РОМАН СО СТРЕЛЬБОЙ

РОМАН СО СТРЕЛЬБОЙ

Иогану Никитину и Якову Железняку

посвящаю

Утро значилось только по часам. Минск вставал и шевелился в темноте. Октябрь ссыпал на него мелконький дождик, и змеиные головы уличных фонарей истекали бледноватым, тягучим ядом.

Я сошел с автобуса на автостанции возле тракторного завода. В мокром воздухе стоял крепкий, винный запах осени. Вокруг расслаивались плотные людские пыжи, которыми были натуго запрессованы подъезжающие машины; в нашем автобусе, пока мы докряхтели от спортлагеря «Стайки» до Минска, тоже — не то чтобы яблоку упасть, пуговке, простите, брючной, некуда было бы откатиться…

Примятый и праздный, я медленно шел по кругу станционного котлована, подыскивая нужные цифры того маршрута, что доставит меня в центр города, а оттуда, троллейбусом, я и попаду на аэровокзал.

Я не спешил, времени было достаточно, и в душе сохранялся утренний элегичный порядок, что возникает порой в чужих городах, из которых отъезжаешь, так и не успев познать их…

Только вчера я дослушал последние выстрелы — последнего в семьдесят втором году — Минского командного чемпионата страны по стрельбе и досмотрел на натуре финал своего замысла, что возник еще весной, в апреле, во Львове, куда меня вытолкнула из Москвы элегантная неотвязность одного журнального зава, которому я как-то неосторожно поведал — а разговор тогда случился сугубо мужской, про спорт, — что в свое время, двадцать лет назад, стрелял сам…

Зав буквально «обложил» меня со всех сторон своим чутко-ласкающим профессионализмом, и я, увлекаясь, легко припомнил когда-то пережитое, счастливое: просвеченное солнцем стрельбище, щемливо-тревожный запах отгоревшего пороха, азарт одиночества на линии огня, томительно-сладкое ожидание подтверждения уже отмеченной про себя пробоины и — сторожкое качание высокой травы под простреленным ветром…

И я согласился сделать попытку возвращения однажды пережитого, счастливого. И заставил отправить себя по обратной дороге к этому пережитому, счастливому, хотя и догадывался заранее, что вряд ли смогу настигнуть его…

Так я и шел по кругу минской автостанции, помахивал промокшим чемоданчиком, думал и, сам того не сознавая, как бы творил своеобразный круг почета городу, что щедро одарил меня грузом раздумий, связанных с миром стрельбы…

Может быть, я прощался с ним навсегда; вот приеду домой, помаюсь, помаюсь, напишу и — все… Хотя, возможно, у меня еще ничего и не получится…

Я воскресил в себе поджидающе-темный взгляд зава, его иронично-невидимую верхнюю губу под заржавевшей от курева подковой усов…

Передо мной, как и перед этими торопливо спешащими вокруг минчанами, уже катился и катился куда-то, подпрыгивая на неровностях эпохи, колобок замкнутой профессии. Как это там, в сказочке-то, а?..

— Я колобок, колобок!

По амбару метен,

По сусекам скребен,

На сметане мешен,

В печку сажен,

На окошке стужен,

Я от дедушки ушел,

Я от бабушки ушел,

От тебя, зайца,

Не хитро уйти!

И покатился колобок дальше…

И нужно было, стало быть, поспешать за ним…

И доделывать сегодня то, что осталось недоделанным вчера, а завтра… Завтра без жалости сотрет в порошок сегодня, а мы будем обязаны продолжать и продолжать свой неустанный, раз и навсегда заведенный ход за колобком, что иногда подолгу прокручивается на одном месте, но мы и это движение принимаем за движение и заученно смотрим вперед и редко по сторонам…

А может быть, думалось мне, я уже никогда не смогу расстаться с миром стрельбы: слишком глубоко и невынимаемо завяз он во мне…

Я мысленно крутанул перед собой школьный дочерин глобус, и он послушно повернулся зеленовато-желтой шкуркой Австралии, где нынче, в семьдесят третьем году, должны распороть тишину стрельбища суховато-короткие выстрелы специального чемпионата мира по «бегущему кабану»… Отчетливо представились выходящие на огневой рубеж Мельбурна Яков, а за ним Иоган… Их только внешне спокойные, только внешне лишенные эмоций лица… Ладно, хватит… Чего там и говорить: охота, конечно, «поболеть» за своих друзей на таком чемпионате…

Я пришлепнул ладонью дочерин глобус. Подчиняясь насилию, он завертел своей круглой, пустой головой, сливая в единые линии пунктиры Северного и Южного тропиков…

Не-ет… Не утилитарно я соприкоснулся наново с миром стрельбы…

Этот мир, реальный и грубый, страстный и драматичный, в свою очередь, соприкоснувшись со мной, породил во мне какой-то «новый орган для его восприятия». Я закавычил в конце фразы слова Гёте, который как-то сказал, что «каждый новый предмет, зорко увиденный, порождает в нас новый орган для его восприятия», а следовательно — и новый орган для лучшего проникновения в собственную сущность.

По убеждению Гёте, человек вообще знает себя, лишь поскольку он знает мир, каковой осознает только в соприкосновении с ним, действительным и реальным. Потому, думал я, вряд ли стоит отмахиваться от таких «несерьезных» (кое-кто так напрасно считает) жизненных явлений, как, к примеру, спорт, а в нем — стрельба. Ведь по состоянию здоровья сегодняшнего спорта можно судить… Именно в этот момент с обочины станционного круга, тесно уставленного людьми и автобусами, кто-то проорал мне в упор черными, мгновенно свернувшимися в слова буквами:

УЧИТЕСЬ МЕТКО СТРЕЛЯТЬ.

Я оторопел… Это уже была, что говорится, судьба. Честное слово…

Слабо серел рассвет. Минск заметно подбавил скорости своему живому конвейеру. Дождик и тот укрупнился калибром. За мокрыми, безлистными тополями к разъеденной дождем стенке котлована прижимался обшитый вагонкой, отслуживший свое изначальное, бесколесный корпус автобуса с какой-то совсем не городской завалинкой понизу, и с его желтенького, облупившегося борта зазывали и требовали, напоминали и предупреждали слова:

УЧИТЕСЬ МЕТКО СТРЕЛЯТЬ.

Вероятно, я мог бы сейчас притормозить свое внимание на чем угодно… Естественно, даже и не готовя себя к этому: мало ли что может предложить нам любая из последующих минут жизни?.. И тем не менее раз все та же вероятность предлагала опять и опять моему вниманию именно эти, и без того неотступно и надоедливо преследовавшие меня весь семьдесят второй год слова — учитесь метко стрелять, — в которых я еще давно, тогда, в апреле, перед отлетом на весенние соревнования во Львов, открыл для себя пока еще только сам факт существования какого-то иного смыслового плана, впервые считав их по-новому вот с точно такого же, как и сейчас передо мною, стрелкового балаганчика-тира, а до того жил, просто не замечая их, и они будто вообще отсутствовали, — значит, стоило все-таки докопаться до сути этого ускользающего от меня смыслового плана?.. Ведь что-то же действительно беспокоило в этих словах. Что-то не улавливалось до конца, оставаясь за пределами смысловой ясности…

Я стоял возле тира с его лозунгом-заклинаньем один. Больше до нас в этот глуховатый, размытый дождем утренник никому в Минске не было дела.

Тир слабо высвещался снаружи затянутой в металлическую сетку лампочкой. Внутри было черно и немо. Входную дверцу, как ухо, оттягивала тяжеленная серьга навесного амбарного замка. И он был мертв сейчас, этот по крайней мере банальный, бесконечно тиражированный тирок, какие вы можете встретить ну в любой населенной точке нашего государства…

Лично я, после того как начитался во Львове и в Иркутске, в Кировске и в Ленинграде, Москве и даже ленноотпускном Коктебеле повсюду одинаково трехсловного призыва, даже подумал, что ими, этими тирками, буквально уставлена вся Россия, у которой если и есть забота, так это научиться метко стрелять…

Конечно, подобная ирония смогла возникнуть во мне только от раздражения: лозунг-то прилипал почему-то ко мне, а другие тысячи и даже миллионы моих сограждан, наверное, спокойно и торопливо проходили мимо него… Для них бесконечный тираж этих слов был не обязателен.

Ощущать все это было грустно и одновременно тепло: я-то ведь имел до тирка, с его криком, дело. Стало быть, докричался он до живого…

— У-у-чи-и-итесь ме-е-етко стре-лять… — исполнил я машинально на мотив общеизвестных «Подмосковных вечеров» и покосился по сторонам…

Все было в порядке: Минск приезжал и уезжал на работу. Сделалось еще светлее… Дождик иссяк. С тополей отрывались и булькали тяжелые капли…

Значит, так, думал я… Попробуем еще разик. А вдруг да получится… И привычно прожонглировал про себя:

учитесь метко стрелять

учитесь стрелять метко

метко учитесь стрелять

метко стрелять учитесь

стрелять метко учитесь

стрелять учитесь метко…

Все, кажется… Если, конечно, не прибегать к услугам синтаксической фурнитуры и не насиловать лозунг всякими там запятыми, тире, отточиями, знаками восклицания или вопросительного удивления…

Вспомнился вчерашний день. Его вторая половина. Холод и сквозняки в тире «бегущего кабана» загнали нас с Иоганом на второй этаж административного корпуса, где суетно и многолико трудился секретариат командного чемпионата страны по стрельбе. Здесь были чуть-чуть теплы радиаторы отопления, а по стеклу широченного окна, за которым прокисал слякотный октябрь, ползала, слабо подрагивая обтрепавшимися крылышками, черт его знает как сохранившая себя до таких холодов, летняя, откуда-то из июля, бабочка.

Иоган осторожно двумя пальцами, большим и указательным, снял ее, отзывчиво сложившую странички-крылышки… Я опять обратил внимание на пальцы Иогана: сильные, спокойно-уверенные пальцы человека, могущего ладить с металлом, деревом, инструментами, то есть со всем тем, с чем приходится иметь дело стрелку.

Иоган аккуратно просунул бабочку в радиаторную щель и, улыбнувшись, посмотрел на меня: пусть, мол, там отсыпается… Я кивнул, а Иоган, выдохнув сквозь вытянутые трубочкой губы воздух, сказал через паузу:

— Не налеталась… Как-то странно все. Несоединимость какая-то. Ведь научился стрелять-то я. Научился… И чувствую, что умею стрелять. Все понимаю, понимаешь? Контролирую любое в себе… До мелочи. А вот… срывы. То мышечное недоподчинение. То вот тут как-то не так… — Иоган показал на грудь. — Неужели весь опыт, на него же жизнь пошла, соотносится потом лишь с понятием «теория»? Что же… практика подчиняется лишь возрасту? Молодости только? Нет же вроде. А как? Ведь когда начинал стрелять, думал, мечтал, мне бы только опыту побольше, повзрослеть бы, себя понимать научиться. Уж результаты-то будут… И вот… Наоборот как-то все…

— Гармония? — взглянул я на Иогана.

Он шевельнул щекой. Не ответил… Смотрел удивленно на бабочку, что опять, упрямо, с неживой настойчивостью, срываясь и со слабым стуком падая, но все-таки ползла и ползла на холодную гору стекла…

Видимо, сама тональность этой минуты совпала с чем-то уже подобным, встречавшимся в наших с Иоганом разговорах, и я, подыскивая ей аналог, припомнил сосновую пошумь мытищинских боров вокруг динамовского стрельбища под Москвой… Роскошь майского разнотравья, обрызганного солнцем… Гомонливую возню воробьев под шиферной рябью тиров. Флаги…

Традиционные международные соревнования собрали тогда, в мае, под Москву стрелков из Болгарии, Великобритании, Венгрии, ГДР, ФРГ, Румынии, США, Финляндии, Чехословакии, Швейцарии, Швеции…

Иоган сидел с Гете Гаардом на скамейке за тиром «бегущего кабана». Оба уже отстрелялись и знали свои результаты. Иоган был в общем-то доволен, как-никак намертво застолбился на шестом месте, установив личный рекорд — 558 очков, а проигравший все и всем Гаард, чемпион мира из Швеции, приехавший в Москву только за победой, остальное ему было абсолютно ненужно, был в миноре… Не сложилась у него стрельба. Не сложилась… А ведь после первого дня, на «медленном беге», он был первым и в третьей серии сделал 98 очков из 100!.. А потом черт его знает что случилось!.. В первой же серии «быстрого бега» подряд две «семерки»… И «восьмерка»… 89 очков кое-как… И то же самое на финише — в третьей серии… Куча «девяток» да снова «семерка» с «восьмеркой»… Седьмое место, хоть плачь. Победил Яков Железняк, да еще с повторением его же, Гете Гаарда, мирового рекорда: 566 очков!..

Я спросил через переводчицу у шведа, какая у него профессия. Гаард кивнул светло-рыжей головой и ответил:

— Лесоруб. — Потом, помолчав, заговорил, адресуясь к Иогану: — Надо бросать… Достаточно. Когда сорок один год… Уже ничего не научишься…

— А на Олимпийских, Гете? — спросил Иоган.

— Да, да… Выиграть в Мюнхене?.. Надо бы выиграть. Потом все… Все. А жаль. Когда все знаешь про это… — Гаард нежно погладил зачехленную винтовку, — бросать… — Он выразительно недоговорил…

Иоган понимающе покачал головой и устало провел ладонью по свежеподстриженному «ежику». Посмотрел на шведа как-то искоса, не меняя положения головы: Иоган так обычно и смотрит на собеседника, откуда-то из профиля, это у него, наверное, от природной застенчивости, — и будто бы про себя, только вслух, докончил то, что недоговорил чемпион:

— Потому что живущая в нас радость побед будет лишь заманчиво уверять… будто бы сможем ее испытать снова… А может быть, сможем, Гете?

Гаард с уважением, сосредоточенно дослушал перевод и, озаряясь своей доброй улыбкой, легонько похлопал Иогана по кожаной куртке стрелка:

— О-о! Ни-ки-тин…

…Иоган еще маленько понаблюдал за трепетными усилиями бабочки, как бы «болея» за нее: вползет или не вползет? — а я подумал — куда? и зачем? — решительно взял ее за составленные крылышки и снова опустил в щель…

Хлопнула дверь. Вошел здоровяк Линник, тренер команды Вооруженных Сил. Потер озябшее лицо, увидал Иогана, хитровато сощурился и вдруг зычно сказал:

— Ганя, ты чего?.. Там Железняк уже стреляет.

Слова Линника сдернули нас со стульев — ни хрена себе! — Иоган же стреляет сороковым, сразу же за Яковом… Мы так рванули по мокрым бетонкам стрелкового стадиона, что только зарябило по сторонам. Получилась добротная разминка…

Яков уже отработал два пробных выстрела, когда мы с Иоганом примчались в тир. Я уловил сбоку присутствие корреспондента из «Спортивного радиодневника». Он угрожающе махал всем рукой: мол, тише, пишу! — а сам сочинял в микрофон что-то вроде: «…вот сейчас на линии огня Яков Железняк… Погода не балует стрелков, и я бы назвал сегодняшний репортаж «Испытание холодом»…

Яков не слышал этой будущей странички радиодневника, он уже был готов к зачетной стрельбе и, весь устремленный в пространство, в котором вот-вот должна была возникнуть цель, закаменел в охотничьей стойке. Приклад его винтовки, как и положено, выглядывал из-под опущенного правого локтя. В тире накапливалась тишина, уважительная, с шелестящими шепотками — их отпускал менее знаменитый молодняк:

— Яша…

— Ну-у…

— Сейчас по червонцам замолотит… (Под «червонцами» в данном случае разумелись «десятки».)

— Ш-ш-ш…

День был подрезан тяжелым, вкось летящим, мокрым снегом. На простреленных брустверах помирала от холода трава, так и не сумев износить зеленого, летнего обмундирования. Сталисто посвечивали мелкие октябрьские лужи, и низкое, набухшее сизостью небо копировало в них заметное перемещение этой многослойной сизости.

Я смотрел сквозь оптический прицел, взяв винтовку молоденького воронежского мастера Славы Баркова, ученика Иогана, и оптический прицел, приближая мир, лишал его привычной устойчивости, наделяя скользковатой дрожью… Я в который раз поймал себя на мысли, что смотреть на мир сквозь оптический прицел странно и тревожно…

Рвано блеснул сигнал отправления «кабана». И почти одновременно тоненько взныл электромотор… Успело еще подуматься вот о чем: винтовка, когда готовишь выстрел, вроде сейсмографа… Она сверхчутко отлавливает малейшие сердцетрясения, и, чтобы быть абсолютно точным в момент прицеливания, надо, наверное, стать бессердечным…

Из статьи заслуженного мастера спорта Иогана Никитина «Стрельба по «бегущему кабану»

«…Две мишени «кабана», правая и левая, с 5-ю концентрическими кругами укреплены на тележке и движутся вместе с ней поочередно вправо и влево между укрытиями, показываясь стрелку в окне шириной 10 м.

…I часть упражнения состоит из 20 и 40 выстрелов… «Кабан» идет 5 секунд («медленный бег»).

II часть. Та же серийность выстрелов, но «кабан» бежит свои 10 м уже за 2,5 секунды («быстрый бег»).

…Стрелок находится в 50 метрах от мишени и стреляет из положения охотничьей стойки.

Итак, мы видим, что стрельба стоя, трудная сама по себе, усложняется передвижениями мишени, да еще в ограниченное время. На «быстром беге» стрелок реагирует на появление мишени за 0,2 секунды. Изготавливается за 0,5. Следовательно, на прицеливание ему остается всего 1,8 секунды. Но, чтобы выстрел происходил не у «забора», надо отрабатывать прицеливание и спуск еще быстрее — за 1,5 секунды…»

Вот он — «кабан»!..

Полста метров пространства открытого тира основательно уменьшают саму фигуру «зверя». И все равно рожденный типографией «вепрь» — хорош!.. Красив даже… Шерстистое тело его схоже с черным снарядом. Художник, рисовавший кабана, видимо, осознанно пугнул его воображением, и кабан, освеженный этим передавшимся ему испугом, задавил в себе нервное хрюканье, тупо копнул воздух гнутым клычком и — рванулся под выстрел, выкидывая из-под себя коротенькие ноги…

Злобная спазма сломала буквой «г» его жесткий хвост… Взорванная железными копытцами земля смешалась с неживой, тоже типографской, осокой…

Теперь все внимание на Якова… Крашеная фанера демонстрационного щита, которым ребята попытались отгородить бойницу — место стрелка — от тягучего сквозняка, поперек режущего тир, отлично «рисует» фигуру Якова: плотную, тяжеловатую…

Раз! Нет. Еще короче — полраза! — и пятикилограммовая винтовка, увенчанная трубой оптического прицела, влипла в борцовское плечо Якова, ладным и легким движением переместившись от бедра… Замшевая кокетка кожаной куртки хорошо взяла на себя упор приклада…

А «кабан» уже успел «пробежать» метра три…

Щека Якова на прикладе, глаз в окуляре прицела, палец на курке… И кажется, все так свободно, так легко… Ну, а если чуть-чуть внимательнее?.. Вон видите, верхняя губа Якова оттянута книзу, отчего побледнели крылья массивного носа… Это уже напряжение… От него и вся кожа лица разглажена чересчур… Кажущесть легкости работы стрелка по «кабану» — обманчива… Винтовка весом в 5 килограммов вскидывается на свободно вытянутые руки. Без упора… И силовое удержание ее требует физической подготовки…

«Кабан» скользит как по маслу… Остается всего полторы секунды, а нужно еще подвести пенек прицела под ту, старательно прощупанную пулями на тренировках, заветную точку на «кабаньей» морде, удержать единой поводкой корпуса пенек и…

Что такое полторы секунды? Секунда? Полсекунды?

Это ВРЕМЯ.

О времени и о себе мы задумываемся не часто. Время горькая пища ученых и поэтов… Мы спешим и жить, и чувствовать… Мы привыкли оправдывать и обманывать свою якобы свободу во времени прагматической необходимостью того-то или того-то… «Надо, Федя, надо…» — подмигиваем мы друг другу, стереотипной шуточкой сглаживая возникающую паузу…

Если бы не существовало во времени, кое отпущено нам для того, чтобы жить, порою больно тормозящего нас понятия несбывшееся, мы навряд ли сумели бы ощутить и осознать когда-нибудь независимую от нас, грозную силу времени…

…Сейчас Яков спустит курок. Сотворит, казалось бы, элементарное, простейшее движение указательным пальцем, тепло от которого уже передалось бездушному металлу спускового крючка, и — произойдет выстрел…

Погодите… Стоп! Остановим мгновение. Когда напряженно думаешь о чем-то одном или пишешь — в мыслях или на бумаге, — это все-таки возможно… Давайте потревожим независимость ВРЕМЕНИ…

Рационализм и практицизм века, в котором прописаны мы, нет-нет да и подкинет пропитанные здравым смыслом вопросики: ну хорошо, стрельба… а чему она, этот ваш вид спорта, может научить человека, помимо умения воевать на войне или там… охотиться на дичь, еще?.. Что в ней, стрельбе, есть еще такого, что могло бы сгодиться вот прямо сейчас, в жизни?..

Есть и еще. Стрельба учит владению временем. Владению его длительностью.

ЗА ЧТО УВОЛИЛИ КИННБРУКА?

…В 1795 году на Гринвичской обсерватории приключилось одно событьице, истинное значение которому люди смогли придать лишь через 30 лет. Представьте, через 30 лет!..

А в тот, не знаю уж, прекрасный или непрекрасный, день 1795 года директор Гринвичской обсерватории Маскелин был чрезвычайно сердит. Сердит на астронома Киннбрука…

Этот Киннбрук с опозданием на полсекунды (!) отмечал прохождение звезд через меридиан. Маскелин установил ошибки «скверного» астронома — наверняка он так и думал про Киннбрука, — сравнивая его данные со своими. А уж свои-то данные директор Маскелин (директора так всегда почему-то полагают) считал непогрешимыми.

Короче, Маскелин рвал и метал… Он с треском уволил эту «бездарность», это «ничтожество»… беднягу Киннбрука. Уволил в назидание потомкам, чтобы и им не было повадно ошибаться… Вот так! Черт побери!..

Но… прошло всего 30 лет. И однажды другой, уже немецкий астроном Бессел обнаружил, что не точно отмечают время прохождения звезды через меридиан все наблюдатели. Все!.. И даже непогрешимый Маскелин…

В этом месте мне стало искренне жаль Киннбрука: поздновато больно немец-то все сообразил, а то бы можно было Киннбруку отоспаться на Маскелине…

Оказывается, что у каждого из наблюдателей есть свое среднее время запаздывания. И оно, это время, с тех пор фигурирует в астрономических исследованиях в виде коэффициента, называемого «личным уравнением».

Так что тот самый несчастный Киннбрук все-таки мог бы быть удовлетворен, история его помнит: ведь не уволь его «неошибающийся» директор, еще неизвестно, когда бы люди начали изучать психомоторные реакции и поняли, что для прохождения нервного возбуждения от органов чувств к мозгу, переработки информации и ответной двигательной реакции требуется ВРЕМЯ…

______

Помните, мы остановили мгновение?.. Палец Якова застыл на курке в октябре 1972 года… А за сто двадцать два года до этого Гельмгольц впервые сумел замерить время простой двигательной реакции, то есть время от момента появления сигнала до момента начала двигательного ответа. Оно оказалось различным у разных людей — от 0,1 до 0,2 секунды…

Ну, а что же это такое — одна десятая секунды?.. Тысячная ее? А? Тьфу, и все?..

Нет. Это тоже ВРЕМЯ.

Конечно, когда сегодня орбитальный космический корабль за 1,5—2 секунды запросто «финиширует» на дистанции в 16 километров, нам, по крайней мере, диковато узнавать, что аж до XIV века часы у людей считались предметом ну непостижимой роскоши, а минутная стрелка — минутная! — не секундная — украсила часовой циферблат только в XVI столетии…

Не правда ли, вот уж когда жили «счастливые», часов не наблюдающие люди?..

Они могли позволить себе тысячу дней плыть, огибая какой-то чепуховый, по современным понятиям, кусок земли, сотнями лет воздвигать соборы, а скрипичных дел мастер из той удивительно «непроточной» старины, так тот вообще не спешил никуда: многие лета и зимы бродил он по лесам, подыскивая нужное ему дерево, месяцами соображал, как это так надрезать его, только ему одному известным способом, а после мог преспокойно поджидать, лет эдак двадцать, покуда то дерево засохнет…

Говорят, что таинственная прелесть звучания старинных скрипок связана именно с таинством надреза дерева…

Оно, это таинство, неразгаданно и бесследно для нас, жителей второй половины двадцатого столетия, растворилось в пучине ВРЕМЕНИ…

Психологи же утверждают вот что: ВРЕМЯ настолько изменило нас с тех пор, что мы, торопливые, нервно спешащие, пьющие быстрорастворимый кофе с таким же быстронесладким сахаром, танцующие какие-то клинические ритмы, причем на солидном расстоянии от своей партнерши по танцам, вероятно, чтобы не зашибить ее своими конвульсиями, вечно жалующиеся на нехватку ВРЕМЕНИ, — просто-напросто психологически утратили способность создавать подобные хрупкие вещи…

ВРЕМЯ разучило нас.

Грустновато, не так ли?..

— Ах, как годы летят…

— У нас еще в запасе четырнадцать минут…

— Пять минут… Пять минут…

— Вот и все. Я звоню вам с вокзала. Я спешу, извините меня… — беспрестанно звучит с магнитофонных лент радиопрограммы «Маяк». Днем и ночью… В снег, дождь и солнышко…

И мы спешим, то и дело заглядывая на часы, спеша приспособиться к неуловимой переменчивости ВРЕМЕНИ, которым нам так хотелось бы владеть, чтобы быстрее, еще быстрее, чуть-чуточку, но еще быстрее! — реализовать свои возможности, желания, прихоти…

…Знает ли Яков сейчас, замороженный воображаемым нами стоп-кадром, что то, что он проделал от момента возникновения «кабана» до нажатия на курок, было показательным процессом его величия над ВРЕМЕНЕМ?..

Может быть, и не знает… Почему-то вспомнилось: майский жук, по строгим законам аэродинамики, вообще не может летать… Но жук об этом не знает и — летит… Так вот Яков сейчас, знал он об этом или не знал — неважно, — но по-царски владел длительностью…

Он, принимая решения в доли секунды, управлял временем, подчиняя себе его мгновенно сокращавшуюся длительность… Это прекрасно!

Выстрел!

«Кабан» унырнул за спасительный забор, увозя прощелкнувшую его навылет пробоину.

Как долго молчит световое табло… Куда легла пуля?

«Десятка»!.. В сизом, однотонно раскрашенном дне лампочки табло горят по-особому ясно…

Еще пауза… Теперь бы уточнить отклонение пробоины… Табло это может, оно по окружности отмечено белыми, подсвечивающимися изнутри рисками, наподобие циферблата…

Ага… Засветилась та риска, что соответствует на часах цифре 9. Значит, у Якова габаритная «десятка» на 9 часов. Пуля чуть-чуть поспешила, прошивая мишенное сердце «кабана»…

И здесь спортсмены-стрелки не смогли обойтись без ВРЕМЕНИ, без его цифрового обозначения.

В стрельбе по движущимся целям ВРЕМЯ — одно из главенствующих факторов…

Как же быть теперь с теми, пропитанными здравостью смысла, вопросиками насчет практического приложения навыков спортивной стрельбы к жизни?

Считать, что частично мы на них уже ответили: стрельба научает человека, или учит его, владеть собой во времени, осознавать самого себя в его быстротечности и переменчивости. А это, ей-богу, кое-что.

Дальше. Яков уже перезарядил винтовку. Он опять «заряжен» на цель. Впереди вечность: целых девять выстрелов серии…

…В проеме мечется скотина,

И надо что-то нажимать… —

напел мне как-то Володя Полосин, стрелок сборной страны, из песенно-порохового фольклора…

Еще секунда — и «скотина» рванется в правую сторону окна… Все опять повторится сначала…

Надо будет опять успевать вскинуть оружие; подровнять поводкой бег «кабана» с прицеливанием; отыскать пеньком самую убойную точку; договориться с собой, спрогнозировав в себе гарантию, что эта убойная точка принесет на табло как минимум «девятку», — «восьмерки» не красят работу заслуженных мастеров спорта, «восьмерки» — это дополнительная порция стрессового яда, — и решиться наконец спустить курок…

И это не все… Секрет отработки выстрела в исключительно своевременном, уверенном, но плавном нажатии спускового крючка. При сем необходимо успеть запомнить положение прицельного пенька относительно точки прицеливания в момент спуска. Это даст «отметку» выстрела. Ведь мастера стрельбы и без табло, заранее, синхронно с выстрелом, уже знают, куда попали.

Из статьи Иогана Никитина «Стрельба по «бегущему кабану»

«…Спуск курка, — если он неумелый, — насмарку выстрел…

Почему точного прицеливания недостаточно для правильной и результативной стрельбы?

По-моему, дело в том, что движения спуска курка следуют сразу же за «хорошей отметкой» и, конечно, порой теряются, не поддаются анализу на фоне впечатлений прицеливания. При хорошей отметке на мишени — плохая пробоина…»

Эти слова вызывают во мне сложный ассоциативный рой… Ведь как нередко, торопясь приблизить к себе желаемое и оттого поспешно оценивая что-то в своих повседневных поступках и решениях высшим баллом, считая, что все в порядке, верняк, — потом, в конечном результате, мы вдруг наталкиваемся на разочаровывающую нас пустоту…

«При хорошей отметке… плохая пробоина…»

Легко представляются два огромных, типа мельничных, жернова, по шершавым бокам которых грубо высечено: ЖЕЛАЕМОЕ и ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ…

Да, спорт, как и жизнь, пронизан сомнениями, стрессами, неутолимой жаждой определенности.

Спортсмены, как и люди неспортивного склада, постоянно расходуют энергию на преодоление неясных ситуаций, то и дело оставаясь один на один с тревожной проблемой выбора…

…В проеме мечется скотина,

И надо что-то нажимать…

Бесконечен идущий перед нами по жизненному конвейеру поток этих что-то… Страстно желая знать заранее, что миг грядущий нам готовит, мы беспрерывно строим, разрушаем и снова проектируем модели мира. В жизни спорта, как и в жизни вообще, хорошо и уверенно прижились два древнейших присловья: «Знать бы, где упасть, соломки бы подстелил…» и «После драки кулаками не машут…»

Совсем недавно наука грубовато, но верно сформулировала: потребность в прогнозе — свойство всего живого. Сама эволюция потребовала наличия его в нашей физиологии. Не умеешь прогнозировать — эволюция вычеркивает тебя из списков живого…

Яков работает… Методично, через четко размеченные секундомером интервалы, всаживает и всаживает пулю за пулей… Иоган в это время готовится к старту: стоит у барьера в своей неизменной шерстяной шапочке с помпончиком и одновременно с Яковом, будто копируя его, тоже расстреливает «кабана». Только без патрона, без выстрела, вхолостую… Я старательно веду письменный счет очкам Якова. Без этого, по-моему, не получается высшего «болельщицкого» наслаждения. Сопереживать так уж сопереживать…

Еще во Львове сама собой придумалась система записи. Графически она выглядит так:

У меня блокнот «в клеточку». Под него я приспособил свой последний «Полевой дневник», память о работе егерем в Баргузинском заповеднике… Перекрестие делит пополам «десятипульную» серию и, как барьером, отгораживает результаты стрельбы в левую сторону от результатов в правую сторону «окна». Вы помните, пробежки «кабана» чередуются: влево — вправо?.. Расшифровку надо начинать с первой цифры слева: 109 — это первое попадание Якова: «десятка» на 9 часов. Затем читаем первую цифру за чертой перекрестия — 97: «девятка» на 7 часов. И снова слева — «девятка» на 12… Все очень просто…

Я «болею» за Якова… Если он наберет в этой последней серии «быстрого бега» 97 очков из 100 — первая команда «Динамо», за которую стреляет Яков, установит новый рекорд страны. Пока что он принадлежит досаафовским стрелкам и равен 1489 очкам. В сумме этого рекорда четвертая часть Иогана…

Кстати, любопытная вещь, обратите внимание, командный рекорд страны 1489 очков, а рекорд мира, принадлежащий также советским спортсменам, всего 1439…

В октябре 1970 года на стрельбище «Черный каньон» в сорока пяти минутах езды от Финикса, столицы знойного штата Аризона на дальнем западе США, при сильном ветре и жаре свыше 30 градусов четверка наших «кабанятников» — Валерий Постоянов, Иоган Никитин, Андрис Буцис и Валерий Старателев, обливаясь потом, собрали эти 1439 очков, победив на чемпионате мира…

Отчего же такая разница между союзным и мировым рекордами? 1489 и 1439?..

Дело в том, что наивысшие мировые достижения в стрельбе фиксируются только на всемирных стрелковых форумах. В Финикс, например, съехалось около 1000 стрелков из 49 стран…

И еще… Это мне нравится: в отечественной стрельбе, как, пожалуй, ни в каком другом виде спорта, к квалификационным нормативам относятся по самому большому счету. Здесь не то, что, к примеру, в плавании… Там парень устанавливает рекорд страны и с ним не попадает в финальный заплыв… Видели вы такое на Олимпийских… В стрельбе по-другому… Возьмите хотя бы упражнение МВ-12, так сокращенно называется «бегущий кабан». Наконец-то он «вбежал» в программу Олимпийских игр… Но это к слову… Так вот, проследим: рекорд страны в личном первенстве, записанный сегодня на имя Якова Железняка, равен 569 очкам. Рекорд мира Гете Гаарда — 566… А для того чтобы получить звание мастера спорта международного класса в стрельбе по «бегущему кабану», спортсмену необходимо набрать 562 очка из 600 возможных!.. То же самое и в других видах классических стрельб: МВ-9, например, у мужчин… Это стрельба лежа на 50 метров из произвольной малокалиберной винтовки — 60 выстрелов. Норма международного мастера здесь 598 очков. И рекорд мира тоже 598. Чувствуете?.. Разрядные нормы в стрельбе высоки, они вплотную подтянуты под уровни наивысших достижений, так что это уже само нацеливает стрелка на добротное отношение к своему искусству: хочешь значиться в элите мира стрельбы — работай на максимуме…

Я очень «болею» за Якова… На него сейчас взвалился груз тех очков, что потеряли в последней серии его друзья по команде: Гурам Тавдидишвили, Андрис Буцис и Матти Йыги. Первая команда «Динамо» интернациональна до упора: Яков — Украина, Гурам — Кавказ, Андрис и Матти — Прибалтика.

Еще вчера вечером они сговорились выдать каждый по 93 очка. Тогда бы рекорд был в кармане… Но утро оказалось мудренее вечера. Буцис и Тавдидишвили «наскребли» только по 92 очка, «Ёга», так зовут между собой ребята Матти Йыги, и того меньше — 91…

Суммарный недобор составил 4 очка, и вот теперь Якову надо попытаться закрыть этот дефицит; помимо своих «урочных» 93 очков выжать из «кабана» еще четыре «десятки». 97 очков надо сделать Якову. 97… Только как тяжело это!..

Уж я-то знаю, какой год прожили два человека, о которых рассказываю: Иоган и Яков… Моя бы воля, засчитал бы им его на «страшном суде» за десять…

Вчера вечером в гостинице спортлагеря «Стайки» Яков сказал мне:

— Веришь, глаза бы мои не глядели на винтовку… Вот так вот! — Яков чиркнул кистью руки по горлу. — Сенька вери мач… — завершил он жест «сытости» своим излюбленным присловьем. На этот раз без улыбки…

Яков — одессит. В больших его глазах всегда подлавливающее ощущение иронии. И улыбка всегда наготове: Яков отработанно отвешивает нижнюю челюсть, показывая крупные зубы: не враз разберешь — усмешка то или немое подначивание… Стрелковый молодняк так и смотрит Якову в рот — вот сейчас, мол, Яша отмочит чего-нибудь смешное… Да и не только молодые мастера считают почему-то, что одесская начинка Якова как бы обязывает его ну к беспрерывному комикованию… В спортивных отчетах о нем то и дело читаешь: «Яков Железняк пригоршнями выбрасывает блестки одесского юмора». Ну прямо тебе Аркадий Райкин…

На мой взгляд, все это преувеличено. Может он, конечно, и похохмить; по руке погадать, например, комсоргу сборной Вале Корневу… Свидетели так и укатываются, когда «хиромант», водя по ладони комсорга головкой пули, на полном серьезе предсказывает ему «таинственное заболевание печени на почве безнравственного увлечения… — Яша заводит глаза, уверенно держа паузу, и — открывает: — Блондинками, блондинками, дорогой…».

Или вот… Яша вывозит в коридор, «на прямую наводку», управляемый от батарейки танк, который только что приобрел в «Детском мире» для своего мальчугана, и в лицах воспроизводит фрагменты из киноэпопеи «Освобождение».

Но на самом деле, по-моему, этот человек достаточно серьезен и, по-хорошему, себе на уме… Спорт для него — дело жизни. А раз уж это так, то внешняя веселинка его — лишь поверхностная оболочка. Целлофан…

У Якова сложный напряженный внутренний мир. Не всякому дано входить в него без стука; можно и подорваться на непредвиденном…

Сейчас Яков пойдет на шестой выстрел серии…

После трех влево и двух вправо (взгляните на запись) он уже растерял три очка. Каждая «девятка» — очко долой… Больше ему терять нельзя. Не-че-го.

Если шестая пуля не ляжет в «десять» — рекорду не быть. Последние пять выстрелов этой последней в семьдесят втором году серии Якову необходимо «замолачивать по червонцам…». Финиширует Яша…

Ну!

Звуковой тычок выстрела…

Кульминация.

Вроде бы я не очень-то подвержен сентиментальности, или как ее называют сочно спортсмены, «сопливости». Могу и не заплакать, когда больно… Но уже не раз ловил себя… влажнеют глаза, ничего не могу с этим поделать, когда «болею» за спорт или читаю о нем…

Вот… Кудасов пропускает под собой мяч за двадцать секунд (!) до конца финала на Кубок страны по футболу и лежит на траве — убитый… Не могу…

…Наш велогонщик, забыл его фамилию, валится вместе с машиной на асфальт в минуте от победы на многострадальной трассе велогонки Мира…

…Сидит и плачет в окошке телеэкрана Олечка Корбут…

…Знаменитые три секунды наших баскетболистов в Мюнхене…

…Прыгает, прыгает, прыгает Брумель после того, как врачи собрали ему из ничего ногу… Эти кадры из фильма «Спорт, спорт, спорт», идущие под аккомпанемент срывающейся планки, я чувствую кожей. После них долго болит горло: не протолкнуть нервного комка…

…Горе Игоря Тер-Ованесяна в Мехико после чудовищного перелета Бимона…

Почему мы там любим смотреть спорт? Может быть, потому, что угадываем в динамических движениях спортсменов нереализованных себя?.. Ведь как легко и приятно мысленно подменить косо несущегося по виражу бегуна… Даже мысленный бег наполняет нас возвышенным чувством гордости… Сопереживание — это соучастие. И мы бледнеем, краснеем, заливаемся по?том, кричим, беснуемся, плачем, напрягаемся… подсаживаясь вместе со штангистом под его штангу…

Мы готовы по-братски разделить тяжесть спортсмена. Мы реализуем себя в мечте. И это приносит нам странное счастье. Счастье через стресс. Но о последнем мы пока еще знаем мало. Хоть уже сегодня сотни лабораторий в мире вплотную занимаются физиологией и психологией стресса. Кто его знает, возможно, что стресс (от английского «stress» — напряжение) в данном случае, о котором я рассказываю, оборачивается какой-то другой стороной: не разрушающей нас, а, наоборот, стимулирующей… Ведь и яды не только убивают… Ими и лечат…

Краем глаза я вижу прихваченные зубами губы ребят — мастеров, что «болеют» сейчас за Якова…

Иоган опускает винтовку. Он тоже сейчас следил в свой прицел за мишенью Железняка. В свою «десятикратку» он уже видел черную вдавлинку пробоины…

— Что? — спрашиваю я у Иогана глазами.

Иоган невозмутимо отворачивается. Вот уж кто умеет держать себя…

И тогда я читаю ответ на лице Якова. Передергивая затвор, он выказывает его, этот ответ, недовольно-нервно морща правую щеку…

Секундная гримаска — красноречива… «Пуля не дома», как иногда говорят стрелки; не в «десятке» то есть…

А вот и табло… Точно. «Девятка» на 10 часов.

Радиокорреспондент останавливает магнитофон.

Кто-то шумно вздыхает…

Спектакль окончен. Все… Даже если Яков остальные выстрелы уложит в «десятки», у него наберется только 96 очков. Рекорд тогда только повторится…

Но — зачем спешить… Предварительный анализ достоинства пробоин судьями на линии мишеней бывает и ошибочным. Иногда в секретариате чемпионата мнимые «девятки» становятся и «десятками». Специальные приспособления помогают установить истину. К тому же, когда чемпионатом руководит такой профессор своего дела, как Михаил Константинович Корейс, ошибки в подсчетах почти невозможны…

Яков продолжает стрельбу. Мгновенное сожаление, выраженное гримаской, позади… Все переживания потом. «На лестнице…» Сейчас некогда, да и не во что изливать переизбытки внутреннего напряжения… Вот опять подмигнул стрелкой сигнал отправления «кабана»… И надо, стало быть, сражаться до последнего патрона.

Да, стрельба особенный вид спорта…

Футболист после промаха по воротам может в отчаянии влететь в сетку, упасть на газон, наорать, в конце концов, на партнера по нападению за не так якобы выданный пас…

Штангист может шваркнуть в сердцах своей, не поддавшейся жиму, железной «игрушкой» о помост…

Фехтовальщик, бросая себя в «молнию», издает облегчающий душу вопль…

Спринтер, упустив на чужую грудь ленточку финиша, еще яростнее бежит по дорожке десяток метров, выпуская «пар» горечи поражения…

А стрелок не может позволить себе ни того, ни другого, ни третьего. Ему не дано самой спецификой стрельбы возможности для выплеска наружу в мощных физических усилиях перекопившихся внутри продуктов стресса.

Стрельба, как определил бы специальный психолог, интровертивна… Она в себе. У стрелка в момент выстрела активен только один, согнутый на манер рыболовного крючка, указательный палец… И в него разряжать свои нервы бессмысленно. Смажешь.

Потом, отстрелявшись, конечно, ты волен хоть на голове ходить… И мир стрельбы помнит разное, связанное с несбывшимся: вон тот плакал навзрыд, как ребенок… А вон тот, итальянец, разбил о бетонный пол тира винтовку, будто она в чем-то была виновата…

Но все это, повторяю, возможно потом, когда «пальчик» отпустит на волю последнюю пулю серии… До этого стрелок что-то вроде парового котла, выхода из которого нет, а давление в нем достигает угрожающих «атмосфер»…

И тем не менее крохотная отдушника нашлась. Стрелки, по-моему, лучшие спортивные мимы. О, как они умеют гримасничать!..

За минувший стрелковый год я скопил в памяти феноменальную коллекцию «рож», бесподобный набор артикуляционных построений губ…

Даже подумалось, что спортивным психологам стоило бы подзаняться созданием такой специальной мимической фототеки. По ней наверняка было бы возможно изучать зеркальность стрессовых наполнений…

Невозмутимость, брезгливость, пренебрежение, скука, бесшабашность, боль, подозрительность, недоумение, нежность, ужас, облегчение, нахальство, восторг, отвращение, горесть, надежда, томление, ненависть, покой, недоверие, ликование, безнадежность, тревожность, презрение, усталость, злорадство, независимость, огорчение, отчужденность, лихорадка, просветленность, уныние, страдание, наслаждение… Сколько всего за этими моментальными живыми фотографиями стресса!..

Профессор Ланге в психофизиологическом этюде «Эмоции» пишет:

«Эмоции суть не только важные факторы индивидуальной жизни. Они представляют собой самые могущественные естественные силы, какие мы только знаем. Каждая страница истории народов, как и отдельных лиц, свидетельствует об их непреодолимой власти. Бури страстей погубили более жизней и разрушили более стран, чем ураганы; их потоки потопили больше городов, чем наводнения, а потому нельзя не находить странным, что они не вызвали большого рвения для изучения их природы и сущности».

В остальном же стрелок в момент творчества отрешен от всего. Слева и справа, позади него мира не существует. Одиночество без воображения. Мужество и азарт. Повышенное сгорание…

Интересно, какой цвет у азарта? С чем можно сравнить эту бешено-белую плавку? Страшная штука…

Когда позавчера на Сашку Агаронова, мастера из Баку, — он вел как раз пеньком прицела «кабана» — грохнулся, опрокинутый сильным порывом ветра, тот самый демонстрационный щит, которым ребята отгородили бойницу от сквозняка, Саша, мгновенно вылетев из шока, первым делом спохватился — не ушел ли «кабан»?..

Ему было не до хохота, что качался по тиру…

Встречались, правда, на «кабаньей охоте» и такие… Иоган мне рассказывал про одного англичанина. Этот «сэр» стрелял с трубкой в зубах. Когда она у него погасла, «сэр» невозмутимо положил винтовку, раскурил носогрейку и приступил к стрельбе снова. «Кабан» за это время успел уже прошмыгнуть пару раз невредимым, и «сэру» записали две «баранки»…

— Осталось два пробега! — отчетливо предупреждает судья.

Это значит, что еще два выстрела — и Яков может укладывать свою винтовку в знаменитый футляр от Аншутца… Я, конечно, спешу, до Аншутца еще дойдет дело, но больно уж не терпится: популярнейший западногерманский фирмач Аншутц (фирма изготавливает превосходное спортивное оружие) лично, после победы Якова на стрельбище в Хохбрюке, подарил ему винтовку… Но Яков из нее не стреляет. Он продолжает бить «кабанов» из родимой, из «ижевки»…

Напряжение в тире заметно спало… Седьмая пуля Якова была в «девятке», восьмая в «червонце», но теперь уже всем ясно — рекорд не состоялся…

Судейский возглас: «Осталось два пробега!» — который весьма не любят стрелки, — он, как всегда неожиданно вторгаясь в психику, секундно дробит сосредоточенность и отрешенность, — сейчас, по-моему, больше всего действует на Иогана…

Через минуту-две ему выходить на линию огня.

Я не думаю, чтобы он сильно уж «мандражил». Его команда, в составе которой помимо Иогана еще два члена сборной страны — Валерий Постоянов, элегантный, негромко говорящий человек, и энергичный, пока еще легко соскальзывающий с настроя Володя Полосин, — довольно прочно осела на третьем месте. Так что результат стрельбы Иогана вряд ли сможет приподнять досаафовцев на вторую ступеньку первенства. Другое дело, — Иоган завершает, как и Яков только что, работу всей команды, и если он сорвется, «схлопочет ноль», то есть умудрится промазать, — тогда второй коллектив «Динамо» поменяется с досаафовцами местами: перейдет с четвертого места на третье и получит призовые медали…

Не знаю уж, хорошо это или плохо, но ребята из команды «Динамо-2» хотели бы, чтобы Иоган «сходил за молочком»… Ничего не поделаешь — командная борьба…

Последняя пуля Якова в «девятке»…

— Стрельба окончена. Собрать гильзы! — приказывает судья.

Яков послушно собирает желтенькую шелуху стреляных гильз, ссыпает в ящик, расписывается в карточке, забирает винтовку и коробочку с оставшейся «экстрой» (марка патронов), валко шагает навстречу Иогану. Подмигивает ему: мол, давай, Ганя…

Сумма последней серии Якова — 93 очка. Свой «урок» он все-таки выполнил…

Я напряженно смотрю на них, расходящихся в разные стороны: один из пекла азарта, другой — в него, и думаю: черт возьми! — как все-таки знаменательна эта мало, наверное, кому понятная сейчас подробность: один из стрельбы, но — в бесконечность ее, все впереди: прекрасный возраст, удача… а другой — в стрельбу, но — с пониманием: океан позади, суша рядом, причал…

У меня щемит слева. Я люблю Иогана, этого (я долго искал подходящий эпитет) тщательного человека, тщательно прожившего огромную спортивную жизнь… В глаголах прошедшего времени таится сама по себе печаль… Иоган сейчас, конечно, не думает об этом. Я — думаю, потому что и до сих пор способен на наивное удивление: как это так забавно тасует время жизни и судьбы людей?..

Ну вроде бы не должны были сойтись в этой странной колоде жизненные карты Иогана Никитина и Якова Железняка…