ТРИ ФОРМЫ ГЛАГОЛА БЫТЬ

ТРИ ФОРМЫ ГЛАГОЛА БЫТЬ

Федор Михайлович Зявкин сидел за столом, положив перед собой руки, с обычным для него твердым, спокойным выражением лица, и лишь по тому, как он изредка щурил глаза и у него почти неприметно вздрагивали краешки губ, Калита догадывался, с каким напряженным вниманием слушает его доклад председатель Дончека. Он положил перед Зявкиным фотокопии документов, обнаруженных в тайном сейфе Марантиди.

— Паспорт скорее всего липовый, это надо будет еще проверить, зато подлинность остального в доказательствах не нуждается… Крупного зверя след, Федор Михайлович! — возбужденно сказал Калита. — Марантиди весь тут — агент международного класса. — Он с силой сжал пальцы правой руки, медленно опустил кулак на стол. — Весь тут, как пасхальное яичко, с белком и желтком!..

Все это время, начиная с того дня, когда в показаниях Невзорова промелькнула фамилия Марантиди, Калита чувствовал себя охотником, который, зная, что зверь бродит где-то рядом, вынужден сидеть в засаде, надеясь не столько на свой опыт, сколько на счастливый случай. Теперь положение изменилось. Павел сработал красиво и четко — фотокопии документов очертили, как красные охотничьи флажки, замкнутый круг. Зверь был обложен по всем правилам, он мог путать следы, метаться из стороны в сторону, но уйти ему было некуда.

— Донком давно ждет от нас конкретных результатов. Теперь хоть не стыдно будет смотреть людям в глаза. Как-никак, песенка Марантиди спета!

Зявкин, не переставая читать, рассеянно кивнул головой. Его волновала не та непосредственная, осязаемая, сиюминутная сторона успеха, о которой можно было доложить Донскому комитету партии. Сообщения швейцарского банка о вкладах, сделанных на имя Марантиди «известной ему фирмой», свидетельствовали о тщательно законспирированных связях ростовского подполья с каким-то контрреволюционным центром за границей. Это была главная перспектива дела, приобретавшего все более ощутимую политическую окраску.

По-видимому, те валютные операции, которые удалось зафиксировать с помощью Бахарева, носили отчасти прикладной, отчасти отвлекающий характер. Марантиди не был настолько самонадеян, чтобы полагать, что за ним не следят. Он как бы демонстрировал свои повседневные денежные затруднения: да, я валютчик, но что прикажете делать, если на меня жмет налоговый пресс, и я волей-неволей вынужден работать на новую экономическую политику?..

Зявкин вспомнил докладную Бахарева: Марантиди даже в глазах Шнабеля, которому, безусловно, доверял (Бахарев безукоризненно справлялся с этой ролью), предпочитал оставаться чемоданом с одним дном. Очевидно, секрет второго дна был известен только его прямым хозяевам.

— Да, пожалуй, можно будет доложить Донкому, что наши первоначальные предположения полностью подтвердились, — сказал Зявкин, возвращая своему заместителю копии документов. — Сейчас главное — расшифровать заграничные связи Марантиди. До победных реляций нам еще далеко…

Он встал из-за стола, подошел к сейфу и, достав толстую тетрадь в коленкоровом переплете, стал делать какие-то пометки карандашом. Калита понял, что председатель Дончека дает ему время собраться с мыслями.

— Собственно, основной план операции пока остается прежним, — заговорил Зявкин обычным деловым тоном. — Меняется темп — теперь инициатива полностью в наших руках. Поэтому встречу Марантиди с Невзоровым придется ускорить.

— Невзоров и Марантиди… — Калита покачал головой. — Как бы нам не пришлось воевать на два фронта. По-моему, один ничем не лучше другого.

— Я думаю иначе. Факт остается фактом: Невзоров первый сообщил нам о характере валютных операций Марантиди.

— Это ничего не значит. Утопающий хватается и за соломинку. Уж больно тяжелое у него прошлое. Я бы не рисковал, Федор Михайлович. Есть другие варианты.

— Этот пока самый перспективный. Действия Невзорова будет корректировать Бахарев. Воронову дадим локальное задание — фиксировать каждый шаг Марантиди. Все это мы еще раз продумаем… Ну а риск… Такова уж специфика нашей работы — то и дело приходится ходить по лезвию ножа…

Калита молча пожал плечами. Зявкин, пододвинув стул, сел рядом с ним. Между председателем Дончека и его заместителем не должно было остаться ничего недоговоренного, тем более между двумя товарищами — ничего затаенного на сердце.

— Хорошо, давай говорить начистоту, — с мягкой, но неуступчивой требовательностью сказал Зявкин, незаметно переходя на товарищеское «ты». — Вместе работать — вместе рубить узлы. По-твоему, я слишком передоверяюсь своим личным впечатлениям?

— Да, — помедлив, ответил Калита.

— Честно говоря, для меня имеют значение и мои личные впечатления. Просто я на всю жизнь запомнил один разговор с Феликсом Эдмундовичем. Он сказал, что мы, чекисты, несем ответственность за состояние человеческой совести. Без этого разумная осторожность превращается в неоправданную подозрительность… Как, по-твоему, легко поверить человеку, который много лет был по ту сторону баррикад? — спросил Зявкин. — А Феликс Эдмундович верил… Ты говоришь о прошлом Невзорова. Согласен — штука тяжелая. Но жизнь человека нельзя брать в одном измерении. У нее три времени, как три формы у глагола быть: был, есть, будет. Возможно, вначале Невзоровым руководил инстинкт самосохранения. Теперь же он сознательно ищет свой путь. Мы будем плохими чекистами, если не поможем ему… — Зявкин пытливо заглянул в глаза Калиты. — Пойми, дело не в моей амбиции. Такие, как Невзоров, будут все время приходить к нам. Не по случайному стечению обстоятельств, а по душевной необходимости. И мы должны учитывать это в своей работе.

— Ладно, — сказал Калита слегка охрипшим голосом после долгого молчания, — черт с ним, с Невзоровым. Может, я и ошибаюсь. Бахарев сообщит Марантиди адрес… Посмотрим, как оно получится.