ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЖИЗНЬ НАЛАЖИВАЕТСЯ

ПРИЕЗЖАЙТЕ, ЖИЗНЬ НАЛАЖИВАЕТСЯ

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

Мой дорогой друг и компаньон Иожеф!

Вам очень повезло, что вы во-время уехали с семьей в провинцию. Там, в Веребе, вы даже не представляете себе, как ужасно теперь живется в Будапеште.

В нашем бункере с холодными цементными стенами давно уже не осталось ни керосина, ни свечей, только перед иконой над кроватью старухи Изабеллы чуть мерцает лампадка, при свете которой я и пишу вам.

Отупевшие от голода и ужасов, мы сидели, скрючившись на своих койках, прижимаясь тесно друг к другу, в ожидании… чего?

В самом деле, что нас ожидало?

Русские самолеты сбросили как-то листовки; из них мы узнали об убийстве на окраине города советских офицеров-парламентеров. Мы понимали, что расплатой за эту немецкую подлость могло быть лишь полное разрушение нашего чудесного, родного Будапешта. Не ясно ли, что, затягивая борьбу за него, немцы сознательно жертвуют им, чтобы выиграть время для отступления и укрепления своих границ? Конечно, что для них Будапешт! То же, что для нас какой-нибудь оазис в аравийской пустыне, к существованию которого мы безразличны. А ведь если столица погибнет, погибнут 40 процентов венгерской промышленности и 60 процентов торговли, транспорт, все достижения науки, искусства, культуры, — все то, что со времени Сечени и Кошута, в течение целого века, создавали здесь граждане нашей страны, создавали трудом и жертвами. Перестанет биться сердце страны, заглохнет мысль нации, источник идей, приносивших благо родине… Когда я говорил об этом втихомолку с доктором Тэкели, — мы с ним так похудели, что умещаемся на одной койке, — то у нас обоих появлялись слезы на глазах. Подавленные унынием, чувством обреченности и бессилия, мы ждали неизбежного в состоянии полнейшей апатии.

И вдруг однажды вечером с улицы кто-то крикнул: «Смотрите, слушайте!»

Многие, и мы с Тэкели тоже, выбежали во двор. Красный луч освещал облака, и громкий голос звучал как будто с неба:

«Венгры, вы должны сдаться! Не допускайте, чтобы с вашим красивым городом было то, что стало со Сталинградом. Вы должны сдаться!»

Мегафон! Русский мегафон! Мы слушали его, словно зачарованные. У нас появилась робкая надежда, что, может быть, русские пощадят наш город, который они сами назвали красивым, пощадят и нас.

Действительно, события после этого стали развиваться гораздо быстрее.

Двое нилашей из нашего бункера убежали в Буду, как крысы, предчувствующие беду. Немцы, отступая, еще защищались на Юллэи-ут и на Кальвин-тэр, потом они отошли к мосту Эржебет. Слух наш так обострился, что мы по разрывам научились угадывать: немецкий снаряд или русский? Страшнее было, когда наступала тишина, — тогда мы не могли определить: кто же находится на улице?

И вот, в полдень 17 января, во время особенно тягостной, длительной тишины, в дверь бункера кто-то постучал. Мы все вздрогнули. Кто это — немцы или русские? Я как-то сразу догадался, что русские. Это не был стук прикладом ружья. Стучали даже не кулаком, а просто косточками согнутых пальцев.

Однако и русских солдат мы боялись. Ведь так долго нас убеждали в том, что они — звери. Мы не знали, как быть. Доктор Тэкели открыл дверь. Он смелее всех. Открыл и сейчас же сбежал, почти скатился вниз. В бункере стало непривычно светло. Мы притаились, сбившись в темных углах, а девушки спрятались под койки.

Солдат в серой шинели, спустившись на несколько ступенек, посветил фонариком и что-то сказал. Мы не поняли и пожалели, что не пустили в бункер семью еврея Шернера, который знает восемь языков.

Солдат улыбнулся. Улыбка у него была благодушная, добрая. Мы смотрели на него, ничего не понимая. Тогда он показал нам в сторону выхода, махнул рукой и ушел, оставив дверь широко открытой.

Тут мы поняли, что все страшное уже кончилось и нам можно выйти на улицу. Мы были опьянены светом, солнцем, свежим воздухом, пространством. К нам вернулась жизнь.

Немцы еще один день сопротивлялись у мостов, а затем отступили в Буду и последним взорвали наш самый великолепный, самый старый мост, Ланц-хид.

Дорогой друг, мне больно вам писать об этом. Рухнули в воду все семь мостов — гордость нации, чудесные сооружения, которыми мы восхищались с детства и с которыми, как пьеса с декорацией, связаны воспоминания о наших первых романтических свиданиях. Увы, мосты неповторимы, как неповторимы и эти свидания…

Немцы в Буде. Они наугад стреляют сюда из пушек, поэтому мы попрежнему живем в бункере. Хлеба нет, едим одну фасоль, сваренную на воде, а иногда мясо, вырезанное из трупа лошади…

Простите меня, мой дорогой друг. Прошло много дней, а я ни строчки не прибавил к этому письму. Я был очень нездоров; теперь кризис, благодарение богу, миновал, но, по мнению доктора Тэкели, я еще долго проваляюсь… Я с трудом держусь на ногах, а в зеркале вижу заостренное лицо с глубоко ввалившимися глазами, в которых застыл ужас тех ночей, когда прилетали немецкие самолеты и стреляли русские зенитки, стоящие на Тисса Кальман-тэр.

Сейчас до странности тихо: ни самолетов, ни стрельбы. Немцев в Буде, говорят, уже нет. В это нетрудно поверить. Так много радостных слухов: будто бы скоро привезут в Пешт продовольствие, будто создана правительственная Пятерка, которая заботится о населении, о том, чтобы был хлеб, столовые и даже театральные представления, чтобы возобновилась торговля и начали работать предприятия…

Эти слухи и меня навели на мысли о нашей лавке. Я попросил Тэкели сходить посмотреть, что стало с нею. Он сказал, что обвалился только угол и в окнах выбиты стекла. Сохранилось кое-что из старинной мебели, люстр. Когда жизнь наладится, мы с вами, не правда ли, опять начнем свое дело. Но когда это будет? Сейчас я рад за вас, что вы далеко отсюда…

С истинно венгерским приветом,

                     ваш друг и компаньон

                                                Д о м б а и  Б э л а.

14 февраля 1945 г.

ПИСЬМО ВТОРОЕ

Мой дорогой друг и компаньон, Иожеф!

Сегодня, едва оправившись от болезни, я вышел наконец из бункера с таким ощущением, как будто выполз из могилы. Все меня поражает, я всем удивлен. На горах Буды еще голубеет снег, а в городе сухо, солнечно, и если бы не сильный ветер, было бы совсем тепло.

На Ракоци-ут полно народа. Все оживлены, куда-то спешат, все объяты весенним настроением. Я кажусь сам себе странным, блуждающим без всякой цели существом — вроде мокрицы, случайно очутившейся на солнцепеке.

Почти у всех на рукавах красные и белые повязки с разными надписями по-русски и по-венгерски, например: «Полицай», «Почта-банка», «Гор. правительство», «Фильм», «Водопровод», «Тиатр-артиста», «Рабочий-типограф», «Коммунистическая партия», «Ж. Д.», «Научный университет», «Строитель развалин, архитектор», «Журналист», «Государственный чиновник», «Городское кладбище» и так далее.

Тэкели, конечно, — «Доктор медицины», а его дочь Розита, такая модница, надела платок цвета хаки с красным крестом, что к ней очень идет. Полковник Каради, — помните чиновника в генеральном штабе? — проходя мимо меня, смутился: он в штатском костюме с красной надписью на белой повязке: «Аграрная партия». Очевидно, эта партия стала для него теперь более удобной, чем его собственная «Венгерская жизнь». Мадам Эдит, муж которой служил в зоологическом саду и погиб на русском фронте, теперь — «Вдова смотритель зверей». Она мне шепнула, что знакомый серб помог ей вырезать из материи русские буквы, и что он может, по ее рекомендации, то же сделать и для меня. Я только не пойму: почему владелец магазина головных уборов стал вдруг подданным Швеции? У него повязка с желтым крестом на синем поле. Во что ему это обошлось?

В этой толпе, где каждый объявляет о своей настоящей или мнимой профессии, я почувствовал себя совершенно непристроенным. В самом деле, надо, подумал я, и себе нашить с помощью серба «Антиквар». Говорят, всех «никто» будут забирать на работу.

Утомленный и немножко растерянный, я уже хотел было поплестись обратно, как навстречу попался юркий мальчишка с кучей мадьярско-русских словарей подмышкой. Восемь пенго за книжечку. В ней около пятисот самых нужных слов. Мне это пригодится. Мальчик делает прекрасную коммерцию. У него полон карман денег.

Затем я увидел толпу возле рыжего субъекта в синей жилетке. Примостившись в глубине разбитой витрины, он кричал: «Тэшек, мечешт вэнни!» с таким энтузиазмом, как будто продавал пирожки. За восковую свечу, жирную, кофейного цвета, в форме стаканчика — 26 пенго! Я выругался, но взял пять свечей. У этого же продавца масса тетрадей, карандашей «титан» и английских булавок. Он не успевал всех обслуживать. То и дело запихивал обезьянью лапу с выручкой в задний карман брюк… Просто непостижимо, зачем людям понадобилось сразу столько тетрадей и карандашей, словно все стали писателями! Меня это заинтересовало, прямо скажу — во мне проснулся дух коммерсанта, и я пошел дальше, забыв об усталости.

На углу Эржебет и Вешелени когда-то был магазин модной обуви. Теперь его хозяин, долговязый Сентивани, на том же углу, на тротуаре, торгует шнурками для ботинок. Он говорит, что не может больше сидеть без дела, к тому же есть приказ русского коменданта: кто занят торговлей, того ни на какую другую работу не пошлют.

На Эржебет-кэрут, оказывается, открылась масса магазинов. В витринах вывешены большие листы картона или бумаги со списками товаров. В одном месте под нарисованной куклой крупно написано: «Kis baba baz?r». Маленький кукольный базар! Не правда ли, странно видеть сейчас кукол? У владельца базара, толстяка Самуэля, улыбка до ушей. Он счастлив: вся его продукция уцелела.

Зашел я также и в книжную лавку очаровательной Лили Вассель. Она торгует в дверях, разложив товар на сколоченных из досок полочках. Я купил «Письма с моей мельницы». Альфонса Додэ и «Труженики моря» Виктора Гюго. Я не читал этих книг.

А сколько на улицах бижутерии! На табуретках и в простенках окон, дверей, и прямо на земле, и в раскрытых чемоданах. На картонных полочках, обтянутых бархатом, — брошки, булавки, серьги, брелоки, портсигары, мундштуки; а на веревке, привязанной одним концом к водосточной трубе, а другим к раме окна, висят «жемчужные» ожерелья и галстуки.

Я, собственно, и сам не знаю: зачем мне ожерелье и вообще все то, что я купил? Ну, свечи понадобятся! Книги, может быть, когда-нибудь прочту. А вот к чему тетради, карандаши, кукла, английские булавки, ожерелье? Мне кажется, что все это я купил только ради того удовольствия, которое доставляет самый процесс покупки. Ведь так давно ничего не продавалось — деньги стали казаться совсем ненужными, а тут вот я могу что-то купить. Сегодня я купил эту чепуху, а завтра, возможно, появится в продаже хлеб, мясо, дальше — больше, и все наладится.

Эти мысли, воздух, солнце, тепло, движение, вся атмосфера уличной предприимчивости вошли в мою плоть и покорили меня, пробудили во мне бодрость и желание тоже что-нибудь сделать. Я пошел к нашей пустующей лавке и кое-что привел там в порядок, потом, вернувшись домой, сразу же стал писать вам это письмо. Сейчас спешу его закончить, чтобы успеть в театр.

Впервые за эти годы идет сегодня опера Эркеля Ференца «Банк Бан» по пьесе Катона. В ней, помните, показывается, как в XII веке венгры под предводительством вождя олигархов князя Банк Бан боролись с немцами за свою свободу, как Банк Бан убил жену короля, немецкую принцессу Гертруду, а народ покончил с ее братьями, с ее свитой и со всеми другими немцами, которые находились тогда в стране. Эта опера и раньше всегда ставилась в дни национальных праздников и в революционное время. Как же не пойти ее посмотреть?

Приезжайте скорее, мой дорогой друг! Я надеюсь, что это мое письмо рассеет все ваши сомнения относительно условий жизни в Будапеште. Жизнь здесь определенно налаживается. Приезжайте. Пора и нам начинать свое дело, пора!

С истинно венгерским приветом,

                     ваш друг и компаньон

                                                Д о м б а и  Б э л а.

15 марта 1945 г.

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

Мой дорогой друг и компаньон Иожеф!

Я вас жду. Одному мне трудно что-либо предпринять в нашем деле. Я уже окреп настолько, что мне иногда просто хочется поработать. Вчера, например, всем домом вывозили в парк мусор и кирпичи с улицы на огромной низкой телеге, на которой раньше возили мебель; каждый чуть-чуть толкал, и она катилась. После этого комендант майор Фролов дал нам всем обеденные талоны в столовую на пять дней.

Он строго следит за тем, чтобы на всех улицах в его районе была чистота. Удивительно! Русские больше заботятся о нашем городе, чем мы сами. На Эржебет, Ракоци и на Андраши уже приятно прогуляться после обеда. В довольно чистеньких ресторанчиках можно посидеть, съесть сдобную булочку с ломтиком колбасы и выпить чашку черного кофе. Чтобы не вызвать подозрения у полиции, которая может найти для меня более полезное занятие, я провожу некоторое время в нашей лавке, а затем, будто бы в поисках старинных вещей, хожу по городу и с удовольствием наблюдаю, что делают другие.

Вчера я виделся с Табори, сыном хозяина пекарни. Этот щеголь теперь ходит по пекарне, обсыпанный мукой, в белых трусах и в туфлях из рогожи на босу ногу. За вечное перо «наполеон» он незаметно для других пекарей сунул мне в карман пальто одну французскую булку. Только одну!

Побывал я и на колбасном заводике мадам Шмит. Справлялся о ее здоровье, хотя она толста, как свиная туша. Когда я был у нее, явился комендант Фролов. Ох, и ругал же он мадам Шмит за то, что во дворе ее завода грязно, кости не убираются! Туша обиделась. Говорит мне потом: «Какое ему дело до моего частного предприятия!» Я ей посочувствовал, но увы — без последствий. Хитрая бестия сделала вид, что ей некогда со мной разговаривать…

Между прочим, вы помните Бенцэ Ференца? Он покупал у нас оригинальные люстры для своей виллы. Элегантный массивный мужчина с золотыми зубами и красным лицом. Он и сейчас такой же самоуверенный, ничуть не изменился. Его сапожная фабрика «Radio cip?gy?r» на Хунгариа-кэрут была во время боев сильно разрушена, а теперь она уже на ходу: 350 пар в день! Бенцэ надеется скоро довести эту цифру до 500 пар. Он открыто хвастается, что в его замечательных ботинках русские солдаты войдут в Берлин. Я немножко охладил его экзальтированность, указав ему на портрет Хорти, который он забыл снять со стены в коридоре. Вообще Бенцэ не кажется мне искренним. Кроме того, он приписывает себе чужие труды. От рабочих я узнал, что все дело на фабрике наладил русский капитан, военный представитель. Если бы не он, Бенцэ убирал бы сейчас мусор с улиц и не воображал бы себя гениальным бизнесменом.

Большее впечатление произвел на меня другой, по-настоящему изумительный случай. Под самой крышей нашего дома живет Чепани Шандор, милейший человек, почти старик, но с крепкими жилистыми руками, которые от работы у него вечно красно-бурые. Я давно его не видел, а сегодня, в воскресенье, мы с ним встретились и часок посидели в кофейной на Эржебет-кэрут. Он работает там же, где и раньше, на машиностроительном заводе «Маваг». Весь этот район, как тебе известно, американцы разбомбили.

И вот первого февраля в цехи их завода, в которых по снегу бродила одичавшая кошка, приходит на костылях русский майор Коптев с двумя офицерами, собирает рабочих и говорит им: «Ко дню Красной Армии надо выпустить первый мотор и еще надо кое-что сделать для новых мостов через Дунай».

Вы ведь не инженер, поэтому вам это все непонятно. Чепани тоже не инженер, но он 27 лет работает на заводе и знает, что такое сделать мотор и еще «кое-что» среди развалин. Наконец «Маваг» вообще никогда не выпускал такого типа моторов, какие нужны Красной Армии. Затем ведь необходимо прежде всего изготовить чертежи, модели, технологические карты — долгая история! Чепани все это подробно мне объяснил за чашкой черного кофе. Одним словом, профсоюз ответил Коптеву, что сделать новый мотор вообще-то можно, но не раньше как в четыре месяца.

Что же вы думаете? Коптев на это только улыбнулся. Он сам начал договариваться с рабочими, раздобыл для них хлеба, обещал паек и… уговорил! Да! Первый мотор был выпущен ровно через 18 дней, и рабочие торжественно подарили его маршалу Малиновскому. А кроме того, благодаря их заводу у нас опять уже есть мосты — у Маргит-сигет и напротив горы Гелерт, где был мост Франца-Иозефа. Они, правда, не такие красивые, как раньше, построены на остатках старых мостов, но по ним можно свободно ходить и ездить. В этом вы можете лично убедиться, если будете возвращаться сюда через Буду.

Чепани теперь уверен, что, обходясь без хозяина, рабочие сами не только весь завод пустят на полный ход, но и постараются в скором времени восстановить все мосты. Он мне так и заявил: «Во всяком случае все, что зависит от Чепани Шандора, будет сделано» — и при этом так стучал кулаком по столу, что чашка с черным кофе подскочила и упала на пол.

Видите, дорогой мой Иожеф, какие здесь творятся дела! А вы все еще в провинции… Я вам откровенно скажу, что это даже не патриотично: стоять в стороне от общих усилий, возрождающих нашу прекрасную столицу и всю нашу страну.

С истинно венгерским приветом,

                     ваш друг и компаньон

                                                Д о м б а и  Б э л а.

20 марта 1945 г.