6.4. Занавес!

На протяжении последних месяцев наш журнал и его авторы все чаще попадали под перекрестный обстрел патриотической и демократической прессы. Здесь и «Русский вестник», и «Московский комсомолец», и газета «Сегодня», и журнал «Наш современник». Перечисление можно продолжить.

Что ж, такая перекрестность вряд ли случайна. Мы действительно задеваем и тех, и других, хотя не ставим себе таких нарочитых целей. И своим оппонентам мы задаем всего лишь достаточно корректные уточняющие вопросы. Но почему-то эти вопросы вызывают у них болезненную реакцию.

Например, мы уточняем столь любимое нашими «демократами» понятие «рынок». И это уточнение раздражает тех, с кем мы вступаем в корректную уточняющую дискуссию, почему-то больше самой громкой площадной брани. Почему?

Дело в том, что «демократы» произвольно используют понятия «рынок» и «рыночные отношения». А мы берем (всего лишь!) классические западные издания по рыночной экономике, и тут «неожиданно» выясняется, что «Рынок — это институт, сводящий продавца и покупателя». Всего лишь! Но в чем же тогда смысл российской дискуссии о рынке, которая длится уже седьмой год?

Еще раз уточняем. И оказывается, что демократы строят у нас не рынок (market), который был и до перестройки, а свободную рыночную экономику, — free market economy, — то есть то, чего не существует даже в Соединенных Штатах Америки. То, что «демократы» предлагают нам строить, апеллируя к столь, казалось бы, безусловным успехам Запада, — является не более, чем абстракцией. Иными словами, нынешние псевдопрагматики на деле — суперромантики, утописты почище любого Фурье.

Оспаривать подобные наши «инсинуации» демократам-рыночникам и накладно, и «не с руки». То ли дело отчитывать кого-то из своих патриотических двойников! В этом случае, как говорится в старом одесском анекдоте, «и навар с яиц, и мальчик при деле». Вступать же с нами в содержательную полемику — хлопотно. Молчать же тоже нельзя, журнал продолжает выходить, и начальные розовые мечты, что мы сами «как-нибудь рассосемся», очевидно, не сбываются.

Номер за номером мы разрушаем стержень той технологии оболванивания и заговаривания так называемых «масс», на котором держится нынешний режим демократов и, судя по всему, намерен держаться будущий режим их патриотических двойников.

Что делают демократы? — Они используют так называемый «argumentum ad homini», то есть попросту обвиняют нас в советничестве «кремлевским вождям», «кэгэбизме» и прочих «смертных грехах». Что касается сути, то ее просто забалтывают. Шедевр подобного рода забалтывания — недавняя статья о нашем журнале в газете «Сегодня».

Но то же самое делают и патриоты. В последнее время они чуть что кричат о национализме. Демократы в ответ пугаются, возмущаются. Читатели — почитывают, журналисты — устраивают «гладиаторские бои», — и снова «мальчик при деле».

Мы же корректно просим идеологов национализма определить понятие «нация». После этого можно ставить точку в дискуссии. Но как же «навар с яиц»?

Естественно, что, не утруждая себя дискуссией по существу, наши «коллеги» награждают нас всеми ужасающими эпитетами, какие только могут изобрести. Тут и «сионисты», и «пособники американского империализма», и «мондиалисты». Что скрывается за этими словами? Если говорить о подоплеке, она проста: нас предупреждают, чтобы мы не «высовывались», не ломали правил игры, не лишали журналистов и политиков все того же «навара» — словом жили сами и давали жить другим.

То же самое насчет настойчиво обсуждаемого нами единства исторических времен, то есть реальной традиции.

Мы утверждаем, что разрыв целостности пространственно-временного континуума в случае отождествления социализма с мировым злом неизбежен. Дезинтеграция времени приведет к дезинтеграции пространства, а распад пространства чреват гибелью нации. Следовательно, русский националист (и уж тем более — традиционалист), называющий социализм мировым злом, — это нонсенс, оксюморон (соединение несоединимого).

И. Шафаревич в своей книге о социализме под названием «Социализм как явление мировой истории» утверждает, что социализм — это соединение несоединимого, так сказать «ходячее противоречие». Ну а мы утверждаем, что подобное «бинарное несоответствие» свойственно и самому Шафаревичу, антисоциалисту, плюс традиционалисту-почвеннику.

Наше утверждение — ошибочно, нелогично, декларативно? — В чем? Укажите! Мы вовсе не стремимся кого-либо в чем-либо уличать. Мы уважаем устойчивость позиции автора книги «Социализм как явление мировой истории», но считаем эту позицию чересчур уж противоречивой внутренне, что свойственно нашему так называемому «диссидентству» вообще.

Что здесь оскорбительного для автора? Почему такая вполне корректная критика именуется «огнем по штабам»? О каких «штабах» идет речь, и понимают ли лидеры патриотического движения, что они легко могут быть скомпрометированы отнюдь не нами, а как раз своими двусмысленными «защитниками», использующими обоюдоострые термины?

Но главное, нам вновь не возражают по существу. И это далеко не случайно. Поразительно, но наш журнал, весьма далекий от совершенства, вдруг, как лакмусовая бумажка, проявил зеркальное сходство сил, именующих себя патриотическими и демократическими. Общее — любовь к жонглированию эпитетами, общее — выдергивание слов и словосочетаний с разрушением не только логики изложения, но и смысла фраз, общее — подмена понятий, общее — избегание разговора по существу, общее — диктат каких-то «штабов», общее — некорректность, а зачастую и откровенное хамство.

Откуда такое сходство? — Ответ очевиден. «Это» отрабатывалось десятилетиями, передавалось чуть ли не по наследству, составляло общий «цекистский» код патриотической и диссидентско-демократичсской журналистики. Высокопоставленная идеологизированная советская интеллигенция (даже в диссидентской ее модификации) была слепком власти, отражением умонастроений своих партийных и прочих тренеров и опекунов.

Ярчайший пример — известный наш режиссер Ю. П. Любимов. Но разве другие — и «демократы», и пресловутые «белые» — не шли «наверх» по тем же властным ступеням? Отсюда их поразительное родовое единство при видовых противоположностях.

Общеизвестно, что скрытым опекуном Солженицына был сам Суслов. Что касается оппонента Солженицына — Сахарова, то ворчливая беззубость власти по отношению к этому, как говорила власть, «злейшему врагу коммунизма и СССР» — тоже весьма знаменательна: перестройку готовили задолго до 1985 года, и это — общеизвестно.

Спускаясь от вершин «двугорбого» политического Олимпа к его подножью, мы находим все то же самое. В парткомах ВУЗов, где я учился, в цензурных инстанциях, где приходилось защищать театральные спектакли в застойные годы, в райкомах и горкомах, в комсомоле и прочих инстанциях, — всюду были в изобилии «двугорбые диссиденты». «Локальный минимум» почему-то находился лишь в зоне развития официальной идеологии — коммунизма. Здесь «двугорбые» элитарии (консультанты, эксперты и прочие) с одинаковым презрением говорили свое салонное «фе». А их кондовые начальники-волкодавы, перемещенные в идеологию за плохое руководство мясо-молочными комбинатами, давили все, что могло спасти идеологический фундамент Союзного государства, давили — с остервенелой злобностью самоубийц, с амбициозностью, порождаемой предельным невежеством и трусливым желанием исподтишка причаститься все того же «двугорбого» диссидентства.

Перестройка рождалась там, на этих «горбах», и ее символ — «Горби» (то есть «двугорбый верблюд») тоже далеко не случаен. Разве элита патриотических почвенников мало сделала для торжества перестройки? Разве перед Горбачевым заискивали одни «демократы»? — Полно! Вспомним конец 80-х годов.

Апогея же достигло это заискивание, постыдное это холуйство в ноябре 1990 года (уже совсем накануне крушения СССР), на встрече М. С. Горбачева с «деятелями культуры», где В. Крупин и Ст. Куняев едва ли не перещеголяли своих «антиподов», заверяя в своей рабской преданности горбачевскому «престолу» и скорбя о малой зарплате преступного президента.

Вот почему на повестке дня вопрос не о той или иной трансформации партийных структур, а о другой элите. Ибо серое ничто кондовых «начальничков», в поразительном количестве скопившееся в верхних этажах коммунистической «пирамиды» и умертвившее великое государство, преподало нам всем урок на части бережного отношения к так называемым «каналам вертикальной мобильности». Стране нужна элита, способная отстаивать интересы страны. Но эта элита ничего общего с «двугорбыми» застойными элитариями, с управляемой «фрондой» застоя, с правыми и левыми «шестидесятниками», с эмиграцией всех родов и оттенков — не имеет.

Само слово «элита» не вызывает во мне восторга. И даже с той оговоркой, что под «элитой» я имею ввиду нечто отличное от «салона», признаюсь: употребление этого термина не доставляют мне творческого удовлетворения.

Более того: чисто по-человечески я ненавижу слово «элита». Всю свою жизнь я делал все возможное, чтобы держаться от нее как можно дальше. В этом помогала мне моя мать, тщательно оберегая от элитарных спецшкол, куда друзья семьи не раз пытались меня спровадить.

Я ненавижу амбициозный кретинический дух гельфандо-дынкинских элитарных физматшкол семидесятых годов, где молодые люди рассуждали друг о друге, кто из них «гений», кто «талант», а кто «просто способный». В итоге даже действительно способные (а не просто натасканные) юнцы, кончавшие школу номер два при Московском университете, отправлялись вскоре в научное небытие, неспособные защитить даже кандидатскую диссертацию.

Я с глубочайшим скепсисом отношусь к столь модной у нас сегодня «теории элит» в ее классическом западном исполнении. И я считал и считаю, что Дух парит везде и повсюду.

Но я ненавижу и тупое сытое ничтожество парткабинетов 70-х годов, которое, как это ни странно, было падко на всякого рода «элитаристику».

Я люблю профессионалов, талантливых, влюбленных в свое дело, в свое государство и свой народ людей, творчески одержимых, постоянно находящихся в поиске. Я люблю их, где бы они ни встречались — у токарного станка, на университетской кафедре или в высоком управленческом кабинете.

Использование слова «элита» в нашем журнале есть вынужденная уступка существующим языковым нормам. Альтернатива — построение «новояза», всегда в какой-то мере претенциозного. Этого не хотелось, и в результате действительно возникла (по моей вине) недоопределенность терминов. Снять ее можно, было и раньше, например, противопоставив элиту и элитариев, элитность и элитарность.

Элитарность — основана на глубочайшем презрении к плебсу, стремлении обособиться от него, в том числе и за счет строительства отдельной и параллельной народу субкультуры элитарного типа. Элитность — основана на любви к народу, осмыслении его опыта и его творчества как бесконечного источника знания и мудрости. Элитарность — сибаритствует, самолюбуется и тянется к бессмысленной роскоши. Элитность — основана на самоограничении, аскезе, готовности служить своему народу. Она основана на профессиональном долге, который требует от элиты умения осмыслить традиции в соответствии с современностью, умения выделить проблемы, решить их, определить цели и технологии и, наконец, реализовывать их в интересах народа. Элитность требует самоограничения, самоотверженности. «Наш монастырь — Россия», — писал Гоголь.

Да, мы служим России, такой, какая она есть, и такой, какая она должна быть, исходя из сути своей, своих поту- и посюсторонних потенций. Мы не «ломаем ей хребет», мы пытаемся вслушиваться, всматриваться и постигать. Мы говорим об опасностях, стоящих на ее пути, и, коль скоро эти опасности идут от «друзей», мы рвем с «друзьями». Понять этого не могут ни патриоты, зачастую строящие отношения на неформальщине и групповщине, ни демократы — то ликующие по поводу назревающего раскола, то говорящие о моей дискуссии с Прохановым как о борьбе между нанайскими мальчиками.

Рецензент из газеты «Сегодня» справедливо критикует наш, журнал за то, что, говоря об элите, мы не являемся элитарным изданием. Воистину — это так. И если «Сегодня» хочет отобрать у нас словечко «элита», то мы его с радостью отдаем, с искренней благодарностью за критику и наилучшими пожеланиями: пусть тешатся кастовым своим «благородством»!

Что касается нас, то мы ищем себя за пределами и тупого жлобства парткабинетов на Старой площади, приведшего нашу страну к катастрофе, и… элитарных производных (!) этого жлобства. Есть у нас наш, рабочий термин: «клиократия» — власть профессионалов, ответственных за историю и перед историей. Мы применяем его для того, чтобы отделить себя от элитаризма. Есть и другой термин — «технопатрия», то есть технократическое почвенничество (единство вроде бы несовместимых понятий). Мы употребляем этот термин для того, чтобы отделить себя от не знающего высоких целей технократизма и от той части почвенничества, которая не может или не хочет понять и принять реалий XXI века. Мы не любим новых словообразований, но видимо, в них есть нужда, коль скоро речь идет об описании, познании и преобразовании качественно новой исторически беспрецедентной реальности. Есть и западное слово — «когнитариат». Есть представление обществоведов, футурологов, экономистов и политологов о зарождении «нового интеллектуального класса». Пока что представление — размытое и не сопряженное с национальной традицией. Но и это — лучше, чем ничего. Есть определение Ф. М. Достоевского об ищущих русских людях, для которых жить и умереть — не важно, «а важно мысль разрешить».

Россия ищет себя — украденную у нее же самой «двугорбыми» элитариями. Она ищет себя прежнюю, новую, вечную. Она ведет этот поиск иногда с определенной долей косноязычия и невнятности. но это — косноязычность и неоформленность глоссолалии. И мы ищем вместе с другими, блуждаем в потемках вместе с другими и выйдем к свету вместе с другими.

Мы — в начале пути. Мы не боимся наивности. Боимся мы другого — бессодержательной, претенциозной, тупой элитарности.

Выморочные элитарии, находясь на разных флангах политического «бомонда», одинаково не любят Россию или же кокетничают своими чувствами к ней (что еще более омерзительно).

Нам предстоит долгий путь, и он будет нелегким. Нам предстоит учиться самим и учить других. Элитарии же учиться не хочет, это ему не нужно и даже вредно. В этом смысле он для нас был и остается чужим.

Наши читатели — это те, кто еще не утерял волю к пониманию, к проникновению в суть. И эти читатели — везде: на заводах и фабриках, в селах и городах, в университетах и школах, в гибнущих НИИ и разоренных библиотеках, в кабинетах директоров, мучительно пытающихся спасти предприятия, в офисах действительно «вкалывающих» предпринимателей-производственников, в казармах военнослужащих, пытающихся понять, в чем сегодня их долг.

Нашего читателя нет только в элитарных «салонах». Впрочем… Он есть и там. Наши тексты читает и эта публика, пытаясь что-то украсть и за счет подобной кражи удержаться кое-как на-плаву.

Беспардонные кражи также происходят, кстати, и со стороны «демократов», вовсю вещающих о «прорыве», но не способных определить, о чем идет речь, и со стороны патриотов, которые по «широте души» воруют десятками страниц еще более бессмысленно, чем их «демократические» коллеги. Напрасное дело. Киплинг об этом говорил устами своего героя (кстати, из породы первых английских капиталистов):

«В чем могли, они мне подражали,

Но им мыслей моих не украсть,

Я их позади оставил

Потеть и списывать всласть»

Мы знаем, что огонь справа и слева. будет и впредь вестись по нашему печатному органу. Интенсивность этого огня — это индикатор того, что мы на верном пути.

Что касается цели, то она когда-то была сформулирована в одном неэлитарном романе, где высказывалась наивная надежда на то, что некая «двукрылая политическая организация» на этих самых крыльях «сымется и улетит от нас…». Дальше шла ненормативная лексика.

Двуединство «двугорбого» диссидентства, детище союза кадетов и монархистов оказалось куда как устойчиво и породило в третьем (или даже четвертом) своем поколении политический театр «Бима и Бома». О, эти захватывающие бои последнего семилетия! Клюквенный сок элитарных политических клоунад пресуществляется в кровь народов Приднестровья, Закавказья и Средней Азии. Остановить кровь можно лишь уведя «клоунов» за кулисы и опустив занавес. Желательно — навсегда.