Остров счастья Ада-Кале

Остров счастья Ада-Кале

Мы плыли у берегов Румынии.

Медленно поднялся полосатый шар речного семафора на высокой скале противоположного югославского берега, и наш теплоход, осторожно лавируя, миновал Катаракты — самое узкое место Дуная.

Река сразу стала шире, лучи солнца, словно ударами сверкающих мечей, рассекли пелену тумана, и, как по мановению жезла волшебника, перед нами возник сказочный остров — весь в зелени, с белыми строениями и белым шпилем минарета, с красными черепичными крышами.

— Ада-Кале! Слева по борту! — возвестило радио.

— Рай земной — сей остров, — проговорил наш попутчик, старый румын, почетный винодел, один из первых кавалеров ордена Труда Социалистической Республики Румынии Григоре Карафали. — Смотрите! Перед вами поистине чудо природы, — задумчиво продолжал старик. — Смоковницы и миндаль, олеандры и фиги, кипарисы и самшит, и розы всех цветов и оттенков, и сирень, цветущая дважды в год… — Карафали пристально вглядывался в приближающийся берег. — Рай земной… Долгие годы он был для нас адом… Сегодня в это трудно поверить… Но пойдемте, друзья, трап уже спущен.

Слова бедны живописать этот остров на Дунае! Как будто добрый волшебник собрал все дары Средиземноморья на небольшом клочке земли — природа дала здесь человеку все, что нужно для счастья, и в былые времена в обездоленных придунайских и дальних краях Румынии из уст в уста передавалась легенда об этом острове благоденствия, где жизнь легка, как в раю… И так же, как безработные шахтеры из долины Жиу, изнуренные голодом нефтяники Плоешти, нищие батраки Олтении и Трансильвании в мечтах о лучшей доле устремлялись за океан — в Америку, — так в поисках лучшей доли пробирались голодные люди на Ада-Кале.

Увы! Все было на острове для благодатной жизни — даже «священные» оливы росли на его земле с мифических времен, но так же, как и в далекой Америке, не находили тут счастья люди труда.

— Все радует здесь глаз, — продолжал начатый на теплоходе рассказ Григоре Карафали, медленно прохаживаясь с нами по цветущим улицам острова, останавливаясь почти у каждого дома. Долго стоял старый рабочий у санаторного парка (некогда владения сановника), где в тени олив и смоковниц отдыхали сталевары из Решицы, шахтеры с берегов Жиу, энергетики Бойчешты. Улыбаясь, Карафали прочитывал вслух все вывески на новых корпусах швейной, табачной, кофейной фабрик, заглядывал в раскрытые окна уютных домиков, перебрасываясь дружескими словами с приветливыми хозяевами. Он одобрительно кивал головой, глядя на сады у каждого дома, на море цветов вокруг.

— Все радует здесь глаз сегодня, радуется мое сердце… Но не забыть мне тех лет, когда цитрусы и розы Ада-Кале цвели лишь для немногих. Страшно вспомнить и трудно поверить, что в этом витаминном раю почти все жители острова болели цингой… Ада-Кале славился своими садами, своей мечетью и самым большим в мире полутонным ковром, его кофейни и кондитерские привлекали своими фирменными изделиями жиреющих гуляк из Бухареста и Вены… Но если бы кто знал, как горько готовились тут сладости! Конфетная фабрика принадлежала губернатору острова турку Али-Кадри, и мы, рабочие, были его бесправными рабами, как и наши жены и дети. Протестовать? Ада-Кале — по-турецки «Островная крепость», он и был глухой крепостью бесправия и гнета.

Печальные воспоминания взволновали старого Карафали. Мы присели среди кипарисов у обвитой розами изгороди маленькой виллы. Кто теперь хозяин всего этого? Хозяева объявились очень скоро. В широко раскрытые ворота, весело обгоняя друг друга, бежали ребятишки, еще влажные после купания, а за ними, едва поспевая, шли девушки — воспитательницы детского сада табачников, расположенного в этой вилле. Все вокруг наполнилось радостным гомоном. Григоре Карафали посветлел.

— Пусть никто не сомневается, друзья: Ада-Кале стал поистине островом счастья и благоденствия!

Поздним вечером мы, простившись с Ада-Кале, вновь плыли по Дунаю. Я стоял на палубе, смотрел на мигающие огни на югославском и румынском берегах Дуная и думал о том, что никогда раньше не видел Ада-Кале, но остров чем-то памятен мне, чем-то знаком.

Бывает же так, что песня, словно залетевшее из сказки сверкающее перо жар-птицы, задолго до встречи с прекрасным как бы возвещает о нем…

Странную песню о легендарном острове я услышал много лет назад, суровой военной зимой сорок третьего года, далеко от берегов Дуная, в заснеженных лесах Карелии.

В час затишья между боями мы навестили своих друзей во фронтовом госпитале. У одной из дальних землянок сидел с повязкой на голове Тудор Чореску. Мы уже слышали об этом молодом румынском солдате, еще осенью перебежавшем к нам от немцев. Огромного роста и большой силы, он пробрался сквозь болотные топи с ротным минометом на спине. Град пуль послали ему вдогонку фашисты, но, истекая кровью, Чореску не бросил миномета.

В госпитале Тудора Чореску дружески называли Федя Черный и любили слушать рассказы о Румынии, грустные напевы его далекой родины. Тут мы и услышали однажды песню об острове счастья.

У него были свои счеты с фашистами — румынскими и немецкими: много горя принесли они его шахтерской семье. Белея от гнева, путая русские и румынские слова, Тудор рассказывал о кровавой расправе бандитов Антонеску над населением долины Жиу.

Дикими зверствами хотели запугать гитлеровские каратели румынских шахтеров, поднявшихся на всеобщую забастовку в апреле 1941 года, долиной слез стал цветущий край, долиной смерти и военно-полевых судов. Отец исчез в концлагерях, всех братьев Тудора угнали в армии гитлеровского рейха, разбросали по дальним странам.

Федор все лучше говорил по-русски и клялся, что вернется в Румынию только после того, как собственноручно придушит последнего фашиста в Берлине…

— О чем ты пел, Федя?

— Об острове Ада-Кале. Есть на моей Жиу такая песня. Песня про счастье. Ее любил петь наш отец. Хочешь, спою по-русски? Фрумос! Красота… Душа-песня.

С давних пор серебристый Дунай

Поет нам о счастье заветном,

Но счастья нет — и горе вокруг…

А волны Дуная о счастье поют…

Где оно? Найди прекрасный остров —

Ада-Кале — остров счастья.

Тудор стоял под заснеженной мачтовой сосной, такой высокой, что, как он говорил, с ее верхушки, наверное, можно разглядеть Бухарест. Большая шапка-ушанка сползла на глаза, Федя совсем закрыл их и, перелагая румынскую песню на русский лад, с чувством пел:

Ада-Кале — далекий и близкий остров!

Ада-Кале!

Как прекрасна твоя чудесная земля!

Песня была такой же странной, как и сам Тудор Чореску в этом карельском лесу, но она нашла какие-то ответные струны в наших сердцах, ибо кто из фронтовиков не мечтал о счастье, как и этот румынский солдат!

Нам не довелось тогда дослушать песню Тудора.

Фронтовое затишье кончилось. Испуганно и укоризненно вздрогнули и закачались кроны сосен, осыпая нас чистым снегом: начался дальний артиллерийский налет, предвещая продолжение бесконечного боя. Мы поспешили в свои части.

А вскоре уезжал от нас и Тудор — с какой гордостью принимал он поздравления уже как солдат румынской дивизии имени Владимиреску! И нам не раз довелось потом слышать о ее боевых делах: плечом к плечу с воинами Второго Украинского фронта дивизия гнала фашистов, освобождая родную Румынию, добивала гитлеровцев в Венгрии. Время от времени полевая почта приносила нам измятые солдатские треугольники с далеким приветом от Чореску, и каждое письмо неизменно заканчивалось словами:

«Первым советским боевым друзьям от румынского друга. После войны Тудор Чореску ждет вас на Жиу!»

Письма писались разными почерками — видимо, Тудор диктовал их новым русским фронтовым друзьям. Но последние строки он неизменно писал сам: старательно выведенные русские буквы передавали румынские слова сердечного привета: «Ла реведера!» (до свиданья), «Паче!» (мир), «Приетение!» (дружба).

Сколько лет минуло с той военной поры? Многих близких потеряли мы безвозвратно, но многие нашли и находят друг друга через десятилетия, и мы уже давно перестали удивляться самым неожиданным встречам… Нет, не удивились мы, когда во время поездки по Румынии в шахтерском городке Лупени нам преградил путь человек богатырского роста и, протянув обе руки, загремел так, что, наверное, эхо разнесло его голос по близлежащим горам:

— Буне зиуа! День добры! Привет! Узнали? Нет? Мэ нумеск — меня зовут Тудор… Чореску Тудор.

— Федя, друг! Привет, дружище!.. Но не греми ты так — весь город всполошишь!

— О-го-го! Фрумос! Пусть вся Жиу знает, что Тудор встретил своих дорогих гостей! Айда в мой дом, как здорово, что сегодня суббота! Фрумос! Красота! — так говорил наш старшина…— Айда!

Наш рассказ занял бы много десятков страниц, если бы мы попытались подробно изложить все события этого дня: знакомство с семьей Тудора, с его женой и детьми, с отцом, чудом спасенным Красной Армией в фашистском лагере смерти, с братьями Тудора (увы! только с двумя из шести, угнанных гитлеровцами), с многочисленной родней и друзьями-шахтерами; затем — прогулка по городу и на берег Жиу, той самой реки, что дала имя всей шахтерской долине; цветы у памятника погибшим шахтерам — борцам против произвола и угнетения; и, наконец, праздничный ужин и застольная беседа до глубокой ночи о бесчисленных переменах в жизни людей труда… Но, конечно же, самые волнующие минуты мы пережили, когда были уже высказаны все тосты на румынском и русском языках и станцевали все румынские и русские пляски, и Тудор громадой поднялся над столом и шепотом, от которого задребезжали тонкие рюмки, попросил сына Эмиля принести ему кларнет.

— Лучия, краса моя, — обратился он к жене, — спой гостям нашим песню об Ада-Кале. Ты давно знаешь с моих слов: я недопел ее русским друзьям много лет назад. Пой, Лучия, мой кларнет поет с тобой…

Мы слушали песню об острове счастья. Она улетала в настежь раскрытые окна, на ярко освещенные улицы шахтерского городка, к звездам на копрах у подножия лесистых гор.

1963 г.