ЕСТЬ У НЕГО И ДРУГИЕ ЗНАКОМЫЕ

ЕСТЬ У НЕГО И ДРУГИЕ ЗНАКОМЫЕ

Сергей Николаевич Соколов — это еще очень юный гражданин. Сергею Николаевичу один год и еще несколько дней. Тем не менее в его словарном запасе умещается целый мир: «мама» и «папа». Впрочем, если говорить серьезно, у Сергея даже два папы. Один — тот, который всегда улыбается ему и подбрасывает высоко к потолку. Так высоко, что у Сергея дух захватывает и он зажмуривается крепко-крепко. А другой — на фотографии, на стене. Этот только улыбается, а взять Сергея на руки почему-то не хочет.

Когда Сергей говорит «папа» и разводит руками, это значит, что того, настоящего папы, который подбрасывает, нет дома. А мама укладывает Сергея спать:

— Спи, сынок. Уже все спят. Зайки спят и мишки. А папа скоро придет.

Но мама и сама не знает, когда вернется папа домой. Такая у него служба.

Уснул Сергей, мило посапывает он в своей кроватке. За окном затихает шум большого города. Не спится Сережиной маме. Она знает, город никогда не засыпает весь. Она беспокоится о Николае: такая у него служба.

Часы пробили полночь, а его все нет. Медленно тянется время. К каждому стуку, к каждому шороху прислушивается Маша. Нет, не идет… Только под утро забывается она в короткой тревожной дреме.

Просыпается Сергей. Он трет кулаками глаза, оглядывается, говорит «папа», разводит руками и плачет.

И в ту же минуту раздается звонок. Маша быстро вскакивает с постели, мчится к двери. Нет, это не он. Это пришли его товарищи по службе.

— Мужайтесь, Маша. Николай в больнице. Нет, он жив, жив. Но состояние тяжелое…

Она стояла в оцепенении, кажется, целую вечность, и, словно почуяв неладное, громко заплакал Сережка. Маша очнулась, бросилась к сыну, крепко прижала его к себе:

— Милый мой, милый…

Больше десяти часов продолжалась операция. А в истории болезни Николая Соколова было записано: одиннадцать ран — тяжких, опасных для жизни…

Проста и на первый взгляд обычна тридцатидвухлетняя жизнь Николая Соколова. Во время войны семья, в которой было пятеро детей, осталась без отца. Николай к тому времени успел закончить семилетку. Сразу же пошел работать и всю войну простоял у станка. После войны был призван на военную службу, шесть лет прослужил на Тихоокеанском флоте. Два последних года — как сверхсрочник.

Старшина первой статьи, отличник боевой и политической подготовки, комсорг подразделения, спортсмен-разрядник Николай Соколов успевал еще и учиться в вечерней школе и закончил за время службы восьмой и девятый классы.

Вернулся с флота, стал, как и до службы, работать токарем. Одновременно учился. Получил аттестат зрелости.

Потом поступил в школу милиции. Окончил ее с отличием. Год работал в отделении милиции участковым уполномоченным. Потом перевели сюда, в уголовный розыск.

Уголовный розыск… Человеку неосведомленному трудно даже представить, что стоит за этими словами. Огромный, кропотливый труд, связанный со знанием очень многих сторон жизни, бессонные ночи, операции с риском для жизни. Бродят еще по нашей советской земле дальние отпрыски жиганов и новоявленные урки, крупные аферисты и мелкие жулики. Трудно истребляется это проклятое семя…

Разумеется, сейчас уже и в помине нет крупных, хорошо организованных банд, широко разветвленной сети мошенников или шулеров, как это было в дореволюционное время. Но сейчас работники милиции не оставляют без внимания самую мелкую кражу, не проходят мимо даже небольшого преступления. Мало того, работники уголовного розыска ведут большую профилактическую работу по предупреждению преступлений.

Лейтенант милиции Соколов работал в хорошем районе города. Здесь драматический театр, два кинотеатра, рабочие клубы, промышленные предприятия, детский парк. По вечерам нарядные люди заполняют театральные ложи и зрительные залы кино, молодежь веселится в заводском клубе, а в тенистых аллеях детского парка гуляют влюбленные, вышедшие из детского возраста.

Николай любит этот район и по утрам, когда переполненные трамваи подвозят к заводской проходной все новые и новые группы рабочих, когда парк поступает целиком в распоряжение своих настоящих хозяев — веселой и шумной детворы.

У работника уголовного розыска появилось здесь много друзей. Это отличные ребята и девушки из народной дружины, заводские комсомольцы Но есть у него и другие знакомые. Они пока еще не передовики производства, не комсомольцы.

Вот один из них — Юрий Михайлов. Не так давно освободился из заключения. И снова пришлось с парнем повозиться.

Отсидел за хулиганство два года. Срок вроде бы не малый. Было у человека время подумать о том, что с ним произошло, о том, как ему жить дальше. И самому Юрию казалось там, в заключении, что к прошлому возврата нет.

Приехал Михайлов в родной город, вышел из вокзала на проспект Ленина, окинул взглядом знакомые дома, и к горлу подкатил комок. Не слабак Юрка Михайлов, это все знают, а вот, скажи на милость, чуть слеза не прошибла в такую минуту. И были другие, подобные этой, минуты.

Заплакала старая мать, когда Юрка, худой, обветренный, чужой, в телогрейке и с вещмешком, встал на пороге. Смотрит мать на сына, а в глазах, полных слез, один немой вопрос: «Поумнел ли?»

И сын сказал ей:

— Все. С этим кончено. Забудем.

Поверила мать. Да и как не поверить? Мать всегда хочет как лучше. Верил и сам Юрка, когда говорил. Верил искренне. Туда его больше никакими пряниками не заманишь. Этот курорт не для него. Будет работать. Поступит учиться.

— Ну и слава богу, — вот мать и спокойна. — Вся семья вместе — и сердце на месте. — Хоть и вся-то семья — мать да сын.

На другой день вышел Юрка на улицу. Приятно сознавать себя свободным человеком: куда хочу, туда и пойду, что хочу, то и делаю. Хочу — в магазин зайду, хочу — на одной ножке попрыгаю с детьми. А что? Он съездил на пляж, искупался, позагорал. Лежал Юрка на спине, глядел в синее небо, щурился от яркого солнышка. Хорошо!

Вечером надел белую рубашку, черный костюм, решил «прошвырнуться» (даже от слова этого отвык за два года). И первая же встреча со старыми заклятыми друзьями — Мотунов (он же Серый), Зубарь, Печеркин. Будьте вы неладны, продажные шкуры! Втянули его, Юрку, совсем зеленого, в грязную историю, а в самую роковую минуту шмыгнули в кусты. За всех один Юрка и отдувался на суде. Они выступали как свидетели. А Серый вообще исчез из города. А теперь вот объявился.

— О, горячий привет узникам! — Зубарь даже руки раскинул для объятий. — Виноват, бывшим узникам, а ныне свободным гражданам свободного поселка Юриш!

— Это событие надо отметить! — осклабился Серый.

— Синьор, — продолжал паясничать щуплый, плюгавенький Зубарь, — позвольте пожать вашу мужественную руку. На процессе вы держались как истинный Джентльмен.

«Съездить бы по твоей мерзкой харе, — подумал Юрка. — Я-то держался, а вы… Тоже мне друзья».

А Серому он сказал:

— Не пью. Хватит.

— Ты нас кровно обидишь, — суетился Зубарь, — нельзя обижать старых друзей.

— Ладно, заткнись, — остановил его Серый и взял Юрку под руку. — Пойдем, потолковать надо. Мы, конечно, были тогда не правы. Но ты не думай, что мы какие-нибудь неблагодарные скоты. Мы добро помним.

— О чем толковать, — сказал Юрка, — что было, то прошло.

— Да ты не бойся, — Серый твердо держал его под руку.

— А я и не боюсь…

…Поздно вечером из заводского поселка Юриш раздался тревожный звонок в милицию:

— Срочно пришлите наряд. У нас драка.

И вот в одной из комнат отдела милиции опять сидит перед лейтенантом Соколовым Юрка Михайлов. Под глазами синяки, на лбу ссадина.

— С возвращением, Михайлов, — мрачно сказал Соколов. — Как вас ваши друзья разукрасили!

— По этим друзьям уголовный кодекс давно плачет.

— Да? — удивился Соколов. — А мне казалось, что два года назад на суде вы высказывали противоположное мнение… Ну, хватит. — И тут же Соколов переменил разговор. — Ладно. Что делать думаешь?

Долгой была тогда эта первая беседа. Были потом и другая и третья. Соколов видел, что парень переменился, по крайней мере хочет перемениться. Говорили ему, что с той компанией Юрка больше не встречается, хотя дружки старые и пытаются его затащить к себе. И Соколов сам пошел на завод, к директору.

— Иван Павлович, возьмите Михайлова.

— Кого? Юрку? Этого пьяницу и хулигана? Знаешь, Соколов, у меня завод, а не колония для перевоспитания преступников. Уж если его тюрьма ничему не научила…

— У вас коллектив. Нельзя его сейчас отталкивать. Парень все-таки что-то понял.

— Что-то понял, приехал из тюрьмы и на другой же день учинил в поселке драку с битьем стекол.

— В этой драке меньше всего виноват он. Его вовлекли.

— Нас с тобой почему-то не вовлекают.

— Ну, что касается меня, — улыбнулся Соколов, — то ваш пример явно неудачен. Чуть не каждый день меня, грешного, вовлекают в разные такие истории. И еще похуже бывает.

— Да, служба у тебя — не сахар. Не надоело? — И тут же директор неожиданно предложил: — Слушай, иди ко мне начальником отдела кадров, а? Как раз наш уходит на пенсию.

— Спасибо. Пока подожду. Вместо себя предлагаю Михайлова.

— Ты опять за свое? Ну ладно. Под твою ответственность.

Приняли Юрку на завод. Но разве же на этом кончились заботы Соколова о непутевом Юрке? Слышит следователь — тянут его дружки сызнова. Под самыми разными предлогами в свою компанию заманивают: то новые записи на «маге» послушать, то потанцевать.

Сначала он отбрыкивался, но других-то друзей пока не завел. На заводе на него поглядывают искоса: отсидел парень. И девчонки в том числе. Ну вот так и пошло — парню надо идти на смену, а он под сильным градусом бегает очертя голову по женскому общежитию, кричит, рушит все что попало. Какую-то Нину ищет.

С завода звонят Соколову:

— Заберите вашего подопечного. Мы его уволим.

— Подождите. Уволить — дело нехитрое.

И снова сидят друг против друга старые знакомые. О чем только не говорил в эти часы Николай Алексеевич Соколов! Встречался он и с Юркиной матерью.

— Тебе сейчас двадцать два? — спросил он как-то У Юрки.

— Двадцать третий. Дальше?

— Твой отец к этому времени навоевался досыта. Не помнишь его?

— Где же помнить, мне два месяца было. Только по фотографии знаю.

— Принеси покажи. А я вот своего отца хорошо помню. Мне было четырнадцать, когда война началась.

Вместе с отцом ходили на «Истребители». Шел такой фильм. Песня там хорошая. Знаешь? На завод ушел сразу, потом…

Пожалуй, и не скажешь, когда именно и с чего начался в Юрке серьезный перелом. Однажды увидел его Соколов в кино с девушкой и, признаться, очень обрадовался: «Ну порядок. Помощница у меня появилась».

А помощница, надо сказать, оказалась очень способной. Перестали Соколову звонить с завода, не встречали его и в этой самой компании, которая очень тревожила работников угрозыска. Явных улик против этих шалопаев не было, но то в одном рабочем поселке, то в другом слышал Соколов о них самые нелестные отзывы — хулиганят, дерутся. Надо эту теплую компанию разбить, и лучше всего изнутри. Другими словами ее надо обезопасить, отвести от возможных преступлений.

И сделать это, думал Соколов, поможет Юра Михайлов. Надо его подготовить к этому.

В воскресенье Николай Соколов с женой гуляли по городу. В коляске сидел счастливый Сережка. Около универмага Соколов увидел Юру. Он опять был с той же девушкой. Тогда, в кино, Соколов был в милицейской форме и решил не подходить к Юрке: «Кто знает, что за девчонка, может, она ничего о его прошлом не знает, еще отпугнешь».

Сейчас Николай был в гражданском, и он, улыбаясь, подошел к Юрке, поздоровался, подвел к Маше:

— Познакомьтесь, Юра, с супругой.

— А вы — с моей, — сказал Юра и покраснел.

— Нина, — подала девушка руку.

«Ага, — подумал Соколов, — та самая, которую он с таким шумом искал тогда в общежитии». А вслух он сказал:

— Поздравляю. Живите счастливо. Заводите вот такого Серегу. Очень даже симпатичные граждане.

— Комнату обещают на заводе, — похвалился Юра и добавил: — Уже обзаводимся хозяйством. Вот решили телевизор в кредит взять.

— Пойдем вместе выберем.

Соколов вместе с другим работником угрозыска, Владимиром Понятаевым, собрали целый отряд помощников — народную дружину. И теперь была такая у Николая мысль: вовлечь в эту дружину и Юру Михайлова. А ребята здесь подобрались боевые — вместе с райкомом комсомола отбирали. На счету у дружины уже много добрых дел. Как-то в штаб дружины стали поступать тревожные сигналы из поселка Затонский. Люди жаловались на то, что группа подростков-хулиганов срывает с мальчишек фуражки, отнимает портфели, под угрозой ножа заставляет приносить из дому деньги, вещи. В этом же районе ночью над прохожими устраивали дикие шутки: протягивали поперек тротуара проволоку, обливали помоями. Как-то обокрали табачный киоск.

Соколов и Понятаев собрали штаб дружины, рассказали об этих сигналах. Было известно, что верховодят ребятами двое великовозрастных шалопаев по кличкам «Тарапуня» и «Мухтар». Никакими другими сведениями милиция пока не располагала.

Офицеры милиции вместе с руководителями штаба дружины распределили дружинников по группам и каждой группе дали задание. И вот на пустырях, в скверах, в парке, там, где собираются подростки, появились дружинники.

Другие побывали в близлежащих школах, заходили к родителям. Постепенно картина прояснилась. Дружинники нашли законспирированных Тарапуню и Мухтара. Ими оказались шестнадцатилетние парни. Школу они давно бросили, нигде не работали. Дома присмотра не было. Вот они и сколотили из зеленых юнцов такую удалую ватагу.

Пришлось наиболее трудных передать в детскую колонию. Остальных малолетних хулиганов дружинники взяли под свое неослабное наблюдение. Привлекали к этому делу родителей, учителей, заводских комсомольцев.

Жалобы прекратились.

Но на этом не прекратились, увы, вообще заботы Николая Соколова и его товарищей.

Следователь уголовного розыска не переставал наблюдать за десятками молодых ребят, у которых случилась в жизни однажды ошибка. Впрочем, некоторые повторяли эту ошибку и дважды и трижды…

Соколов завел для себя общую тетрадь, в которую записывал тех, кто еще не свернул с прямой дороги на узенькую, кривую тропку, но может на нее свернуть, проявляет, так сказать, такую тенденцию.

Бывший моряк сумел расположить к себе многих так называемых трудных парней, и они стали его помощниками. Именно они помогли предотвратить кражу автомобильного мотора, стульев с мебельного завода. Они держали Соколова постоянно в курсе всех событий, которыми жили заводские поселки, весь район, знакомили его с теми, кто появлялся здесь проездом или приезжал в гости к родственникам.

То один, то другой сообщали Соколову и о себе:

— Женюсь, Николай Алексеевич.

— Разряд повысили. Мастер похвалил.

И работнику милиции было приятно разделить с ребятами их радость возвращения к честной жизни.

Но не все хотели жить честно. Та же группа Серого (Мотунова), например. Учиться ребята бросили давно и все это время нигде больше трех-четырех месяцев не задерживались. Ни специальности, ни постоянного места работы. Так, устраивались для видимости, чтобы нельзя было выселить как тунеядцев, вахтерами, сторожами на водной базе, контролерами в парке. Что это за работа для здоровых парней? Правда, совсем недавно Мотунов устроился на завод, но чувствовал Соколов, что, во-первых, это ненадолго, а во-вторых, наверное, что-нибудь ему там понадобилось. И вот неделю назад поступило сразу два заявления об ограблении. Пострадавшие сообщили, что нападение было совершено группой в четы-ре-пять человек, вооруженных ножами и пистолетами. Описывали приметы, запомнился один: черный, здоровый.

Соколов перебирал в уме всех тех, кто бы это мог. Неужели все-таки группа Мотунова? Правда, Мотунов не черный, да и не такой уж здоровый. А Зубарев вообще рыжий, плюгавый. Но в темноте у страха глаза очень велики. Мотунов раньше был судим. Вышел, но снова попался на мелкой краже.

Когда Соколов приходил на завод и встречался с Мотуновым, тот ему говорил:

— Ты сюда, начальник, не ходи. Здесь, кроме меня, никого из наших нет.

Не нравился этот наглый парень Соколову. На откровенный разговор он не шел. Молчал, посмеивался про себя, а потом нахально хлопал Соколова по плечу:

— Не волнуйся, начальник, все будет в полном ажуре.

Но Николай знал, что вся компания Мотунова — такая же шпана, как и он сам. Тоже в прошлом судимость и даже две, потом взяли на поруки, потом шляются без дела, пропадают из города, где-то гастролируют, снова появляются… Пробовали заводские комсомольцы подступиться к Мотунову, но тоже ничего у них не вышло.

— Я человек беспартийный. Мое дело — ишачить. Все.

Поговорил Соколов с Юрой Михайловым откровенно. Прямо ему сказал:

— Ты должен нам помочь.

Юра задумался.

— Я понимаю, Николай Алексеевич. Я у вас в долгу…

— Чудак, разве только обо мне речь? Они же всему поселку жить спокойно мешают.

— Мне они теперь не доверяют. И правильно, конечно. Разошлись наши дорожки в разные стороны, и не сойтись им.

— И все-таки, Юра, если ты что-нибудь услышишь…

— Я понял.

…Час ночи. Николай только что простился со своими верными помощниками — дружинниками:

— Идите. Вам завтра на работу рано вставать. А я еще пройдусь по Затонскому поселку и тоже домой.

Соколов снова и снова думал о том, кто же они, эти ночные грабители. И тут на противоположной стороне Пушкинского переулка он увидел три фигуры. Он стал внимательно вглядываться, попытался опознать их. Но люди были ему как будто незнакомы, да и темно. Вели они себя странно: шли, потом вдруг останавливались, о чем-то коротко совещались, шли дальше.

Профессиональное чутье подсказало Соколову, что трое вышли в поздний час совсем не для того, чтобы подышать свежим воздухом. Он пошел за ними. Эти трое прошли мимо сквера по направлению к Рабочей улице. В сквере Соколов увидел двух девушек и парня, сидевших на скамейке. Не выпуская из виду тех троих, он подошел к ним, тихо спросил:

— Я из милиции. У вас есть дома телефон?

— Нет, — ответили девушки, — а автомат за три квартала отсюда.

Это Николай знал, но пока туда добежишь, пока дозвонишься по автомату — те трое исчезнут.

— Может, у соседей есть телефон?

Но ответа он уже не дождался. Николай увидел, как те трое подошли к какому-то встречному, сбили его на землю, а потом наклонились над ним. Николай метнулся туда, на ходу выхватил пистолет, выстрелил вверх, крикнул громко:

— Что вы делаете?

На какую-то долю секунды грабители растерялись. Но тут же двое метнулись в темный переулок. Третьего парня Николай успел схватить рукой за воротник. Но, видимо, одновременно он решил проследить, куда побежали те двое, и третий воспользовался этим, вывернулся и рванул вслед за дружками.

Второй час ночи. Глухой, темный переулок. За кустом притаились три вооруженных бандита. Нет, тогда лейтенант милиции не раздумывал, стоит ли ему одному вступать в единоборство с троими. Он кинулся туда, к кусту:

— Выходи! Стрелять буду!

И он снова выстрелил вверх. И вдруг из-за куста вышел один из них, плюгавенький, сморчок, которого атлет Соколов уложил бы одним ударом кулака. Мелькнула мысль: «Видел его вместе с Мотуновым». Так это же Зубарев! А тот расстегнул рубаху и шел навстречу Соколову:

— Стреляй!

Огромным усилием воли Николай сдержался и не послал пулю в лоб этому ублюдку. Нет, стрелять нельзя.

— Ни с места! Бросай нож!

Но в это время Соколов почувствовал тупой удар сзади. Те двое, пользуясь темнотой, обошли его. Теряя сознание, Николай прижал к себе пистолет и стрелял, стрелял… Он еще расслышал, как кто-то из них сказал:

— Пори его!

И под рубашкой разлилось теплое, горячее.

Собрав уходящие силы, Николай раскидал с себя бандитов, поднялся и кинулся за одним из троих. Пистолета в руках уже не было. Николай схватил первое, что попалось под руку. Это был костыль, принадлежащий безногому инвалиду, которого только что раздевали эти подонки. Костылем он еще успел ударить одного из убегавших преступников и повалился на землю.

Подбежавшим девушкам и парню он сказал телефон дежурного милиции. Несмотря на поздний час, собирались люди, встревоженные выстрелами. Кто-то обмывал Соколову лицо, делал примочки, тряс его за плечи.

— Николай Алексеевич, не узнаете меня? Это же я, Юрка Михайлов. Хотел вас предупредить. Звонил в отдел, а вас не было. Я случайно узнал, что они затевают.

Соколов узнал своего старого знакомого. Кивнул ему головой, слабо улыбнулся.

— Ничего, Юра, они от нас не уйдут.

— Вот гады, сволочи! — сказал Михайлов. — Душить за это их надо. Без суда и следствия.

Одновременно подошли две машины: милицейская и «Скорой помощи».

— Берите группу Мотунова, — сказал Соколов и слышал, как Юра Михайлов назвал адрес, и тут силы совсем оставили его…

…Долго Сергей не видел настоящего папу. Все время был только тот, другой, на фотографии. Они с мамой ходили в больницу. Но там им показали тоже не настоящего папу. Он стоял высоко наверху, смотрел на Сергея из окна и не хотел его брать на руки.

И День милиции Николай встретил в больнице. К нему пришли друзья из райотдела, пришла шумная ватага дружинников, их не пускали, но они все-таки сумели пробраться. Натащили фруктов, цветов. «Что я, девушка, что ли?» — протестовал Николай.

Но самый большой подарок он получил вечером. По местному радио передавали концерт по заявкам работников милиции. И вдруг он услышал:

— А сейчас по просьбе токаря Юрия Михайлова исполняем для лейтенанта милиции товарища Соколова его любимую песню «В далекий край товарищ улетает».

С особым волнением Слушал Николай в этот раз знакомые слова: «Любимый город может спать спокойно…» Для него они имели очень большой смысл.

Из больницы Соколова направили на курорт. Могучий молодой организм, огромная жажда жизни помогли ему выбраться из самого края пропасти.

И опять у юного гражданина Сергея Николаевича Соколова два папы. Правда, теперь Сергей Николаевич очень вырос, стал тяжелее, и даже настоящий папа никак его не может поднять. Но зато они гуляют вместе в детском парке, держась за руки. И встречные папины знакомые дяди и тети улыбаются им и дарят Сергею конфеты…

А вечерами настоящий папа, а не тот, который на фотографии, придя с работы, долго сидит, читает книги, пишет. У папы скоро экзамены. Он студент третьего курса юридического института.

На экзаменах Николаю Соколову, возможно, придется рассказывать о мерах борьбы с преступным элементом, с тунеядцами и паразитами. Он хорошо ответит на этот вопрос.

…Суд приговорил бандита Мотунова к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение.

Остальные участники бандитской группы приговорены к разным срокам тюремного заключения.