Колхозный ГУЛАГ Первороссийск

Всё это время Ольга Берггольц мучительно пытается удержать внутреннее "идейное" равновесие, соединить несоединимое. С одной стороны, в 1949 году она пишет в дневнике очерк о послевоенной голодной деревне, которая, по ее выражению, выглядит как колхозный лагерь смерти. С другой – работает над героико-романтической поэмой "Первороссийск", где в последней главе прославляет Сталина, и в 1951 году получает за поэму Сталинскую премию.

Она вновь и вновь ищет точку опоры и находит – главной для нее остается вера в Ленина и революцию, которой была озарена ее юность.

Не может быть, чтоб жили мы напрасно!

Вот, обернувшись к юности, кричу:

"Ты с нами! Ты безумна! Ты прекрасна!

Ты, горнему подобная лучу!"

В отрывке "От сердца к сердцу…" из цикла "Пять обращений к трагедии", написанном в 1946 году, Берггольц сформулировала это так:

…я говорю, как плоть твоя, народ,

по праву разделенного страданья…

И вот я становлюся многоликой,

и многодушной, и многоязыкой.

Но мне же суждено самой собой

остаться в разных обликах и душах,

и в чьем-то горе, в радости чужой

свой тайный стон и тайный шепот слушать

и знать, что ничего не утаишь…

Колхозным лагерем смерти оказалась знакомая Ольге еще с 1944 года деревня в Новгородской области Старое Рахино. Тогда вместе с Макогоненко она написала о ней бравурный очерк в газете "Известия". А теперь, спустя пять лет, Ольга видит всё другими глазами: "…полное нежелание государства считаться с человеком, полное подчинение, раскатывание его собой, создание для этого цепной, огромной, страшной системы".

Здесь, в Старом Рахине, один из последних на селе механизаторов-мужчин повесился – жена "его слишком пилила", чтобы он больше зарабатывал: "и в МТС работал, и тут норму выжимал". "Весенний сев превращается в отбывание тягчайшей, почти каторжной повинности, – с болью отмечает Ольга, – государство нажимает на сроки и площадь, а пахать нечем: нет лошадей (14 штук на колхоз в 240 дворов) и два в общем трактора… И вот бабы вручную, мотыгами и заступами поднимают землю под пшеницу, не говоря уже об огородах. Запчастей к тракторам нет. Рабочих мужских рук – почти нет. В этом селе – 400 убитых мужчин, до войны было 450. Нет ни одного не осиротевшего двора – где сын, где муж и отец. Живут чуть не впроголодь".

Медленно разворачивается перед ней страшный колхозный уклад во главе с председательницей: "Да, это государственный деятель, но деятель именно того типа… Ее называют "хозяйкой села"". Ольге она вначале даже показалась обаятельной. Эта "хозяйка" знала, у кого кто сидит или расстрелян, и манипулировала селянами как хотела. "Ее боятся. Боятся и, конечно, не любят. В ее распоряжении строчка – она любого может уволить, отправить на сплав, в лес и т. д. Т. к. все в основном держится на страхе, – а она проводник этого страха, его материализация, ей подчиняются. Она ограниченна и узка, и совершенно малограмотна… Как все чиновники, держащиеся за эту систему и смутно понимающие, что она – основа их личного благополучия, – она бессердечна, черства, глуха к людям".

Так как лошадей в Старом Рахине нет, запрягают баб, которые и родить больше не могут. Женщины умирают в сохе. Ольга много раз повторит эту фразу и вдруг скажет о себе: "Баба, умирающая в сохе, – ужасно, а со мной – не то же ли самое?"

Хронологически рядом с дневниковым очерком-притчей о колхозном ГУЛАГе стоит поэма "Первороссийск", к которой Берггольц шла еще с довоенных времен. Она писала поэму на даче у Карельского перешейка, пытаясь отгородиться от ужасающих событий конца сороковых годов.

В основе поэмы – реальная история первого российского общества хлеборобов-коммунаров, созданного на Алтае рабочими Обуховского завода в 1918 году. Они бросили свои станки, оторвали жен и детей от родных мест, сели в поезда и отправились в Восточную Сибирь строить город своей Мечты. Ленин приказал выдать им винтовки – рабочие поначалу не хотели их брать: "Ни к чему / мы с мирною целью". Однако вождь революции предвидел все. Первороссияне сражались с "язычниками" – казаками, многие коммунары погибли как святые великомученики, но свет их веры воссиял над колхозом, который стоит на месте Первороссийска.

Ольга Берггольц не случайно назвала героев коммунистического Евангелия "первороссиянами", полагая, что внутренняя рифма с первохристианами будет прочитана и понята. Собственно, и герои ее юности погибли в двадцатые-тридцатые годы. А их мир ушел под воду, как град Китеж.

Когда спустя пятнадцать лет поэму переносили на экран режиссеры Александр Иванов и Евгений Шифферс, они решили снять своего рода поэтическую фреску в духе полотен Петрова-Водкина. На обсуждении картины, которая была названа "Первороссияне", Иванов сказал: "Это картина о Революции, об одном из подвигов, ею вдохновенных. И образ Революции предстает здесь как всепроникающее, окрылившее человеческую душу сознание новизны жизни, жизни "как в первый день творенья"… Так входит в картину подлинно эпическое начало…

Отталкиваясь от сценария, художественные образы нашей картины прямо восходят к поэме Ольги Берггольц. Они выстроены у нас в простую и емкую систему, складывающуюся из таких понятий, как хлеб, земля, огонь костра, ребенок, – из понятий опять-таки предельно простых, близких к вечным первоосновам жизни"[122].

Как ни странно, для Ольги Берггольц не было противоречия между очерком о "бабе в сохе" и прославлением первороссиян. Иначе она не смогла бы написать поэму, и не ощущалась бы в ее строчках та мощная энергия, которая позволила создать яркий и необычный фильм.

Для Ольги Берггольц свободный выбор первороссиян, которые шли наперекор привычной жизни, был священен. Она верила в коллективный счастливый труд, в его великую жертвенность. Это был идеал, от которого она не отступалась никогда. Прекрасно понимая утопизм этого пути, Ольга все-таки считала, что бескорыстное служение Мечте – лучшее, что есть в народе.

Но мысль, что освобождение от рабства, провозглашенное когда-то большевиками, привело спустя годы к еще большему закрепощению людей, – эта мысль приводила Ольгу в отчаяние.