КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ И КОНТРОЛЬ НАД ОКЕАНАМИ

КОНТИНЕНТАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ И КОНТРОЛЬ НАД ОКЕАНАМИ

Закончив формировать собственную сухопутную территорию, США заявили о своем понимании места и роли Соединенных Штатов в мировой политике. 2 декабря 1823 года президент Джеймс Монро в очередном ежегодном президентском послании Конгрессу США изложил новую внешнеполитическую доктрину Соединенных Штатов, которая стала определяющей вплоть до начала следующего столетия. В довольно резкой форме она провозглашала: «Американские континенты, на свободных и независимых условиях, которые они примут и поддержат, с этого времени не должны рассматриваться как объекты будущей колонизации любыми европейскими державами» [9, с. 162].

Объясняя свою мысль, Монро добавил, что политические системы европейских стран отличаются от американской, и поэтому «у нас есть моральный долг во имя чистосердечия и дружественных отношений, существующих между Соединенными Штатами и этими державами, заявить, что мы будем рассматривать любую политику с их стороны распространить свою систему на любую часть этого полушария как угрожающую нашему миру и безопасности» [9, с. 162][81]. Со временем Т. Рузвельт дополнил мысль Д. Монро емкой формулировкой: «Соединенные Штаты не могут допустить возвеличивания какой–либо европейской державы на американской земле» [31, с. 202]. То есть США открыто заявили о том, что исключительно в их сфере интересов находится, ни много ни мало, все Западное полушарие.

В соответствии с поставленными задачами Монро подчеркнул, что, если какое–либо европейское государство или коалиция держав установит контроль над любой из американских стран или приобретет на Американском континенте какие–либо территориальные права, Соединенные Штаты будут рассматривать это как враждебный или недружественный акт по отношению к себе.

Ближе к середине XIX века доктрина Монро начинает постепенно реализовываться. Прежде всего все усилия американцев направляются на установление своего господствующего положения на Южноамериканском субконтиненте и в бассейне Тихого океана. В этих регионах геополитическая стратегия США определила ряд тактических задач: воспрепятствовать дальнейшим колониальным захватам со стороны европейских стран; провести ряд военно–политических мероприятий, направленных на ослабление позиций европейских конкурентов; закрепить американский контроль над Латинской Америкой, островами Карибского моря и создать военно–морские базы в Тихом океане (на подступах к Евразии). Главными инициаторами такой политики стали олигархические кланы Соединенных Штатов.

Госсекретарь Соединенных Штатов Д. Г. Блейн, намечая пути экспансии США на Тихом океане, писал в инструкции американскому посланнику в Гонолулу: «Если принять Сан–Франциско за торговый центр Запада США, то линия, проведенная от него в северо–западном направлении, к Алеутским островам, обозначит нашу тихоокеанскую границу почти у берегов Азии. Аналогичная линия, проведенная от Сан–Франциско на юго–запад, к Гонолулу, является естественным рубежом той части Тихого океана, в пределах которой должна развиваться наша торговля с восточными странами, и, более того, является прямой линией коммуникаций между Соединенными Штатами и Австралазией. В пределах этой части Тихого океана лежит сфера торговых интересов нашего западного побережья» [39, с. 38].

В бассейне Тихого океана (в конце XIX в.) США стремились в первую очередь аннексировать Гавайские острова и острова Самоа — две ключевые стратегические точки[82] между Американским континентом и азиатской частью Евразии.

К концу XIX века американские бизнесмены завладели большинством природных богатств этих островов, а также в их руках оказались ключевые позиции в островных экономиках. В 1893 году, при поддержке морской пехоты армии США, группа американских плантаторов свергла гавайскую королеву, а потом, жестоко подавляя антиамериканские восстания, присоединила Гавайи к Соединенным Штатам, что было одобрено парламентом США в 1898 году. Американский президент Кливленд, который не был склонен к захвату Гавайев, писал министру юстиции Р. Одни: «Гавайи наши. Но когда я думаю о средствах, использованных для совершения этого преступления, мне становится стыдно» [32, с. 248].

Далее, воспользовавшись антииспанскими выступлениями жителей Кубы и таинственным взрывом на американском корабле «Мейн», США, уничтожив испанский флот, в 1898 году оккупировали Кубу, в дальнейшем силой оружия подавляя любое антиамериканское выступление на этом острове.

Того же характера события имели место и на Филиппинах. Еще задолго до начала войны американское морское командование дало указание Тихоокеанскому флоту быть готовым к нападению на Филиппины. 1 мая 1898 года испанские военные корабли были потоплены в Манильском заливе, а затем, используя антииспанское восстание филиппинцев, американцы высадили на острове свои войска, установив там на долгие десятилетия свой оккупационный режим.

Необходимо отметить, что, как правило, народы захваченных Соединенными Штатами стран оказывали отчаянное сопротивление, которое, как уже было сказано, подавлялось американской армией со звериной жестокостью. Не были исключением и Филиппины. В 1900 году в этой стране находилось более 75 тыс. американских солдат (т.е. три четверти всей американской армии). Перед лицом огромного военного превосходства США филиппинцы начали использовать тактику партизанской войны. На это американцы ответили массовым террором. 5 февраля 1901 года «New York World» писала: «Наши солдаты начали применять ужасные меры против туземцев. Капитаны и лейтенанты становятся судьями, шерифами и палачами. «Не посылайте мне больше пленных в Манилу!» — таков был устный приказ генерал–губернатора три месяца назад. Стало обычаем мстить за смерть американского солдата, сжигая дотла все дома и убивая направо и налево подозрительных туземцев». Действия американской армии на Филиппинах стали прообразом их стратегии во Вьетнаме, местные крестьяне сгонялись в концентрационные лагеря, называемые «реконсентрадос», где из–за ужасающих условий содержания гибли тысячами.

Кроме того, пленные филиппинские солдаты и арестованные гражданские лица подвергались так называемым «водным процедурам» — их заставляли выпивать четыре–пять галлонов (15—18 литров) воды, азатем им на живот становились коленями. Это продолжалось до тех пор, пока истязаемый не начинал говорить или не умирал.

Когда местное население оказывало сопротивление, американская армия проводила жестокие карательные акции. Такой стала «бойня Мэй Лай», произошедшая в 1906 году. Тогда американцы напали на первобытное племя моро, жившее на юге Филиппин. Около 600 коренных филиппинцев были истреблены все до одного — мужчины, женщины и дети. Офицер, командовавший этой «боевой операцией», получил телеграмму с поздравлениями лично от президента Теодора Рузвельта.

Бригадный генерал Джейкоб У. Смит (ветеран бойни индейцев при Вундед Ни), после того как один американский отряд, попав в засаду, был уничтожен партизанами, приказал убить всех жителей на близлежащей территории, начиная с десятилетнего возраста. Подобные действия американской армии имели системный характер, наглядно демонстрируя англосаксонскую философию войны.

Сенатор Сульцер после разгрома испанской эскадры возле Манилы и захвата Филиппин заявил в Конгрессе: «Орудийные выстрелы с кораблей Дьюи прозвучали новой нотой на Тихом океане, провозглашая миру, что мы находимся там для того, чтобы там остаться» [39, с. 150].

Итогом испано–американской войны стал мирный договор, подписанный в Париже 10 декабря 1898 года, по которому Куба де–юре объявлялась независимой[83], де–факто превращалась в американскую колонию, а филиппинские острова, Пуэрто–Рико и остров Гуам официально отошли к США. Комментируя эти события, близкий друг Т. Рузвельта, У. А. Уайт, писал: «Когда испанцы сдались на Кубе и позволили нам захватить Пуэрто–Рико и Филиппины, Америка на этом перекрестке свернула на дорогу, ведущую к мировому господству. На земном шаре был посеян американский империализм. Мы были осуждены на новый образ жизни» [40, с. 319].

Необходимо отметить, что данные военно–политические успехи США стали возможными благодаря интенсивному строительству военно–морского флота, который был способен эффективно противостоять флотам основных западных государств. Доминирующее же положение на морях США (как ведущая талассократическая держава) заняли после окончания Второй мировой войны, создав самый мощный ВМФ в мире. Вашингтону был необходим контроль над океанами планеты. Первым же американским президентом, который в полной мере осознал первостепенную важность для США «морской силы», был Т. Рузвельт. В его внешнеполитическом алгоритме «большой дубинки» «дубинкой» был ВМФ, за увеличение и укрепление которого президент яростно, с целеустремленным упорством и большим успехом «боролся» с Конгрессом [38, с. 220]. Стратегическое значение для США доминирования на морях не хуже его понимал и Вудро Вильсон, при котором Америка впервые заявила о своих амбициях относительно мировой гегемонии. В письме к своему советнику Э. Хаузу он писал: «Давайте построим флот сильнее, чем у нее (Великобритании. — Авт.), и будем делать, что захотим» [38, с. 312].

Отражением этого процесса на концептуальном уровне становятся геополитические работы адмирала Альфреда Мэхэна, которого Т. Рузвельт называл своим учителем[84]. Именно Мэхэн впервые сформулировал концепцию преимущества морских (океанических) держав над государствами суши. То есть, иначе говоря, он заявил о превосходстве талассократии над теллурократией.

Для А. Мэхэна главным инструментом внешней политики была торговля. Как писал Теодор Лимэн–младший в 1826 году в своей книге «Дипломатия Соединенных Штатов»: «В целом нашу дипломатию можно определить как имеющую коммерчески и характер» [31, с. 192]. Военный флот должен обеспечить возможность свободной торговли, а ведение войн — создать предпосылки наиболее благоприятных возможностей для возникновения торговой цивилизации в масштабах всей планеты.

А. Мэхэн также сформулировал шесть критериев, с помощью которых можно проанализировать геополитический статус любого талассократического государства:

• географическое положение государства, его открытость морям, доступ к морским коммуникациям, протяжность сухопутных границ, способность контролировать стратегически важные регионы, возможность угрожать своим флотом территории противника;

• конфигурация морских побережий и количество портов, на них расположенных (от которых зависят стратегическая защищенность и процветание торговли);

• протяженность территории, равная длине береговой линии;

• статистическое количество населения (важное для оценки возможности государства строить корабли и их обслуживать);

• национальный характер, т.е. способность населения к занятию торговлей — основе «морской силы»;

• политический режим (форма правления), от которого зависит переориентация лучших природных и человеческих ресурсов на усиление «морской силы».

При благоприятном сочетании всех этих факторов, по мнению А. Мэхэна, вступала в силу формула: N+MM+NB=SP. T. e. военный флот + торговый флот + военно–морские базы = «морская сила». Эту формулу он пояснял следующим образом: «Не захват отдельных кораблей и конвоев неприятеля, хотя бы и в большем числе, расшатывает финансовое могущество нации, а подавляющее превосходство на море, изгоняющее с его поверхности неприятельский флаг и дозволяющее появление последнего лишь как беглеца; такое превосходство позволяет установить контроль над океаном и закрыть пути, по которым торговые суда движутся от неприятельских берегов к ним; подобное превосходство может быть достигнуто только при посредстве больших флотов» [41, с. 110]. Этой идеей А. Мэхэн обосновывал необходимость превращения США в самую могущественную военно–морскую державу. Что и произошло после Второй мировой войны. Кроме того, А. Мэхэн был абсолютно убежден втом, что «морская сила» является чуть ли не определяющей в исторических судьбах западных стран и народов и что государства, основанные на «морской силе», представляют наилучший и наиболее оптимальный тип цивилизации, предназначенной к мировому господству.

В соответствии с этим А. Мэхэн являлся ярым сторонником доктрины Монро, считая, что «морская судьба» США заключается на первом этапе в стратегическом объединении под руководством Соединенных Штатов всего Американского континента, а затем установлении ими своего мирового господства.

Поэтому, после достижения контроля над стратегическими точками Тихого океана, американская экспансия была направлена в сторону Латинской Америки. Надо отметить, что американцы крайне презрительно относились к латиноамериканцам, считая их неполноценной расой. Так, например, американский госсекретарь Г. Фиш был убежден, что кубинцы, представляя собою «конгломерат индейской, негритянской и испанской крови», не способны создать свое государство [39, с. 12].

Т. Рузвельт, повторяя идеи Монро и действуя в контексте геополитических императивов Мэхэна, объявил США верховным судьей в делах всего Западного полушария, претендуя на роль «международной полицейской силы». Эта претензия камуфлировалась так называемым панамериканизмом, подразумевавшим объединение всей Латинской Америки под руководством США. Реализация этой доктрины позволяла Соединенным Штатам проникнуть на латиноамериканские рынки и затем взять государства данного региона под свой военно–политический контроль. В соответствии с этим еще в 1870 году госсекретарь США Г. Фиш в специальном докладе американскому президенту писал, что благодаря политическим, экономическим и военным преимуществам Америки, а также благодаря интеллектуальному превосходству ее народа «Соединенные Штаты неизбежно занимают выдающуюся позицию на Американском континенте, позицию, от которой они не могут и не должны отказываться, позицию, дающую им право первого голоса и возлагающую на них почетные обязанности решать все американские проблемы…». Фактически в этом докладе объединялись: давняя идея «предначертанной судьбы»[85], которая была знаменем американских экспансионистов 40–х годов, с идеей панамериканизма, в ее толковании экспансионистами 80–х. Доклад предназначался для «внутреннего употребления» [39, с. 26]. В период с 1881–1889 годов идеи Г. Фиша начинают провозглашаться открыто. Именно тогда произошло окончательное формирование идеологии американского империализма. Особенно откровенно она формулировалась в работах профессоров Джона Фиске и Джона Барджеса, а также протестантского священника Джошуа Стронга.

«Предначертанная судьба», теория исключительности, восхваление преимуществ государственных и других институтов США, геополитические и экспансионистские доктрины, социал–дарвинизм, расширенное толкование доктрины Монро в итоге синтезировались в общую идею вседозволяющего расового превосходства американцев над другими народами. Ощущая и олицетворяя экономическую мощь страны, они готовились от словесных домогательств перейти к широкой экспансии за пределами США [39, с. 27].

В 1895 году, высказываясь по поводу англо–венесуэльского конфликта[86], Госсекретарь США Ричард Олни, интерпретируя доктрину Монро, заявил о безусловной необходимости американского арбитража по отношению к любому конфликту в Западном полушарии: «Сегодня Соединенные Штаты являются фактически державным владыкой на этом континенте, и их повеление — закон во всех тех делах, в которые они вмешиваются… Почему? Не потому, что к ним испытывают чувство чистой дружбы или доброй воли… и не потому, что благоразумие, право и справедливость неизменно характеризуют поведение Соединенных Штатов. Дело в том, что многочисленные ресурсы США, в сочетании с изолированной позицией, делают США хозяином положения» [39, с. 29].

Таким образом была сформулирована так называемая доктрина Олни, которая существенным образом дополнила доктрину Монро. Будучи примером применения со стороны США силовой, наступательной дипломатии, доктрина Олни обозначила в истории рубеж, после которого США стали активно демонстрировать свою весомость в международных делах, заявив о своем доминировании в Западном полушарии.

В связи с этим и в Европе вдруг неожиданно обнаружили, что континентальная обособленность Америки, ее изоляционизм, который постоянно и нарочито декларировался, подчеркнутое нежелание принимать участие в блочных структурах европейских государств фактически обернулись свободой военно–политических действий на международной арене. После испано–американской войны американцы начали усиливать свой контроль над странами Карибского бассейна. Некоторые из них они подчиняли себе целиком, другие превращали фактически в свои колонии. В «банановых республиках» Центральной Америки экономическую и политическую жизнь определяли две могущественные американские компании — «Юнайтед фрут» («United Fruit»)[87] и «Кайямель фрут» («Cuyamel Fruit»). Они целиком контролировали внешнюю торговлю стран региона. Местные администрации, подкупленные их представителями, беспрекословно выполняли указания американцев, а банды наемников уничтожали недовольных. Банки США, устанавливая высокие процентные ставки, с готовностью финансировали правительства Центральноамериканских республик. Однако такие страны, как Бразилия, Мексика, Аргентина, Колумбия и Чили, где властвовала Британия, оставались пока вне сферы американского контроля.

Оккупация Кубы и Пуэрто–Рико (оба острова расположены на пути к перешейку между Северной и Южной Америками) позволила американцам форсировать планы сооружения канала, который должен был связать Тихий и Атлантический океаны. То есть, установив свой контроль над стратегическими точками Тихого океана (благодаря чему он стал «внутренним озером» США) и бассейном Карибского моря, Соединенные Штаты поставили перед собой задачу обеспечения более простой коммуникации между восточным и западным побережьем США. В послании Конгрессу президент США У. Мак–Кинли заявил: «Сооружение канала между океанами стало ныне более чем когда–либо необходимым в интересах установления быстрого сообщения между восточным и западным побережьями нашей страны. Аннексия Гавайских островов и перспектива расширения нашего влияния и нашей торговли на Тихом океане, вся наша национальная политика настойчиво требуют утверждения контроля над этими морскими путями» [39, с. 64].

В контексте этой задачи, в 1901 году Соединенные Штаты подписывают с Англией договор, предоставивший США монопольное право на сооружение канала и контроля над ним. Колумбия, которой принадлежал Панамский перешеек, не согласилась принять условия, предложенные ей Соединенными Штатами. Тогда американские спецслужбы инсценировали на территории перешейка «революцию», и возникшая в ее результате марионеточная республика Панама заявила о своем отделении от Колумбии (1903 году). США немедленно ее признали и навязали ей договор, по которому получили под свой постоянный контроль территорию, на которой в будущем был сооружен канал[88]. Именно в связи с событиями вокруг Панамы американский президент Т. Рузвельт провозгласил «политику большой дубинки» относительно латиноамериканских стран.

Одновременно с ее реализацией Соединенные Штаты начали осуществлять в отношении стран Карибского бассейна стратегию полного финансового контроля. Вначале она была апробирована на Доминиканской Республике, а затем, к 1918 году, ее действие распространилось на одиннадцать из двенадцати стран Латинской Америки. Вдобавок многие из них были оккупированы (даже по нескольку раз) армией США.

Таким образом, латиноамериканские государства постепенно превратились в протектораты Соединенных Штатов, лишенные всякой финансово–экономической и политической самостоятельности, а потому и государственного суверенитета, сохранив лишь их внешние, символические атрибуты. Схемы установления контроля над странами Латинской Америки стали основой для будущих аналогичных мероприятий в других регионах Земли, включая Европу и страны бывшего соцлагеря.