Исключение Либединского

По "делу Авербаха" проходит и Юрий Либединский, муж Муси. Так же, как и Ольга, он будет исключен и из Союза писателей, и из партии.

Но еще до всех этих событий в 1934 году в Москву Муся уезжает поступать в театральное училище. "У меня иногда подымается против тебя очень большое раздражение, – пишет ей Либединский, – что в мою и без того напряженную жизнь ты внесла эту проблему переезда из Ленинграда, которая лишила меня ощущения крова… Да и разве я уверен, что мы долго проживем в Москве. Дело было бы просто, если бы я тебя не любил".

Муся пишет ему, что хотела бы переехать из Ленинграда в Москву. Либединский крайне раздосадован ее решением: после гибели Кирова он почувствовал настоящую связь с этим городом. Так он и отвечает сбежавшей в столицу жене.

Жить в Москве Мусе негде, и ее приютит писатель Борис Левин, давний товарищ Либединского. Его дочь Елена Левина, дружившая с Мусей, вспоминает: "Мой папа (Борис Михайлович Левин) жил в однокомнатной квартире, на последнем этаже писательской надстройки дома в Нащокинском (Фурмановом) переулке. У него в это время обитал младший брат Лёва – аспирант физфака МГУ. Мария Федоровна приехала из Ленинграда в Москву, где поступила в театральное училище. У нее еще не было своего жилья…"[63] Муся попала в компанию добрых и симпатичных ей людей.

А Либединский в середине тридцатых годов ездит с писательскими бригадами по Северному Кавказу и Кубани, объезжает спешно созданные колхозы, видит, как жестоко подавляется сопротивление селян преждевременной посевной кампании, "кулацкий саботаж". Может быть, поэтому в одном из писем Мусе он с горечью бросает непокорной жене: "…Я примирился с твоей беспартийностью".

В командировке по югу страны Либединского сопровождает первый секретарь Союза писателей Владимир Ставский, который был родом с Кубани. Ему, как брату по литературе, Либединский подарит свою расшитую косоворотку. Спустя несколько лет Ставский будет исключать из партии рапповца Либединского в той же самой косоворотке.

В 1936 году Муся Берггольц – уже актриса – уехала с театром на гастроли в Баку. Там она попала в автомобильную аварию и оказалась в больнице с сотрясением мозга. Либединский немедленно приехал к ней. Их жизнь на два города, которую они вели все это время, теперь должна была измениться. Несчастье бросило их друг к другу, и они решили наконец воссоединиться в Москве. Это была рука судьбы – переезд спас Либединского от неминуемого ареста.

Либединский подает запрос в Союз писателей, надеясь получить жилье в доме в Лаврушинском переулке. Но к тому времени освободилась квартира в Сивцевом Вражке в доме 6, и Либединский обменял ее на ленинградскую.

В 1937 году в конце марта он приехал в Ленинград – и не только чтобы уладить дела с квартирой, но и для того, чтобы уничтожить личные бумаги и переписку: у него хранились документы РАПП, письма Авербаха и Киршона. Однако в квартире на улице Рубинштейна, в доме-коммуне, где все и вся на виду, невозможно было сжечь два чемодана бумаг, которые могли бы стать компроматом в случае обыска. Как вспоминал сын Либединского Михаил, единственная печь, в которой можно было сжигать документы, была в доме на Палевском проспекте. И тогда Мария Тимофеевна несколько раз ездила с чемоданом на Невскую заставу, где еще жили ее мать и сестры, и ночами жгла в печи бумаги своего зятя. После этого Либединский стал относиться к теще с особым почтением.

Избежать ареста ему помогла и дружба с Александром Фадеевым. В письме к жене от 12 июня 1936 года он предусмотрительно написал: "Когда я выбирал между Сашей и Авербахом – я знал это главное, его и выбрал: сохранил свою дружбу с Сашей – отбросил Авербаха, потому что я не верю в то главное в Авербахе – потому что он показал, что он не подчиняет себя интересам партийного дела, а пытается все подчинить интересам собственной карьеры. У Саши этого нет – ни на гран – потому еще все твои разговоры "о дутой славе", которую якобы бессознательно пытается завоевать Фадеев, – неправильны мне и гадки… А недостатки Саши – ну, кто из нас от них не свободен".

Разговоры о "дутой славе" Фадеева, на которые ссылается Либединский, шли явно в кругу Бориса Левина, с которым Муся очень подружилась. Левин Фадеева недолюбливал, как, собственно, и всех бывших рапповцев, за исключением Либединского. Их карьеризм и отсутствие литературных дарований писатель высмеял в своем романе "Юноша", опубликованном в журнале "Красная новь".

25 июня 1937 года "…собрание партгруппы обсудило вопрос о партпринадлежности бывшего ближайшего авербаховского соратника Ю. Либединского. В 1923 году он защищал троцкистскую платформу. Тем более что его троцкистское мировоззрение отразилось на антисоветской повести "Завтра" …Он же является автором клеветнической книги "Рождение героя"… т. Мирошниченко поставил вопрос о пребывании Ю. Либединского в партии".

Против голосовали только Александр Фадеев и Алексей Колосов.

Мирошниченко называл Либединского "барином в партии", Ставский обвинял в нарушении партийной дисциплины и в том, что он присылал партийные взносы по телеграфу.

Фадеев в 1937 году еще не был руководителем Союза писателей, не был членом ЦК. Но на партийном собрании он сказал: "Бывают в жизни коммуниста такие минуты, когда убедительнее всех документов должны быть слово товарища по партии. И вот я, знающий Юрия Либединского на протяжении многих лет, отвечаю за него своим партийным билетом и своей головой, что он честный коммунист"[64].

Поскольку исключение из партии означало фактически запрет печататься и лишало возможности иметь заработок, Фадеев тут же принес Либединскому деньги. "Мы жили на нищенскую зарплату начинающей (первый год после окончания студии) актрисы – моей матери, – писал Михаил Лебединский. – Так что с деньгами было туго".

Марианна Герасимова, первая жена, прислала Либединскому полное "партийного" сочувствия письмо. "Дорогой друг Юрочка! – писала Марианна. – Тяжело и больно было узнать о твоем горе. Но спасибо, что ты написал мне, я теперь знаю, что ты отнесся к происшедшему мужественно, так, как следует коммунисту. У тебя под твоей мягкой поверхностью много сил, много твердости. И ты поднимешь и эту тяжесть, тяжелее которой, пожалуй, для нас и нет. В твоем письме есть несколько слов, по поводу которых, мне кажется, нужно нам с тобой поговорить <…> По твоей склонности видеть у себя только минусы, ты можешь забыть, что ты был красногвардейцем и сражался в те дни, когда многие, считающие себя безупречными, держали голову под подушкой и молили "лишь бы пронесло стороной". Ты можешь забыть, что белые тебя арестовывали, избивали, что ты был членом подпольной организации в белой армии и организовывал переход на сторону Красной армии? Нужно мужественно признавать свои ошибки, давать им такую же жесткую и беспощадную политическую квалификацию, как если бы речь шла не о тебе, а о другом, но ни на минуту нельзя терять своего политического лица. Прости, если то, что я пишу, тебе и без того ясно. Я думаю, – а вдруг пригодится? От всего сердца желаю тебе мужества и твердости… Как бы я хотела чем-нибудь помочь тебе. Хотя бы через маму извещай меня о себе. Твоя М. Всё происшедшее с тобой кажется мне нелепым сном. Кому это нужно? В чем смысл шельмования преданного партии человека? 1937 год"[65].

Каждую ночь в доме Либединских не спали. Теперь, после исключения из партии, ждали следующего действия – ареста. Именно тогда Либединский привык писать по ночам, чтобы быть в полной готовности, когда за ним придут.