I. Глубоко окопавшаяся оппозиция

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

I. Глубоко окопавшаяся оппозиция

Украинское националистическое подполье готовилось к возвращению Советской армии на Западную Украину по трем направлениям. Во-первых, к марту 1944 г. украинские партизаны-националисты почти перестали совершать нападения на немецкие оккупационные войска. В некоторых областях, вопреки категорическим запретам со стороны руководства Украинской Повстанческой Армии (УПА), перелом в войне нацистской Германии с СССР привел к открытому сближению и даже стратегическому союзу с немцами, что позволило проводить совместные украинско-немецкие операции против советских или просоветских партизан. Тактика украинских повстанцев поменялась: на смену объединенным усилиям по изгнанию немцев пришли операции, направленные на то, чтобы не допустить продвижения советских войск[55]. В конце декабря 1944 г. многочисленные источники подтверждали существование “украинско-немецких банд в большинстве сел… Они бродят [по сельским районам — Дж. Б.] большими группами, терроризируя местный советский актив. Они не дают районным [партийным] работникам никакой возможности выезжать в села”[56].

Во-вторых, приближающееся “освобождение” Советской армией оккупированных немцами областей встречалось массовым “окапыванием” — так националисты готовились к борьбе за независимость. К тому времени как весной 1944 г. советские войска вступили на Западную Украину, практически в каждом крестьянском дворе были вырыты “схроны”, “убежища” или “укрытия”, где хранились тайные запасы оружия и боеприпасов, продовольствия и одежды, где семья могла спрятаться в случае прихода в село немцев, румын, поляков, советских войск или просто одной из настоящих банд мародеров, каковых было множество в областях, опустошенных войной. Такие убежища стали насущной потребностью на Западной Украине, где война оставила глубокий след. Значительная часть населения региона была убита или угнана на принудительные работы в Германию, а другой — тоже достаточно многочисленной — еще предстоит умереть или быть депортированной в Сибирь и на Дальний Восток (в основном в Воркуту) с приходом советской власти.

Эти потайные укрытия всегда находились неподалеку от крестьянского жилища, поскольку весть о скором приходе врагов не оставляла времени для бегства. В ходе первых операций в 1944 г. советские части обнаружили 700 тайных убежищ в Пониковецком районе Львовской области, 339 “схрона” в селах Олеского и Кравченского районов, 305 — в Золочевском районе и 368 — в Перемышлянском районе[57]. Следует подчеркнуть, что эти данные отражают лишь число убежищ, обнаруженных советскими отрядами, — на самом деле их должно было быть значительно больше.

В среднем, советские части сообщали о находке таких “схронов” в каждом четвертом крестьянском хозяйстве[58]. Расположение и устройство убежищ повстанцев всецело зависело от изобретательности их строителей. Примеров можно привести множество. В селе Сухожолы Пониковецкого района Львовской области подземное укрытие располагалось под огородом, расположенным рядом с крестьянской хатой. У этого “схрона” было четыре выхода — один в печь в доме, другой вел на сеновал, третий — в дупло старого дуба, а четвертый — в ближний овраг[59]. В селе Гай-Дубовецкий того же района в потайное помещение в хате можно было проникнуть через дыру в стене, прикрытую портретом[60]. Вход в другое подпольное убежище закрывала откидная дверь, замаскированная землей и небольшой сосенкой, опускавшейся и поднимавшейся вместе с крышкой люка[61]. Внутренняя планировка “схрона” определялась прагматическими соображениями и стремлением к удобству на случай длительного пребывания. Небольшие укрытия представляли собой настоящую могилу площадью два квадратных метра — они годились лишь для того, чтобы там можно было спрятаться, но и только. Большие убежища состояли из нескольких помещений — в них было достаточно места для продовольствия, боеприпасов, особое пространство отводилось для сна, было предусмотрено и отхожее место[62].

Спрятанные за печью, собачьей будкой, коптильней, церковью или алтарем в храме, под колодцем, деревьями, камнями, скалами или другими мыслимыми или немыслимыми прикрытиями, убежища иногда строились с удобствами, рассчитанными на долгое пребывание. Они обустраивались так, чтобы оттуда можно было легко бежать и чтобы их невозможно было обнаружить даже при самом тщательном обыске. Несомненно, такие “схроны” бросали вызов стремлению советской власти взять регион под свой контроль[63]. Укрытия были олицетворением подпольного мира — со своим правительством, своими гражданами, глубоко окопавшимися в ожидании затяжной войны против советского присутствия в регионе. Существовали и особые убежища, предназначенные под госпитали, полицейские управы, типографии, библиотеки и архивы, а также для централизованного хранения предметов первой необходимости[64].

В 1945–1946 гг. советские части обнаружили только на Западной Украине 28 969 таких укрытий[65]. Появление их в таком количестве во время и сразу после войны было прямым откликом на директивы командования повстанцев. Эти инструкции постоянно призывали местные отряды украинского националистического подполья к строительству новых и новых “схронов” — их должно было быть не менее пяти на каждый отряд[66].

В-третьих, украинское националистическое подполье выступило с новой пропагандистской инициативой, направленной на то, чтобы подготовить галичан к борьбе с советской властью. Во множестве широко расходившихся брошюр, листовок и газет повстанцы из ОУН-УПА в самых решительном тоне рисовали страшное будущее, уготованное Советам на Западной Украине. Тактика повстанцев подробно описывалась в инструкциях, оглашенных руководством ОУН-УПА 11 августа 1944 г.: “Вести борьбу против мобилизации [местного населения — Дж. Б.] в Красную Армию: 1) Вывешивая ложные списки. 2) Путем массовой неявки в военкомат. 3) Организуя бегство [от советских властей]. 4) Листовками [с призывом к местному населению бойкотировать службу в Красной Армии — Дж. Б.][67].

Под влиянием распространившихся слухов о терроре, который начнется вслед за приходом советских войск, подростки и взрослые мужчины по всей Галиции подались в леса. Скрываясь там, они тем самым сопротивлялись Советам. Повсеместно советская власть на местах сталкивалась с тем, что призыв в ряды Красной Армии приводил к исчезновению мужчин и юношей. Вот лишь несколько из множества примеров: 5–6 августа 1944 г. в Яворовском районе было призвано в Красную Армию 341 человек, однако явилось только 42. Остальные скрылись по тайным убежищам или в окрестных лесах. То же самое происходило и в других местах: в Добромильском районе было призвано 258 человек, но явилось только 14[68]. Спасаясь от Красной Армии, эти “сознательные уклонисты” стали нарушителями закона и немедленно пополнили ряды бандитов, прятавшихся по лесам в послевоенной Галиции. Здесь, на покрытом горами и заросшим лесом пространстве площадью 24 тыс. кв. км. легко можно было скрыться от советской власти[69].

Стремление населения ускользнуть от Советов и уклониться от службы в армии совпадало с призывами УПА. Однако, к большой досаде руководства украинских повстанцев, такое поведение еще не означало, что беглецы непременно вступят в ряды ОУН-УПА. Война порождала не только новых борцов националистического подполья, но и бесчисленные независимые банды мародеров. Эти банды держали в страхе всех, не разбирая между простыми обывателями, повстанцами и представителями советской власти. Даже в своей среде подпольщики-националисты на Западной Украине сетовали на действия настоящих банд, находившихся вне политики. Глава делегации польской Армии Крайовой заявил на встрече с представителями ОУН в июле 1945 г.:

…в польском обществе много безответственных элементов… у кого есть тесные контакты с бандитами, — в основном среди молодого поколения. Они злоупотребляют авторитетом АК [действуя от ее имени], грабят в личных целях и вымогают не только у украинцев, но и у поляков. Мы должны всеми силами их уничтожать[70].

Неспособность настоящих повстанческих формирований — таких, как украинская ОУН и польская АК, — подчинить эти независимые отряды воинской дисциплине стала серьезным поражением этих структур, поскольку бандитские нападения и разбой были мощным оружием в руках советской пропаганды. В сущности, ОУН обвинялась в том, что она являлась фашистской организацией, терроризировавшей, как во время войны, так и после нее, местное население. Подобные утверждения превратятся в испытанное средство советской власти в борьбе со всякими другими представлениями о настоящем и будущем послевоенной Галиции.

Масштаб советских репрессий

Вступление на территорию Западной Украины Красной Армии, а вслед за ней и пограничных войск НКВД, не избавило население от страха, вызванного ожиданием возвращения советской власти в регион, который в целом был настроен к ней враждебно. За первые 17 месяцев повторной оккупации Западной Украины советскими войсками (с февраля 1944 по июнь 1945 включительно) доклады НКВД с грифом “совершенно секретно” показывают, что советские части провели 15 733 военных и милицейских операций против украинских националистов. Количественные результаты этих операций поражают воображение: 91615 “бандитов” (т. е. украинских повстанцев-националистов) было убито, 96446 захвачено живыми, 41858 сдалось в плен. За первый год после установления советской власти на Западной Украине в ходе жестоких военных операций было депортировано 10139 украинских семей (26093 человек). Десяткам тысяч еще предстояло быть депортированными в течение следующих нескольких лет[71]. В таблице 2 представлены сравнительные данные, отражающие масштаб советских репрессий в повторно завоеванных западных приграничных областях СССР.

Таблица 2 Подчинение западных окраин советской власти, 1944–1945 гг.

* Включая “националистических бандитов”, а также “дезертиров”, уклоняющихся от службы в Красной армии.

Источник: совершенно секретный доклад Л. П. Берии И. В. Сталину, датированный 22 ноября 1945. ГАРФ. Ф. Р-9401. Оп. 2. Д. 102. Л. 1–5.

Другие данные показывают, что масштаб репрессий не сократился. В информационном донесении под грифом “совершенно секретно”, адресованном Хрущеву и датированном 28 мая 1946 г., Министр Внутренних Дел Украины Т. А. Строкач подводил первые итоги. Националистическому подполью на Западной Украине был нанесен сокрушительный удар: за 28 месяцев, с февраля 1944 г. по 25 мая 1946 г., партийными и советскими органами и внутренними войсками МВД было проведено 87571 военных и милицейских операций и устроено засад, в результате убито 110825 “националистических бандитов” и других преступников, арестовано 250676 человек[72]. Хотя эти показатели намного меньше тех оценок, которые традиционно приводились украинскими эмигрантами на Западе, они тем не менее подтверждают грандиозный размах той бойни, которая сопутствовала установлению советского режима в Галиции после Второй мировой войны.

Советское руководство было действительно уверено в своем подавляющем военном превосходстве. Как на этом начальном этапе, так и позднее, параллельно с беспощадными военными операциями велась массовая агитация, пропаганда и просветительная работа “с целью окончательно подорвать влияние подполья ОУН на население и в особенности на сельскую молодежь, которая в основном и поддерживает его вылазки”[73]. Результаты советских репрессий и пропаганды стали сказываться. Как отмечалось в донесении ОУН-УПА: “В настоящее время большевики активизировали кампанию, нацеленную на то, чтобы отколоть от нас массы. Украинское население колеблется под влиянием большевистского террора и пропаганды”[74].

На смену первой волне террора, направленной на беспощадную борьбу с украинским националистическом подпольем, пришли согласованные усилия по проведению в жизнь масштабной программы культурного строительства[75]. Под рубрикой “массовая политическая работа” в каждом городе и селе советской властью проводились встречи, устраивались разъяснительные беседы с членами партийно-хозяйственного актива, обходившими местных жителей по домам. В этой работе советские власти подчеркивали три момента. Во-первых, украинские повстанцы были бандитами, “украино-германскими буржуазными националистами”, под фашистскими знаменами совершавшими злодеяния против местного населения. Во-вторых, многие стремления украинских националистов могут воплотиться в жизнь, если они станут сотрудничать с Советами. Нельзя забывать, что только при советской власти у украинских националистов появилась мечта о создании единого украинского государства и об окончательном решении “польского вопроса”, связанном с депортацией этнических поляков. Советская власть добилась того, чего не удавалось достичь украинским повстанцам, — и Советы попытались использовать этот козырь для привлечения убежденных националистов на свою сторону. Советская Украина — утверждали новые власти — сможет достичь большего, нежели независимая украинская нация. В-третьих, такое сотрудничество не останется без награды, в то время как всякое сопротивление будет беспощадно подавлено. Целью этой пропаганды было противопоставить советскую власть предшествующему периоду — эпохе польского владычества. Как заметил крестьянин Иван Пришляк на сельском сходе: “Моего сына за службу в Красной Армии наградили орденом Славы III степени. Разве могло такое случиться при польских панах — чтобы бедный [украинский — Дж. Б.] крестьянин получил бы такую правительственную награду?”[76] Пришляк считал, что повстанцам следует дать возможность самим сложить оружие. Тех же, кто откажется это сделать, нужно “убивать как собак”[77].

Сразу после войны одна из самых действенных стратегий советской пропаганды заключалась в том, чтобы изображать националистическое подполье просто как нацистский сброд, без разбора терроризирующий украинский народ. Акты возмездия со стороны местных жителей провоцировались с помощью тщательно подготовленных мероприятий, превращавшихся в настоящий спектакль. Советская власть заставляла захваченных в плен повстанцев ОУН в подробностях признаваться в содеянном перед местными жителями тех сел, где базировались их отряды. Так, например, когда в середине марта 1946 г. один такой “батько” — лидер украинских повстанцев — “выступал на собрании, крестьяне напали на него и убили. Вслед за тем крестьяне на сходе выдали бандитов и их пособников в этом селе”[78].

В селе Лешневе 24 марта 1946 г. на сход стихийно собралось 600 человек, потребовавших выдать им бандита “КАЗАКА”, чтобы он мог признаться во всех преступлениях, совершенных им вместе с бандой на селе.

Видя, что крестьяне намереваются устроить самосуд против бандитов, был поднят отряд из 30 человек, у которого местное население тоже попыталось отбить бандитов для самосуда. На сходе выступали тринадцать человек из местных крестьян — особенно женщины, чьи мужья и дочери были убиты бандитами.

Такие же собрания прошли в селах Корсуве, Шныреве и других[79].

Подобные показательные суды, дававшие выход озлобленности и гневу населения, стали на Западной Украине мощным орудием для создания опоры советской власти на селе. Приведем один из многочисленных примеров: в январе 1945 г. двое украинских националистов были публично казнены за военные преступления против советского народа. На центральной площади города Дрогобыча специально соорудили виселицы, затем туда вывели двух заключенных с табличками на груди, на которых было написано “разбойники” и “убийцы”. Когда пленных подвели к виселицам, им связали руки за спиной и надели на шею петлю. Был зачитан приговор советского суда: смерть через повешение. Преступление этих людей состояло, в частности, в том, что они убили девятерых советских партизан из десанта, сброшенного в этом районе в 1944 г. Они также обвинялись в вооруженном бандитизме против местного населения. По рассказам гражданских лиц очевидно, что советская власть сознательно рисовала яркие картины содеянных преступлений для того, чтобы возбудить толпу: “Они [двое осужденных — Дж. Б.] убили несколько советских партизан, жестоко издевались над их телами: выкололи глаза и расчленили тела на куски…” Несколько очевидцев отметили, что оглашение приговора вызвало громкие аплодисменты среди толпы, состоящей из местных жителей, этнических украинцев[80].