ЧАСТЬ 5 Начало самостоятельной жизни

ЧАСТЬ 5

Начало самостоятельной жизни

Пребывание Джона Диккенса в Маршалси, естественно, не могло способствовать материальному благополучию семьи, и вскоре миссис Диккенс с младшими детьми переселилась к мужу в тюрьму, что дозволялось семьям заключенных за долги. Чарльз был помещен к некоей старой леди, послужившей потом прототипом одного из характеров, изображенных Диккенсом (миссис Пипчин в «Домби и сыне»). Отец, по-видимому, оплатил только право на койку, которую сын занимал в комнате, где жили еще два мальчика; об остальном — о пище, платье, белье — Чарльзу было предоставлено заботиться самому. С утра понедельника и до вечера субботы, как рассказывал сам Диккенс, он ни от кого не получал поддержки: ни совета, ни наставления, ни одобрения, ни утешения, ни помощи. По воскресеньям он рано утром заходил за старшей сестрой, учившейся пению и жившей при школе, и отправлялся с нею в тюрьму, откуда возвращался на ночлег лишь поздним вечером. Как ни тяжки были для маленького Диккенса его работа в отвратительной трущобе, отсутствие друзей и решение хранить в тайне от товарищей по работе положение семьи, по-видимому, пребывание у названной леди было для него еще тягостнее. Оно не смягчало чувства одиночества и покинутости, а скорее усугубляло его.

Во всяком случае, мальчик не выдержал и в один из воскресных вечеров повел с отцом патетический, сопровождавшийся слезами разговор о своем состоянии. В результате Чарльза забрали от упомянутой леди и подыскали ему для жилья небольшую чердачную каморку на Лент-стрит (ч. 55); переселение сюда, кстати, по крайней мере вдвое сокращало ему дорогу к месту работы. «Для меня была найдена мансарда, — вспоминает он, — в доме одного агента Суда по делам о несостоятельности (ч. 43). который жил на Лент-стрит, в Боро, где несколько лет спустя снимал комнату Боб Сойер. Моя постель и постельные принадлежности были препровождены сюда и разложены на полу. Через маленькое окно открывался приятный вид на дровяной склад; и когда я расположился в своей новой квартире, мне показалось, что я в раю».

По утрам он забегал в тюрьму позавтракать с родными, а по возвращении с работы ужинал с ними и отправлялся в свою комнату перед закрытием на ночь тюремных ворот, между 9 и 10 часами вечера. Жизнь долговой тюрьмы была изучена Диккенсом со всех сторон и во всех подробностях. И это не было простое, наивное восприятие внешней стороны явлений, — Диккенс подчеркивает активность своего «раннего интереса к наблюдению людей». «Когда я, — вспоминает он, — приходил вечером в Маршалси, я всегда с наслаждением слушал рассказы матери о том, что она знала о находившихся в тюрьме должниках». Диккенс чувствовал потребность не только наблюдать, но и придумывать историю жизни этих людей. Долговая тюрьма станет темой, к которой он будет возвращаться («Пиквик», «Дэвид Копперфилд», «Крошка Доррит»).

Новая дорога на работу и с работы познакомила Диккенса с еще неизвестным ему южным районом Лондона на правом берегу Темзы, с так называемым Боро (ч. 55), за которым это неофициальное название укрепилось в основном благодаря незабываемым описаниям его у Диккенса. Время от времени он позволял себе скромные развлечения, посещая в субботние вечера балаганы, привлекавшие бедное рабочее население Боро, расширяя сферу своего наблюдения и получая пищу для своего деятельного воображения. В частности, жизнь и характеры людей, связанных с балаганом, кукольным театром, бродячим цирком, будут представлены у Диккенса если не полно, то все же достаточно многосторонне («Лавка древностей», «Тяжелые времена», «Николас Никльби»).