы XIX века России антибуржуазен. Весь код России — бегство от капитализма. Выдаваемая замуж невеста, бегущая из под венца, бегущая от респектабельного и благополучного жениха, — это символ России, не принявшей капитализм.

Движение большевиков в России, лишь по видимости марксистское, на деле было движением православным в своем ядре, в своих скрытых потенциях. Чтобы мог победить капитализм, должны были утвердиться неправославные формулы спасения и избрания, должна была утвердиться мысль о мире, оставленном Богом.

Начало строительства капитализма коренится в новых представлениях о соотношении трансцендентного и имманентного и о связях между ними. То есть о том, что есть Спасение. Принять такие формулы спасения, которые земную жизнь освобождают от Бого-присутствия, принять безблагодатный мир Россия не хотела и не могла. Легко говорить о безблагодатном мире в зловонных городах Запада, и трудно принять его в стране просветленных березовых рощ.

Протестантизированный Синод лицемерно ратовал за чистоту Православия, а православную традицию удерживала атеистическая якобы литература. Глубоко православными по сути своей были Чехов и Чернышевский, Белинский и Добролюбов. И сбросить их, используя идею «двух литератур», сбросить их, противопоставляя их истовости лакировку православия, принимаемую в ту эпоху зачастую с теми же целями, с какими Яковлев и Горбачев клялись когда-то в верности коммунизму… Нет уж, увольте.

У православных имманентный мир просветлен Господом, и потому работать с этим миром как с материалом нельзя. Его надо любить, а капитализм и любовь несовместимы. И потому строить капитализм в мире, пропитанном русской литературой, невозможно. Вот если бы в России победила одна из ветвей старообрядчества или если бы Петр добил бы православие до конца, тогда, может быть, мы бы и имели капиталистическую Россию. Но я сомневаюсь, что в этом случае в искаженном и обезображенном лике мы бы узнали ее.

Думается, что технологии строительства капитализма в России и сегодня нет, а есть лишь технология убийства России, прикрываемая словами о новых общественных отношениях, о «смене общественно-политического строя».

Кстати, Ленин, исследуя капитализм, именно об этом писал в своей ранней книге «Развитие капитализма в России». Но эпоха наложила свой отпечаток, а адресат требовал упрощенности языка. Единственная книга, где все сказано открытым текстом, это «Империализм как высшая стадия развития капитализма». При моем сложном отношении к вождю Октябрьской революции могу сказать тем не менее, что эта книга очень русская и очень глубокая.

От формулы спасения я перехожу к образу Христа. Есть русский образ Христа и есть западный. Есть Дионисий и Рублев, а есть Грюневальд и Гольбейн. Во втором случае мы имеем образ изнасилованного Христа и Голгофы как апофеоза насилия над плотью, граничащего с ее умертвлением и расчленением. Это расчленение и эта подчеркнутая телесность суть изобразительный код западного христианства. Да и западного мира вообще. По большому счету речь идет о скрытом намеке на то, что Голгофа — это поражение. Этот намек хорошо понял и расшифровал Достоевский.

В русской православной традиции мы имеем просветленный образ Христа и не имеем разорванности, телесности и телесной муки с нарочито-надрывным выворачиванием телесности наизнанку и созданием образа, несовместимого с великой победой. В русской живописи телесность почти снята и как бы преодолена. Я имею в виду и духовную, и светскую живопись, являющуюся зачастую столь же православной по сути своей.

Эти два изобразительных кода, равно как и два литературных кода, одинаково говорят о глубине различия в миропонимании. Кстати, это объясняет и то, почему наши враги не понимают России. Запад в поисках истины о России пытается расчленять, вычленять, препарировать и состыковывать. Таким способом Запад может понять самое себя, но не Россию.

УСКОЛЬЗАНИЕ

Ткань западного мира предполагает использование подобного метода с получением сколько-то адекватного знания. Ткань российского бытия распадается, рассыпается, ускользает, уходит из под наблюдения на глубину (феномен града Китежа).

Разница между нами давняя. Мы разошлись, начиная с кирилло-мефодиевской реформы, а в общем-то еще намного раньше. Мы перевели священные тексты на свой собственный язык и тем самым создали не расчлененно-состыковочную конструкцию из двух лежащих друг на друге, но не проникающих друг в друга «кубиков» (язычество и христианство), а языческо-христианский «раствор», где молекулы двух религий, их атомы, их тончайшие эфирные элементы растворены друг в друге и образуют нерасчленимую ткань.

Элитный латинский «кубик» западного христианства с недоступными для народа латинскими текстами (знание латинского языка = код элитности) лежит в западной культуре на поверхности твердого, кристаллического западного язычества. Взаимодиффузии фактически нет. Попытка Лютера перевести священные тексты на язык народа была поздней и неадекватной. Западный код был уже непреодолим.

Русское, славянское, скифское, праславянское язычество было иным, открытым для проникновения в глубь него православия. Да, растворенность — это код нашей культуры. Не только трансцендентное и имманентное взаимно растворяются в русском духовном континууме, но и все этапы исторического движения России лишь насыщают единый раствор новыми компонентами. Создается совершенно особый тип бытия, ткань просветленного духо-материального мира. Эту ткань расчленить нельзя, а каждый, кто начинает расчленять ее, терпит фиаско и остается ни с чем.

Начинает Запад применять свои инструменты и не познает ничего. Нет знания, а есть ускользание. В этом вся заковыка. Может быть, стремление Запада, его подспудная мысль не в том, чтобы уничтожить Россию (это вторично), а в том, чтобы вырвать у нее ее тайну. Но метод, которым Запад располагает (а другого у него нет), бесконечно слаб по отношению к подобной задаче. Пусть займутся лучше собой.

Нам Богом предрасположено находиться рядом, но двигаться разными путями в истории. Возможно, существует и точка схода, но эта точка не экуменизм и не «всемирное государство», а многомодальное человечество. Оно-то и есть та тайна, в которую нам предстоит проникнуть.

А фашизм — это попытка сомкнуть напрямую западный и восточный коды, минуя Россию и сбрасывая ее.

ИМИТАЦИЯ И ИМИТАТОРЫ

Мне не хотелось бы выглядеть германофобом. Германия столь же двулика, сколь и другая страна. Не надо демонизировать великую немецкую культуру и великий немецкий народ. Но есть грань между немецкой «нормой» и немецкой «патологией». Немцы здесь не исключение. Подобная грань есть в любой культуре. И важно нащупать ее. Для меня эта грань проходит между Ницше и Вагнером, между попыткой более глубокого проникновения в христианство и сбросом христианства с обнажением языческого «кубика», языческого «твердого основания».

В России такого «твердого основания» нет, поэтому попытка имитировать немецкие фашистские технологии не только преступна и безнравственна, но и безграмотна, если не провокационно.

Власть над миром под эгидой западно-восточного неоязычества — это не только аморальная политическая авантюра, но и бесконечная пошлость. Пошлость без берегов. В этом случае важна уже не тайна и не метаистория, а всего лишь тиражирование скотских форм «тайноскотства», если хотите. Пошлость — это болезнь Запада, и он всегда нам хотел эту болезнь привить через отчаяние, через неверие в себя и через фашизм как квинтэссенцию отчаяния и неверия.

К фашизму всегда толкает отчаяние и неверие. Возьмем к примеру уже рассмотренную нами попытку вынуть «иудаистский блок» из православия и вставить вместо него буддизм. В подобной попытке все нерусское и антирусское, прежде всего сам метод. Будто бы можно оперировать в русской вере отдельными блоками и заменять эти блоки, как в ЭВМ.

ТРОИЦА

Продиктовано это — все тем же отчаянием и непониманием сути Святой Троицы в ее мистико-историческом смысле. Говорить об этом много бессмысленно. Непонимающий все равно не поймет. И тем не менее надо знать, что в православии не два начала, а три. И каждый раз, когда сознание пытается, цепляясь за дуальность начал, бороться с одним из них, возникает духовная онкология, а не обновление веры, православие держится на троичности, в том числе и на тройственности себя самого, на внутренней тройственности. Тройственность и является тайной русской: Веры, русского Пути, русской Истории.

Это наш мистический код. Как только этот код теряется, возникает желание позаимствовать «нечто ценное» у других в ущерб себе. Заимствовать чужую мощь, якобы недостающую России, а не доискаться до истоков, не найти у себя иную мощь и иной тип высшей силы. Это и есть путь к колонизации сознания.

КРАСНЫЙ СМЫСЛ

Говорят, что Великая Отечественная война — это единственная светлая веха советского периода. Согласен, что главная, но отнюдь не единственная. Признаем войну, отвергнув фашистский соблазн, придется и многое другое пересмотреть, придется в итоге признать и то, что введение страны в новую индустриальную фазу исторического развития — это огромный исторический позитив: В глубоком историческом смысле, в смысле проникновения, в смысле исторической правды, в смысле той тайны, о которой я уже говорил, переход без ломки традиционных структур в индустриальную фазу означает глубочайшую преемственность между русским православием и русским же коммунизмом.

Вроде бы все сломали, а на деле как раз обошлись без ломки, без германской тридцатилетней войны. Да, большевики — это орден, но орден, тайна которого еще не раскрыта. И я имею основания думать, что этот орден преемствен.

И вопрос о «красных мучениках», об их канонизации еще впереди. Кто такая Зоя Космодемьянская — разве не святая мученица советского периода? И надо прекратить идиотскую болтовню о «сатанизме красных». Разве не ясно, что это работает на колонизацию сознания?

БЕЛЫЙ СМЫСЛ

А вот то, о чем не любят говорить монархисты, «белые», рано или поздно им придется признать. Я имею в виду загнивание и исторических форм самодержавия, и исторических форм официозного православия. Пока «белые» этого не признают, пути им вперед нет.

Официальное православие в том виде, в каком оно существовало в последнее столетие монархии, уже не работало. Оно не держало духовный пласт русской империи. А империя держится Духом. Либо надо было укреплять православие и идти другим жестоким путем, меняя православный код и сопрягая его с этой жестокостью (вспомним — поликонфессиональность страны тогдашнюю и теперешнюю), либо создавать нечто другое. И это другое могло быть абсолютно новым, неоязыческим. Тогда — разрыв, сброс преемственности. А могло быть и преемственным.

КРИЗИС ИЛИ ТУПИК?

Нам еще придется разбирать явление «православный социализм», «православный коммунизм», «исламский социализм», «исламский коммунизм» и т. д. Ибо атеизм красной структуры — это атеизм кажущийся.

Почему удалось произвести постсталинские разрушения страны? — Потому что разорвали связь философов, гуманитариев, оказавшихся на обочине политической жизни, и технократов. Технократизм оказался сам по себе и был принят большевизмом без сопряжения с другим знанием. А все, что составляло коды и собственно метафизическую часть доктрины, было отброшено. Вот если бы возник мост между невыкинутой частью гуманитариев и технократической элитой «красинцев», то у нас был бы создан полноценный национальный программно-прогностический центр, который и вывел бы страну из циклической катастрофичности.

Говорят, что история не знает сослагательных наклонений. — Ой ли? Слабость русского самосознания в том, что оно не преодолевает, а отторгает понятие Игры. Сила же его в том, что оно Игры не приемлет. Если сила будет сохранена, а слабость избыта, то мы победим.

«Россия — XXI век», № 6, 1993 г.