ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ, ВЫБРОШЕННЫХ ИЗ ЖИЗНИ

ШЕСТНАДЦАТЬ ЛЕТ, ВЫБРОШЕННЫХ ИЗ ЖИЗНИ

Мастер остановился около Владимира.

— Яхнов, зайди в заводоуправление. Прямо сейчас.

Он вздрогнул, услыхав свою фамилию. Выключил станок, на ходу отряхиваясь от прилипших стружек, зашагал к выходу.

— Вас вызывают в прокуратуру, — сказала ему секретарша директора, подавая повестку.

— Это еще зачем? — грубовато спросил он.

— Этого я не знаю. — Секретарша усмехнулась. — Во всяком случае, не за премией…

И вот Яхнов перед прокурором Бауманского района Казани Сергеевым. Почувствовав на себе пристальный взгляд, он развел руками.

— Это вы по поводу инцидента в магазине? Да не было ничего. Кто-то разбил там окно, а свалили на меня. Ошибка какая-то. Поверьте, я не виноват…

И тут взгляд его упал на светло-коричневую папку, лежавшую на столе прокурора. На обложке чернилами выведено: «Яхнов Владимир Иванович». Вот как! Значит, оно еще не направлено в суд? Зачем же тогда его вызвали в прокуратуру?

Прокурор перелистывал уголовное дело, уточнял отдельные детали, а сам незаметно наблюдал за сидевшим перед ним человеком. По данным, записанным в деле, ему двадцать восемь. На вид — все сорок. Морщины, мешки под глазами, седые виски. Усталые, беспокойные глаза.

Скажите, Яхнов, значит, это не вы разбили витрину в продовольственном магазине и взяли две бутылки водки и бутылку портвейна?

Глаза собеседника бесцельно блуждали по противоположной стене.

— Поверьте, гражданин прокурор, я теперь этим не занимаюсь. С прошлым все кончено. Я же рабочий человек. Признаюсь, выпил с получки… Действительно, был около магазина. Но преступления я не совершал.

Глядя на этого худощавого, даже болезненного, рано постаревшего человека, прокурор думал:

«Собственно, почему он так упорно отпирается? Он же не новичок, прекрасно понимает, что доказательства кражи неопровержимы. И в то же время видно, что проснулась совесть: глаз-то не может поднять. Чего же он добивается? Просто хочет остаться на свободе? Или всерьез решил жить честно?»

Арсентий Николаевич снова перелистывает дело, из которого видно, что Яхнов — любитель легкой жизни, нечестной наживы. Был неоднократно судим. Только в начале сентября досрочно освободился, а уже в ноябре — новое преступление. Стало быть, не извлек никакого урока из великодушия советского закона.

Кажется, все ясно. Прокурору остается написать на обвинительном заключении: «Утверждаю», — поставить свою подпись, и дело пойдет в суд. Все совершенно законно. А прокурор как раз и стоит на страже законности и правопорядка.

Но поставить свою подпись — значит решить судьбу человека. И прокурор должен быть внутренне убежден, абсолютно уверен в том, что принимаемое им решение — единственно верное. Что только оно поможет обвиняемому стать честным человеком, а значит, принесет наибольшую пользу обществу.

А этой-то внутренней убежденности прокурор Сергеев не чувствовал. У него были претензии к качеству расследования. Дело же не только в абсолютно точном установлении самого факта кражи. Это только часть работы следствия. Не менее важно установить и то, почему человек буквально не выходит из мест лишения свободы. Следователь должен проанализировать мотивы поступков обвиняемого, проследить всю внутреннюю логику этих поступков, попытаться найти им объяснение, хотя бы с позиции самого обвиняемого. А такого анализа в уголовном деле не было.

Яхнов заметил, как прокурор снова отодвинул от себя светло-коричневую папку, посмотрел на него долгим и, как ему показалось, ободряющим взглядом.

— Расскажите мне, — сказал Сергеев, — все с самого начала. Только давайте откровенно. Идет?

Яхнов сжал голову ладонями, словно боялся, что она не выдержит нахлынувших воспоминаний — тяжелых, будто налитых свинцом, горечью и бесконечными обидами.

— Я учился в четвертом классе. Однажды в дверь просунулась взлохмаченная голова отца.

«Володька!»

Я тут же выскочил за дверь. Отец стоял, уткнув лицо в шапку.

«Мать умерла!..»

В доме стало пусто.

Отец — учитель по профессии, много лет учил детей и, наверное, давал односельчанам дельные советы. А вот сам в тяжелую минуту не выдержал. Стал пить, а я, его любимый сын, таскал ему водку, добывал самогон. Никогда не забуду, как он напился, что называется, до чертиков, рухнул на пол и пролежал так до утра. А мы, четверо малышей, сгрудились в углу и всю ночь просидели, дрожа от страха. В вине он утопил свой авторитет, и вскоре ему пришлось совсем оставить школу.

«Ну-ка, Зина и ты, Володька, собирайтесь, — заявил он однажды нам, старшим детям. — Отвезу вас в Казань к бабушке».

Мы ехали с радостью. Город в нашем представлении был чем-то сказочным.

Бабушка встретила нас ласково, но в ее крохотной комнатке на Федосеевской сразу стало тесно. Отец долго не задержался. Он на другой день простился с нами и вернулся опять в деревню.

С тех пор я его больше не видел.

А мы с сестренкой все чаще и чаще стали слышать от бабушки: «Дармоеды, на моей шее сидите!» Нам, конечно, хотелось помочь бабушке, но судите сами, где мог я, тринадцатилетний да еще деревенский мальчишка, достать хоть немного денег. Я старался не показываться на глаза бабушке, целыми днями пропадал на улице.

Среди моих новых городских товарищей был один, его звали Бадреем. Он был старше меня года на два. Приносил мне то лепешку, то картофелину, подкармливал и вообще вроде бы опекал меня, поскольку я был деревенский, пугливый.

Как-то раз Бадрей говорит мне:

«Айда со мной на базар».

Мы пошли.

«На-ка, потяни!» — сунул он мне по дороге цигарку. Я взял. Первый раз в жизни вдохнул в себя едкий дымок. Противно стало, кашель одолел. Потом ничего, втянулся.

Бадрей познакомил меня с мальчишками, которые ночевали где попало: в старых сараях, на вокзале, в парках. Тут мне и сделали первую метку, — с этими словами Яхнов положил на стол левую руку. У самого большого пальца корявыми буквами было выколото: «Вовка». Он грустно улыбнулся: — Какой уж я теперь Вовка?

Но с этими пацанами было куда интереснее, чем дома или в школе. Правда, я еще не знал, чем они занимаются, — только догадывался. К ним часто приходил какой-то дядька, рыжебородый, суетливый. Они его почему-то «Козлом» звали. Однажды Козел встретил меня на улице Баумана.

«На-ка, выбрось эту «дурку», — и сунул мне ридикюльчик.

«Зачем, — думаю, — его бросать? Лучше продам! Бабушке деньги принесу». Но только я от него отошел, как кто-то больно схватил меня за плечо. Незнакомый голос властно произнес: «Стой, дай сюда ридикюль! Пойдем со мной».

Так я впервые оказался в милиции.

«Попался, голубчик! Судить будем!» — так встретил меня усатый милиционер в отделении. Он взял лист бумаги и начал писать.

«Фамилия, имя, отчество?»

«Сомов Владимир, — вырвалось у меня сразу непроизвольно. — Иванович».

«Сколько лет, Владимир Иванович, где родился?»

«В Горьком, тринадцать».

«Украл?» — показывая на ридикюль, сурово спросил милиционер.

Я пытался объяснить, что ничего я не украл, что мне дал его один дядька, рыжий такой, и велел выбросить, а мне стало жалко. Но где там! Милиционер резко прервал меня:

«Нас не обманешь! Предмет-то у тебя изъяли. Значит, ты и украл».

В это время в отделение ввалилась солидная дама. «Так вот он какой, жулик!» — набросилась она на меня.

Так меня впервые окрестили жуликом. А затем суд. Меня осудили условно на один год и отправили «к родителям» в Горький через детский приемник…

— Но ведь ваш отец, — перебил его прокурор, — жил в деревне. Далеко от Горького.

— Соврал я. Не хотел, чтобы об этом узнала бабушка. Да и отец тоже. Им было и так не до меня — жилось не сладко.

Яхнов замолчал, а Арсентий Николаевич думал про себя: «Почему же жизнь сразу столкнула его с людьми, которые не пожелали взглянуть в душу тринадцатилетнего мальчишки? Школа, где он учился, ни разу не вспомнила о нем. И бабушка не забила тревогу о внуке. И отец. Ведь все могло сложиться иначе. И не сидел бы сейчас передо мной человек, пробывший в колониях и местах лишения свободы больше половины своей жизни».

— Ну, а дальше? — спросил Сергеев. Он внимательно слушал собеседника и только рисовал елочки на листке бумаги.

— Дальше?.. Через недельку после суда нас, трех мальчишек, встретил в детском приемнике дядя с длинными усами. Фамилии его мы не знали и прозвали его «Чапаем».

«Ну, орлы, собирайтесь домой», — заявил он нам.

Мы сели на пароход. Я и оба моих товарища впервые были на настоящем большом пароходе. Нам не сиделось среди наваленных повсюду мешков, бочек и ящиков. Хотелось все посмотреть, потрогать руками.

«Смотреть — смотрите, но ничего не трогайте! И в воду не попадайте», — отечески наставлял нас Чапай.

В дороге я сдружился с одним парнем. Он был страшно худой, будто его давно-давно не кормили вовсе, и называл он сам себя Рахитом. Но такой был сообразительный малый. Шустрый.

Куда только можно было проникнуть, там мы с Рахитом побывали. Забрались даже на нос. День был летний, ясный, солнечный. Ни тучки на небе. Оно синее-синее. Только вдалеке, на берегу, ветерок чуть-чуть колышет верхушки деревьев. Смотришь вперед — и кажется, что это не пароход, а сами одетые в зелень сказочные берега выплывают навстречу. Деревья-великаны приветствуют нас. Неожиданный пронзительный гудок возвратил нас из мира фантазий. Пароход подходил к пристани.

«Хочешь?» — показал Рахит головой на берег.

«Айда».

Мы попросили разрешения у своего провожатого. Чапай отпустил, только просил возвращаться скорее, чтоб не отстать.

Тихая пристань Работки. Прямо на земле, разложив перед собой яблоки, помидоры, огурцы, жареную рыбу, расставив в кринках молоко, сидели женщины. Плотным кольцом окружили их сошедшие пассажиры. Второй звонок: народ бросился на пароход.

«Останемся?» — дернул меня за рукав Рахит.

«А как же Чапай? Подведем».

«А у меня ведь все равно в Горьком никого нет. А Чапай еще спасибо скажет, не надо с нами возиться».

У меня в Горьком тоже ни одного знакомого не было; доводы Рахита показались мне убедительными.

Последний звонок. Наш пароход, пыхтя и выпуская облака пара, отошел от берега, а мы, будто опоздавшие, взбежали на дебаркадер. Машем руками. Чапай с парохода что-то нам кричит, но за шумом разобрать невозможно.

«Всыплют ему за нас?» — спрашиваю я.

«Он сам кому хочешь всыплет, — отвечает Рахит, — он же Чапай».

Мы остались на берегу. А что здесь делать — не знаем. Глухомань, скука. Следующим пароходом поехали в Горький, но теперь уже без провожатого.

Неласково встретил нас этот большой, шумный город. Ночевали где придется — на вокзале, на пристани. Пристраивались к какой-нибудь большой артели, к семье, прячась от милиционеров.

«Враз подберут — ив детдом», — сказал Рахит.

Как-то мы долго вертелись на Московском вокзале. И тут заметили, что за нами все время ходит какой-то незнакомый человек. «Что ему надо? Неужели следит?» — думали мы и дали тягу. На привокзальной площади он нас настиг.

«Звать?» — строго спросил он. Он был пожилой, обрюзглый, и, как я заметил, у него не хватало нескольких зубов.

«Рахит. Володя», — почти в один голос отозвались мы.

«Вот вы какие! Жулье! — начал он угрожающе. — Надо бы вас в милицию сдать и отправить куда следует! — Но потом помолчал, посмотрел, какое на нас произвел впечатление, и добавил: — Ну ладно, не бойтесь. Вот что! Пойдемте со мной! Не пропадете!» — Он шутливо столкнул нас лбами. Потом угостил пирожками и дал еще по три рубля каждому и больше от себя не отпускал.

На другой день мы уже отрабатывали пирожки.

Беззубый, как мы его между собой прозвали, дал нам первый инструктаж.

«Не зевайте! Только смелее! — напутствовал он. — Идите в толпу, когда начнется посадка. Давите, прижимайтесь вплотную и работайте: В случае чего — я вас не знаю, вы меня тоже».

Очень страшно в первый раз лезть в карман. Но еще страшнее было прийти с пустыми руками к Беззубому. До сих пор не знаю, кто он такой, ни имени, ни фамилии. Больше с ним так и не встречались. Но это был мой первый учитель. Будь он проклят. А сколько раз потом давал я себе слово: встречу — прикончу. Падаль.

Рискуя на каждом шагу попасть в колонию или быть избитым, голодая, замерзая, прожил я около полугода. Мучила меня неизвестность: «Что с бабушкой? Как сестренка?» Потянуло в Казань, к своим. Надоело бродяжничать.

И я приехал. Но бабушку с сестрой так и не увидел. Как-то боялся идти домой. Бабушка будет плакать, спросит, куда я запропал. Что я ей скажу? Занимался воровством? Нет, пусть лучше они обо мне так ничего и не узнают.

Снова улица, опыт воровской хоть небольшой, но уже появился. Но, как и следовало ожидать, вскоре меня задержали. Суд. Детская колония.

Привезли меня в город. Вот она, детская колония. Хочешь исправиться — учись и работай. Есть все условия. Но тут было несколько уже «отпетых» колонистов, которые не хотели ни учиться, ни работать. Они-то и старались взять под свою «опеку» всех новеньких. Я сразу по приезде решил: «Все, буду учиться, буду работать». Но мне недвусмысленно показали нож и намекнули: смотри, получишь, активист.

Отбыл срок и с тридцатью рублями в кармане завернул в Воронеж. Здесь застала меня война. Началась мобилизация. Эшелоны уходили на фронт. А я опять толкался на базаре. И опять милиция. Опять суд, колония.

Яхнов прикрыл рукой лицо, потом первый раз прямо в глаза посмотрел прокурору, признался:

— Тяжело вспоминать эти пустые, дурацкие годы! Как слепой котенок вступил я в эту грязную жизнь. Отказать никому ни в чем не мог. Характер оказался мягким, слабым…

Сергеев понимающе кивнул.

На некоторое время в кабинете наступила тишина. Яхнов молчал, задумавшись. Прокурор попыхивал папиросой, ждал. Он не торопил Яхнова, не задавал ему никаких вопросов. Только поглядывал сочувственно и зачеркивал елочками последний свободный квадратик на лежащем перед ним листке бумаги.

Молчание затягивалось. Яхнову, казалось, невмоготу было продолжать свою нелегкую историю. Но Сергеев ждал. Он знал, что, начав рассказывать откровенно, Владимир не сможет не высказаться до конца. Когда человек решится вот так раскрыть свою душу, он как бы хочет сбросить годами давивший его груз, хотя бы как-то освободиться от него.

И Яхнов заговорил снова:

— В самом начале лета сорок четвертого года передо мной опять распахнулись ворота лагеря. Отбыл срок и снова свободен. Свобода! Как это хорошо! Теплился у меня огонек надежды, думал про себя — буду работать. Но работать я не привык. Среди моих теперешних друзей, если их можно назвать друзьями, презирали тех, кто трудится.

Растратил деньги, которые выдали на дорогу, и не доехал до Ростовской области, куда был выписан билет.

Сошел с поезда в Куйбышеве. Зашел в милицию, просто так: интересно, что скажут?

«Хочу прописаться и работать».

«Можем по вербовке направить в Сибирь, на стройку».

«Нет, спасибо. Там я уже был».

«Тогда вот вам подписка», — и мне протянули заполненный бланк.

На размышления дали двадцать четыре часа: куда хочешь, туда и поезжай. «Куда, — думаю, — я поеду? К черту все ваши подписки». Я остался в Куйбышеве. И снова добывал средства к существованию все тем же единственно доступным мне способом.

Ночевали мы на чердаке в одном доме на окраине города. Ночами пили, играли в карты, пока в карманах были деньги.

Однажды я разыскивал своего друга Славку. Не заметил, как перемахнул ограду городского парка и оказался в самом потоке гуляющих. И вдруг вижу, идет мне навстречу эдакое круглолицее существо и улыбается. Ростом чуть ниже меня. Ситцевое платьице без рукавов, пуговки какие-то блестящие и черный широкий пояс, модный тогда. Лицо загорелое, нос какой-то задорный. Глаза веселые, хитрющие и черные. Фигурка мне показалась такой тоненькой и легонькой, что захотелось взять ее на руки и понести.

Появление этого чистого существа было настолько неожиданным, что я с минуту стоял как ошалелый. Она даже смутилась от моего бесцеремонного разглядывания.

«Батюшки, — сказала она, оправившись, — что это вы такой лохматый?» — и глаза ее озорно блестели.

«Гувернантка забыла меня причесать сегодня», — мрачно сострил я. Мы познакомились. Ее звали Валей. Мы пошли вместе по аллее. Она рассказывала мне о последнем фильме, о сводках с фронта, а я молчал и незаметно от нее пятерней приглаживал давно не чесанные волосы. Она говорила со мной как с равным, как будто мы с ней давно знакомы. Я шел рядом и все острее чувствовал, как воровское окружение превратило меня в совершенного дикаря.

Мы стали встречаться.

Вся страна жила войной. Все здесь, в тылу, было подчинено фронту. Валя работала с матерью на соседнем станке и каждый вечер рассказывала о делах на заводе.

«Представляешь, Володька, — говорила она в одну из наших встреч, — ну сегодня мы и работнули! Фрицам от нас достанется на орехи! Триста процентов — понял? Да, Володя, — продолжала она в том же восторженном тоне, — я все забываю спросить, а какая у тебя специальность? Где ты работаешь?»

Вот он, самый страшный вопрос! Я давно ждал его. Сколько раз, коротая ночи на чердаке или торопясь к Вале, я пытался ответить на него. И каждый раз с ужасом понимал, что не могу этого сделать. Сказать Вале, что я нигде не работаю, нигде не прописан, сплю где попало и ко всему тому ворую? От одной этой мысли у меня перехватывало дыхание и сохло во рту. И вот случилось. Валя ждет ответа. Сказать правду? А если она испугается и уйдет? Совсем уйдет! Навсегда!.. Я тянул с ответом.

«Моя специальность? — бормотал я. — Да моя специальность такая… Никому не нужная она, моя специальность».

«Ну, а все-таки?» — Валя доверчиво смотрела на меня. Ни тени сомнения или подозрения не было в ее глазах!

«Верит! Поверит абсолютно всему, что я скажу!» — решил я. И готовая вот-вот слететь с языка легкая ложь вдруг застряла в горле. Неожиданно для себя я крепко взял Валю за руки:

«Слушай, Валюха! Только не убегай сразу. Выслушай. Учти, я ведь «казанский сирота» — ни отца, ни матери… Есть где-то сестренка и братишки… А я — вор, карманник. Вот и все! А теперь иди! Иди скорей!..»

Я видел, как зрачки Валиных глаз-смородинок расширились и совсем закрыли золотые искорки, которые всегда светились вокруг них. Не Валя не ушла. Она только выдохнула коротко:

«Володька! — И потом, с минуту глядя перед собой, все повторяла: — Вор, карманник».

«Володя! — произнесла она наконец. Таким голосом говорила со мной мама. — Володя! Этого больше никогда не будет. Не должно быть! Слышишь? Дорога тебе наша дружба? Если да, то всему прошлому конец! — Валя говорила горячо, сильно волновалась. — Ты что, хуже всех? Подумай хорошенько сам. Мама может помочь тебе устроиться на работу. А там и место найдется в общежитии. Ты только скажи: ты согласен? Подумай. Если нет, то наши пути разойдутся. Завтра! Завтра ты мне дашь ответ».

Валя шагнула в сторону, собираясь уйти.

Чувство огромной благодарности, радости внезапно переполнило меня. Не ушла! Не оттолкнула! Значит, еще не все потеряно. Не помня себя, я неожиданно обнял Валю.

«Не надо, Володя!» — прошептала она.

Долго бродил я по опустевшим улицам города. К своим идти не хотелось. Поговорить бы с кем, со знающим человеком, посоветоваться! А что путного могли посоветовать мне мои дружки? Только на смех поднимут!

Я готов был начать новую жизнь. Ведь мне встретилась такая девушка! Она мне поверила! «Я буду работать, — думал я. — Вместе с Валей будем ходить на работу. Говорить обо всем. Потом поженимся. И жизнь можно будет мерить не приговорами суда и не сроками наказания, а настоящими человеческими радостями. Пойдут дети, будет своя квартира, хорошие люди придут ко мне в гости». Даже думать не хотелось о том чердачном и лагерном мире, в котором существовал до сих пор, настолько он показался мне сейчас мерзким.

На другой день я не шел — летел на свидание с Валей. Еще издали заметил ее. Пришла раньше меня и теперь прохаживалась по дорожке.

Вот сейчас все решится. Сейчас подойду и скажу: «Все, порываю с прошлым». Я ускорил шаги. Ну! И вдруг меня словно кольнуло в самое сердце: а что, если не выдержишь? Если не хватит твоих трудовых копеек? Специальности же никакой. Будешь жевать картошку вместе с любимой и слушать лекции о честности? А я ведь уже знал вкус во многих прелестях жизни, любил посидеть в ресторане, когда бывала удача. А теперь? Будешь клянчить у любимой на сто граммов? Да и то не придется — там, у комсомольцев, выпить не дают, протирают с песочком! Так много ли радости принесешь ты своей милой? Муж — вор! Куда уж тебе со свиным рылом!

Я остановился как вкопанный. Валя уходила от меня. Вот сейчас она повернется, и надо решать. Я не мог сделать и шага. Ни вперед, ни назад.

«Эй, Володька! Чего это ты приклеился к асфальту? — раздался откуда-то Славкин голос. — Пошли тяпнем по сотне. Улов есть».

А я продолжал стоять, переступая с ноги на ногу. Вот-вот Валя дойдет до того дерева, а потом повернется и…

«Да что ты, в самом деле, топчешься, как дите, у которого солдат няньку увел? Последний раз предлагаю. Жалеть не будешь». — Славка потянул меня за рукав и, не отпуская, пошел вперед.

«А, была не была! Прости меня, Валя. Сукин я сын!» — Я махнул рукой и почти побежал за Славкой. Потом ходил совсем один по шумному городу и не знал, куда себя деть. Не хотел никого видеть. Все у меня перепуталось, сам черт не разобрался бы в моей голове. Но то, что я струсил и потерял Валю, это было самым отвратительным.

Теперь, спустя много лет, я часто думаю: может быть, именно в ней, в этой хрупкой девчушке, я и нашел бы точку опоры? Насколько она сильнее меня была духом. Может быть, я бы уже тогда вернулся к честной жизни?

Но тогда я дал себе слово больше Вале не попадаться на пути: у нее своя дорога. Я не стою ее мизинца…

Яхнов опять помолчал. Потом вздохнул и закончил:

— Вскоре я был задержан и за кражу осужден. Назвался Бутылкиным Сидором Митрофановичем. И хотя мне было уже больше двадцати, я все еще прикидывался малолетним, чтобы попасть в детскую колонию. Там, конечно, тоже не дом отдыха, но все же она детская и порядки там другие.

— Скажите, Владимир Иванович, а после этого первого поражения вы не пытались еще бороться за себя, победить свою трусость и начать работать? — спросил Сергеев.

— Пытался, — хмуро кивнул Яхнов. — Мне даже почти удалось это. Но… если бы я был не один… В одиночку это не под силу.

Отбыл очередной срок и решил вернуться в Казань. Но теперь я уже был не тот тринадцатилетний диковатый паренек: я прошел и град и ад. И все чаще одолевали меня мысли о человеческой, нормальной, как у всех, Жизни. «Покончу, хватит», — без конца твердил я себе. Строил разные планы там, в заключении. Но, честно говоря, я еще не мог разобраться в самом себе. Чего я хочу? Куда иду? Даже дневник начал вести с такого признания:

«Долгие годы бесцельно болтаясь по улицам и тюремным заключениям, я прислушивался к своим тревогам. Что меня гнетет? Почему в голове такой сумбур и беспорядок? Как разобраться в себе? Так ли я должен жить? Разве я не рожден быть человеком?..»

В Казань вернулся потому, что хотел найти сестру. Я потерял с ней всякую связь шестнадцать лет назад. «Может быть, первое время поживу у нее, хоть какая-то поддержка», — думал. Мне очень хотелось почувствовать над собой строгий и в то же время заботливый глаз, я истосковался по семейному уюту.

С трудом разыскал сестру, хотя она жила в том же бабкином домишке. Зина со слезами бросилась обнимать меня.

«Володька, неужели ты жив?» — повторяла она, не веря своим глазам.

И ее муж Николай и их сынишка Сашка удивленно смотрели на нас.

До самой встречи я все не знал, как отнесется сестра, а главное — ее семейство, муж, к моему появлению в их доме.

Как ни тяжело было, но родным я рассказал честно обо всем и о том, что очень хочу твердо встать на ноги.

В то время, — усмехнулся Яхнов, — я был похож на младенца, на новорожденного, который и хочет сказать, а не может. Дескать, граждане, помогите малышу! Не то он вывалится из своей коляски. Не оставляйте его одного. Беда будет… — И, согнав усмешку, продолжал: — Я не мог не чувствовать, каким вниманием окружило меня семейство сестры. Николай устроил на работу в книготорге. «Пусть пока упаковщиком. Дальше будет видно», — думал я. В тесной комнате нашлось место для моей раскладушки. Особенно умилял меня Сашка, племяш. Эта родная душа так и тянулась ко мне. Как назовет меня «дядя Володя», дрожь по телу идет — никто ж так меня не звал за всю жизнь.

Но не хотелось их стеснять, и я старался утром пораньше уходить из дому и попозднее возвращаться. До чего трудной казалась мне работа! И все из-за спины. Не сгибается она, — пояснил Яхнов. — Еще несколько лет назад у меня заболел позвоночник. От такой жизни все могло быть. Правда, меня лечили, но болезнь не проходила. И теперь она давала себя знать.

Вначале я как-то не заметил, что Николай дружит со стаканчиком. Однажды за полночь он ввалился пьяный и начал озорничать с приемником. Пустит на полную мощность, а потом ручкой настройки давай выводить рулады. Соседи проснулись. Сначала я спокойно попросил Николая оставить эту забаву. Никакого внимания.

«Уважай же себя и сестру, — начал я убеждать его. — Неужели не обойдешься сегодня без приемника? Все уже спят…»

«Ах ты, жулье! Бродяга бездомный! Хозяином стал в моей квартире?» — вдруг закричал он. Я лежал на раскладушке. Он налетел на меня и ударил ногой. Ошарашенный, я вскочил с постели и схватил табуретку, но в это время проснулся Сашка и закричал: «Дядя Володя!» Бросил я табуретку, отшвырнул пьяного Николая, быстро оделся и выскочил на улицу. Куда идти? Ночь, ни огонька. Пошел на вокзал. Кончился мой семейный уют.

Утром меня разбудили уборщицы вокзала. Я вышел на улицу и вдруг увидел, как тот новорожденный, которым я себя представлял, выпал из коляски и лежит в грязи, беспомощный и жалкий. И я вдруг сказал вслух: «Валя! Валя! Я забыл о своей клятве и решил еще раз попытать свое счастье. Валя! Помоги!»— твердил я и, словно в полусне, пришел в адресное бюро. Она мне так и не успела показать, где живет. В бюро я заполнил анкетку и стал ждать. Прошло целое столетие, пока мне выдали бумажку с роковыми словами: «В Казани не проживает».

«Вот теперь уж все, — подумал я, — денег нет, угла нет. Хуже собаки». Снова кража. И снова суд. Опять высокая ограда, охрана, решетки. Осточертевший, безжалостный и наглый преступный мир. Как же я не удержался? «Почему, — спрашивал себя в сотый раз, — почему, дав себе слово, не сдержал его? Неужели я неисправим?» Если бы у меня были надежные друзья! Что могла сделать одна сестра, да еще с таким мужем?

«Все равно не сдамся! — твердил я по ночам, сжимая зубы. — Не будет ни одного замечания, ни единого нарушения! Буду честно трудиться».

«Хочу учиться на столяра», — заявил я на второй же день.

«У вас здоровье не позволяет».

«Нет, — настаивал я, — врачи разрешают. Дайте мне работу. Как воздух она мне нужна!»

Конечно, гражданин прокурор, — проговорил Яхнов, — вы скажете, стать на тридцатом году жизни учеником столяра — это еще не заслуга. Правда.

Но знаете, как труд пришел ко мне? Забывал буквально все на свете. Даже курить перестал. Очень хотелось найти, наконец, место среди людей, среди настоящих людей, а не в этой шпане.

Поработав день за верстаком, я теперь шел в библиотеку. Я так пристрастился к книгам, что заключенные окрестили меня «буквоедом». Читал и переживал за героев, словно все они были моими хорошими знакомыми, и еще больше стал размышлять о своей собственной судьбе. Книги мне здорово помогли. Это факт. Читал все подряд, и современных и классиков русской и зарубежной литературы, все, что было в тюремной библиотеке.

Прочитал Макаренко Антона Семеновича. Я не бывал, конечно, в его колонии, но я как-то очень хорошо представляю себе этого человека. Его великий гуманизм, доброта к малолетним правонарушителям и то, как он понимал человеческую душу, захватывали меня и, как видно, здорово помогли прояснению моего сознания.

Приходилось тяжеленько. Мне угрожали, меня бойкотировали «удальцы».

«Активист нашелся! Видишь, о тебе плачет!» — пригрозил однажды Петух, встретив меня как-то вечером, и стал вытаскивать финку. Жизнь была на волоске. Хорошо, я не растерялся. Навалился на него. Успел схватить за руку, выбил нож. Спасибо подоспевшим. Петуха наказали, а я получил благодарность.

Вот, прочтите. — Яхнов протянул прокурору вчетверо сложенный лист бумаги. — Письмо от Медведя. Так его прозвали за характер. Тяжелый был у него характер. Грубиян, задира.

Арсентий Николаевич развернул письмо, написанное размашистым крупным почерком. «Добрый день, братишка! За меня, как и за себя, теперь будь спокоен. Ты же веришь в свои силы, верь и мне!»

— Много я с такими вот «медведями» говорил. Их агитирую, а сам себя еще больше. И, не хвалясь, скажу — многие сейчас порвали с прошлым не без моего участия. Не только словом, а и делом старался я помогать товарищам своим. «Исправься сам, а потом будь примером для других», — записал я в дневнике. С Доски почета не сходила моя фотография. С красной повязкой активиста мы свободно прогуливались по баракам.

Вот, посмотрите, — Яхнов протянул прокурору несколько фотографий. На одной из них три молодцеватых парня с повязками на рукавах идут по колонии. На обороте выведено: «На посту члены секции общественного порядка по борьбе с нарушителями режима: Шмагин В., Яситников В. и Яхнов В.». На другой запечатлен момент, когда активисты настигли игроков в домино «под интерес».

— После стольких заблуждений и ошибок, — продолжал Яхнов, — я, наконец, встал во главе совета отряда.

Прошло два с половиной года. Поздно, но все же я приобрел себе специальность. Пятый разряд столяра дали мне на комиссии. Продукцию сдавал на «отлично», а норму всегда перевыполнял. Теперь я уже не только мечтал о работе на свободе. Я жил этим.

Однажды заместитель начальника тюрьмы майор Киселев, душевный, но строгий человек, вызвал меня к себе. Спрашивает: как дела?

«Чего ему спрашивать? — думаю. — Он же прекрасно знает, как мои дела!»

«Завтра в суд, на досрочное освобождение», — вдруг говорит он. Я вскочил с места и чуть не обнял его за такую новость.

«Благодарю… очень благодарю, товарищ, нет… гражданин майор…» — мой язык заплетался от волнения, и я как пьяный, пошатываясь, вышел из кабинета.

В ночь накануне суда я не спал. «За мной столько судимостей! Нет, досрочной свободы мне не видать, — со страхом думал я. — А что, если встану перед судом, расскажу по-честному все, как было, вдруг да…»

Основываясь на самых гуманных советских законах, суд принял решение: Владимир Яхнов больше в изоляции не нуждается.

«Куда едешь?» — интересовались заключенные, провожая меня.

«В Казань, только в город, где я сорвался».

«Напрасно. Там ты на учете. Попадешь опять», — уговаривали они. Но я решил по-своему…

Со станции прямо пришел в милицию. Зашел в кабинет начальника. Полный подполковник, уже в годах, поздоровался со мной, предложил сесть.

«Значит, будем работать?» — в упор спросил он после некоторого молчания.

«Только так!» — подтвердил я, а сам подумал, передавая ему документы: «Сейчас начнет читать мораль».

Но он быстро пробежал глазами бумаги. «Столяр пятого разряда, четыре благодарности. Ни одного нарушения режима», — прочитал вслух.

«Видно, дело пошло на исправление?»

«Да, да. Теперь твердо».

Он снял трубку, набрал номер.

«Петр Иванович! Газизов из милиции беспокоит. У меня вот сидит хороший специалист. Столяр. Да, вернулся, — с подъемом говорил он, но потом, понизив голос, сообщил: — Не требуется».

Он еще куда-то звонил, представлял «хорошего специалиста», но все безуспешно.

«Опять неудача, — думал я. — Зачем я приехал именно в Казань? Мало других городов?»

Начальник вырвал из блокнота листок, что-то торопливо написал и, передавая мне, сказал:

«Сходите в исполком к товарищу Максакову. Не беспокойтесь, работа для вас найдется».

Через полчаса я нерешительно переступил порог приемной секретаря райисполкома.

«Проходите, пожалуйста!» — пригласил меня человек, оторвавшись от каких-то бумаг.

Альберт Султанович внимательно прочел определение суда, характеристику, о многом меня расспросил.

«Работа будет, — коротко сказал он и, подняв трубку телефона, стал набирать номер. — Специалист у меня имеется. Из заключения вернулся… Это ничего, ничего. Мне он очень понравился. Столяр пятого разряда. Да, у него есть книжка. Что вы? Хотите, сам за него поручусь?» — Улыбаясь мне, он тут же написал записку и дал адрес.

По указанному адресу я разыскал нужную организацию.

«Кто тут начальник?» — спрашиваю.

«Пройдите сюда, товарищ», — услышал я в ответ. «Товарищ?» Неужели я, как и все, товарищем стану?» — У меня комок подступил к горлу, пока я шел к столу и выкладывал свои документы.

«Инвалидность?» — испытующе посмотрел на меня инспектор отдела кадров.

«Да вы не беспокойтесь! Я еще постою за себя. Пока не жалуюсь на болезнь», — заверил я, а сам подумал: «Может, это просто придирка? А за ней последует и отказ?»

Но инспектор строго сказал:

«Завтра на работу. Вот там возьмете направление в общежитие. Пока устраивайтесь… Нужны деньги?»

«Я их еще не заработал», — говорю.

«Это авансом, на первые расходы…»

Я вышел из конторы. В голове с трудом укладывались все события этого первого дня: «Я на свободе. В Казани.

И мне уже дали работу, в кармане направление в общежитие, хотя я еще не прописан в городе. Здорово, наконец, повезло мне…»

Яхнов помолчал.

— Вот и вся моя история в прошлом.

— Вся? — спросил Сергеев и посмотрел на Яхнова долгим и ободряющим взглядом.

— Нет, не вся, — спохватился Яхнов. — Осталось рассказать о самом последнем случае. Пожалуй, это самое трудное. Я работал, жил в общежитии, у меня появились и друзья. Старые дружки попытались меня сбить с пути, но теперь у них ничего не выйдет. В этом я совершенно твердо уверен. И вообще, я думал, что никто и ничто теперь меня не собьет. И надо же случиться, шел я вечером с работы — грязный, усталый, но, ей-богу, самый счастливый. И вдруг встретил Валю! Это было так неожиданно! Я думал, что ее нет в городе. Мне тогда так сообщили в адресном бюро. А тут вижу, идет она под руку с мужчиной и ведет с собой мальчика лет пяти. Идут, о чем-то своем говорят. Меня она не заметила, а если бы и заметила, думаю, что не узнала бы. Значит, она никуда не уезжала из Казани, а просто вышла замуж, переменила фамилию. Поверите, от этой встречи вся моя радость померкла, я понял, что этого у меня никогда не будет, я от всего сам отказался. Ну, с горя пошел я, напился, а потом начал куролесить, разбил витрину, и все остальное — здесь у вас написано.

— Вот теперь все, — сказал Яхнов и опустил голову.

Прокурор изрисовал своими елочками не меньше

десятка листов.

«Ну, как же все-таки с ним?» — Арсентий Николаевич опять взвешивает все «за» и «против». Как ни подходи, а совершенное на днях Яхновым — все-таки преступление. Конечно, мотивы, побудившие его, очень важны. Мог человек в таких обстоятельствах сорваться. «Может, все-таки посоветоваться с коллективом? — размышлял прокурор, глядя на понуро сидевшего перед ним Яхнова. — Пожалуй, все-таки можно попробовать. Пусть будет еще одно испытание!» — решил он.

— Вот что, Яхнов, ваше дело мы вынесем на собрание коллектива. Посмотрим, что скажут ваши товарищи. От этого будет зависеть ваша судьба. А пока можете идти.

Яхнов встрепенулся, как от острой боли. Этого он не ожидал. Значит, все теперь узнают! Да, нашел прокурор решение. Это хуже тюрьмы! Яхнов исподлобья покосился на прокурора, словно хотел сказать: «Ну и помог же ты мне! Спасибо за такую «помощь». А я-то думал…» Он тяжело поднялся и, так и не расправив опущенных плеч, вышел из прокуратуры.

Было поздно. Улицы пустынны. Яхнов шел медленно. «Что теперь будет?» — сверлила его одна мысль. В общежитии взялся за дневник: хотелось поразмыслить над тем, что произошло, что сказал прокурор.

«…Легче сквозь землю провалиться, чем рассказывать всему собранию о своем прошлом, — писал Яхнов. — Простят ли? Нет. Одни мои судимости напугают всех. Разве они поймут? Какой позор! Зачем еще выдумали суд общественности?..»

…В красном уголке тесно. Больше восьмидесяти рабочих, с которыми Яхнов вот уже три месяца трудился бок о бок, собрались на свое необычное собрание. Такого еще не было в их коллективе. На виду у всех, в первом ряду, с опущенной головой сидел Яхнов.

Первым выступил прокурор. Он рассказал о прошлом Яхнова и о новом преступлении. Рабочие всколыхнулись, зашумели. «Вор же, всю жизнь воровал! Что еще он скажет в свое оправдание?» — с возмущением думали некоторые.

— Пусть расскажет, почему он ворует! — послышались голоса из зала.

Яхнов тяжело поднялся с места, долго молчал, потом заговорил:

— Меня обвиняют, как видите, в том, что я… в общем, вы слышали. Я этого не помню…

И он сел.

Слово взял председатель постройкома.

— Вы подумайте хорошенько, товарищи! Государство доверило нам решить судьбу человека. По существу, судьбу рецидивиста-вора, — взволнованно говорил он. — Быть Яхнову в тюрьме или работать с нами? Так чего же ты перед нами темнишь? — обращается он к Яхнову. — Если хочешь быть с нами, мы посмотрим, можно за тебя поручиться или нет. Но я вижу, не хочет он искренне признать свою вину. Даже в такой момент не говорит правды. Стало быть, не осознал своих ошибок и не порвал с прошлым. Вношу предложение — просить судебные органы поступить с Яхновым по закону. Коллектив может взять на себя ответственность только тогда, когда он честно признается и даст нам слово. С работой он справляется хорошо.

Яхнову от этих слов стало не по себе. Он опять встал.

— Признаюсь, я был пьян, — заговорил он, — а пьяному море по колено. Может, что-нибудь и натворил. Наверное, было. Только дайте мне срок, не губите снова мою жизнь… — слезы покатились по его щекам.

Собрание проходило бурно. Никто не оправдывал Яхнова. Рабочие гневно осуждали его, стыдили, позорили. Драили наждаком.

— Взять Яхнова на поруки — это ответственное дело. Нам придется за него отвечать. А если он снова совершит подобное? Где гарантия, что. этого не случится? Гарантия, мне кажется, в том, что нам он обещал исправиться. Я думаю, что нам не стоит брезговать его прошлым, оставим его на заводе. По-моему, он не потерян для нашего общества. Надо взять его на поруки, — закончила свое выступление комсорг Вера Самсонова.

И рабочий коллектив взял Яхнова на поруки.

После собрания Яхнов не скоро пришел в себя. Он все думал: ну, теперь все отвернутся от него. А может, прокурор все-таки передаст дело в суд?

Но верят, очень верят у нас человеку. И прокурор принял решение прекратить дело Яхнова и отдать его на поруки коллективу.

И вот Яхнов снова перед прокурором, он пришел сам, побеседовать с Арсентием Николаевичем, еще раз заверить его, что это в последний раз он оступился и больше никогда не позволит переступить советский закон.

— Скажу откровенно, — говорит он, — больше всего на меня подействовало то, как люди, трудовые деньги которых я раньше бессовестно крал, эти же люди спасли меня от новой катастрофы. Я теперь понял: настоящий мой друг — весь коллектив. Его осуждение для меня куда тяжелее, чем судебный приговор…

И ведь никто не отвернулся, — дрогнувшим голосом продолжал Яхнов. — Они же обо мне заботятся. Вот недавно помогли мне приобрести костюм, пальто. А наш комсорг, Вера, никогда не забывает пригласить меня то в кино, то в цирк. Узнали, что я люблю читать, — книги мне приносят. В общем, будьте уверены, товарищ прокурор, теперь уже со мной ничего не случится, работаю хорошо, норму перевыполняю. И большое вам спасибо. Я вас не подведу.

— Меня — что, — улыбнулся Сергеев, — себя больше не подводите.

— И себя тоже.