2.2. Если хотим победить

Можно было бы любезно отклонить статью Кургиняна, к чему побуждали меня друзья. Можно было бы дождаться ее появления в другом издании и полемизировать с ней в контексте чужой, враждебной идеологии. Но я публикую ее в «Дне», где не раз появлялись блистательные работы Кургиняна, которого мы считаем своим автором, ценим его интеллект и бесстрашие, что позволяет нам надеяться на продолжение отношении, каким бы жестким ни показался ему мой ответ.

Статья «Если хотим жить» состоит из нескольких компонентов, включенных в логическую и эмоциональную последовательность. Кургинян страстно и многократно отсекает себя от либерального направления, стремясь показать, что его суждения никак не соотносятся с либерально-демократическими чувствованиями, добытыми им, Кургиняном, исключительно из личного опыта. Этот личный опыт увенчан потрясающим, ошеломившим его открытием: черная сперма фашизма оплодотворила русскую патриотику. Русский народ, ведомый национально-патриотическими лидерами, беременен фашизмом. Далее следует определение фашизма, сквозь несколько светофильтров это понятие рассматривается, и ему дается в конце концов метафизическое определение, которое, по мнению автора, и будет с этой минуты, хрестоматийным понятием. Следом упоминаются весьма известные национально-патриотические публицисты и политики разных толков — «левые», «правые», «центристы» У которых, по ощущению Кургиняна, появились признаки фашистской экземы. После этого автор статьи требует от таких политиков и публицистов публичных разъяснений и, если этих разъяснений не последует или они не удовлетворят Кургиняна, он предлагает чистку движения, иссечения из движения тлетворных фрагментов, утверждая, что насущен, необходим и благотворен раскол. В случае же, заключает автор, если это иссечение не состоится, если раскол не охватит весь контур пораженного движения, Кургинян готов остаться в одиночестве, давая понять, что сам, в сверхусилии, сотворит и оформит универсальную идеологию русского национального движения, иммунно защищенную от странных вирусов.

Такова конструкция статьи. Такова последовательность утверждений, заставляющая меня в моем ответе придерживаться той же последовательности.

Статья Кургиняна появилась в роковой для русской патриот к и миг, когда вся демократическая, антирусская пропаганда осуществляет отвратительную, изнурительную для нас доктрину «русского фашизма», согласно которой все формы русского национального возрождения, включая и православие, ассоциируются или вплотную именуются фашизмом. Именно термин «красно-коричневые» оправдал в минувшем феврале гнусное избиение омоновцами патриотической демонстрации ветеранов. Именно этот термин гонит сегодня в тюрьму патриотов, возвестивших о сионистской опасности. Именно жупел «русского фашизма» демонизирует целые слои ручкой общественности, русские патриотические организации и. инициативы — Союз писателей России, Фронт национального спасения, газеты, журналы, чья идеология — русский национализм. Эта гнусная доктрина, рожденная в лаборатории Александра Яковлева, подхваченная сотней искушенных пропагандистов, таких, как Цветов, Киселев, Нуйкин, Жванецкий, должна связать в сознании общества трагедию минувшей войны, истребившей цвет нации, и нынешнюю русскую патриотику! Ибо фашизм для русского человека — непреодолимая кровавая категория, отрицаемая на бессознательном уровне. В этом гениальность парапсихологической находки Яковлева. В этом мерзость идеологического удара демократов. Мы живем с топором в груди, всеми силами стараясь выдавить из себя это лезвие. Статья Кургиняна загоняет этот топор еще глубже. Бьет по обуху этого топора с той же стороны, с той же силой. Оттого, наверное, столь энергично стремится Кургинян отмежеваться от демократов, отвести от себя упреки в своей с ними связи. Но удар оттуда, топор их и и боль, которую мы испытываем, навсегда узнаваемы. Это боль за убитых в 20-х и 30-х годах «русских фашистов», поэтов Васильева, Клюева, Ганина, за убитых в 90-х Осташвили, Талькова, и пусть не изумляется близкий к патриотическим кругам Кургинян, если из среды русских националистов в его адрес раздадутся обвинения в либерально-демократических пристрастиях в их самых неприглядных формах.

На чем основано открытие Кургиняна, обнаружившего взбухающий в русском чреве фашистский эмбрион? Согласно статьи «Если хотим жить» — только на том, что в журнале «Элементы», чьи два номера уже вышли в свет, исследуются феномены СС и «Аненербе», приводятся мысли Эволы, портреты некоторых деятелей третьего рейха не в той клишированной, уныло пропагандистской манере, от которой у советских людей за четыре десятилетия оскомина, а в новой для нас, академической, энциклопедической форме, давно уже принятой в Европе и мире, где на всех книжных полках лежат «Майн кампф», монографии о Гитлере с его портретом, и эти издания не рассматриваются как рецидивы фашизма, а лишь как энциклопедические свидетельства крупнейших событий XX истекающего века, в котором действовали Сталин, Гитлер, Рузвельт, Муссолини, Черчиль, Чемберлен, Де Голль, Петен, Кальтенбруннер, Берия и множество известных нам лиц, чьи поступки, помноженные на мощь боевого и идеологического оружия, привели к катастрофе века. И если в музеях военной истории выставлены «мессершмитты», «аэрохобры» и «ЯКи», геральдика Красной Армии, стального шлема и английского экспедиционного корпуса, то в идеологической коллекции, открытой для нас, русских, нет почти ничего, даже «Краткого курса ВКП(б)», и робкое восполнение этой коллекции вызвало у Кургиняна несоразмерную реакцию. Эта реакция, по существу, служит все тому же табуированию тем и символов, которым занимались у нас 70 лет господствующие идеология и цензура. Ни одному же ему, в жреческом превосходстве, прикасаться к закрытым для нас источникам, сепарировать и трактовать явления загадочного XX века. Детабуирование загадок и фетишей, аббревиатур и имен — дело мучительное и опасное, и не следует, на мой взгляд; своими поспешными обвинениями увеличивать эту опасность. Поэтому-то нас, патриотов, не возмущают Табаков с его Шелленбергом, Григорий Бакланов, опубликовавший в «Знамени» дневники Геббельса. Поэтому-то нас и изумляет интервью Кургиняна, данное им израильской газете, где он возмущается помешенным в «Дне» портретом Гиммлера, которого никогда и не было на страницах «Дня», и лишь гипертрофированное, перевозбужденное воображение Кургиняна углядело этот портрет на наших страницах.

Мы и впредь будем посещать анатомический театр, где замороженные, покоятся трупы идеологией XX века, станем их изучать и рассматривать, пытаясь выяснить, какие из них были убиты, какие умерли сами, и в этой работе нам не помешают ни наши взвинченные друзья, ни наши рациональные, ненавидящие нас противники.

Так что же такое, по мнению Кургиняна, фашизм? Что есть это зло, возрастающее, как гриб, на теле русской патриотики?

Кургинян дает несколько определений фашизма, и, видит Бог, есть смысл их все рассмотреть.

«Фашизм и есть соединение современных возможностей технической цивилизации с дохристианскими отношениями в сфере иерархии, отношениями, базирующимися на расовой теории, согласно которой большинство людей не есть люди, а есть рабы, быдло» — таково первое, найденное нами определение.

Но неужели поверим, что дохристианские космогонии — мифы о Нибелунгах, изумительная «Старшая Эдда», пленительные элевзинские таинства, крито-микенская мистика, египетские культы Озириса — все это, помноженное на мощь танкового двигателя и ракетную технологию, и есть фашизм? Расовая теория в дохристианских текстах отчетливо сформулирована, пожалуй, лишь о ветхом еврейском завете, где избранность богоосененного народа постоянно подтверждается им в беспощадных истреблениях иноплеменных, что оправдывается религиозной антропологией и религиозной философией расы. Но ведь это то, что не совсем точно называют сегодня сионизмом, а в сочетании с ядерной технологией и новейшим военным строительством является основой государства Израиль. Какое отношение имеет это все к русскому патриотическому движению, к тем проявлениям фашизма, которые увидел Кургинян?

Второе определение оного Кургинян делает, ссылаясь на жестокость «Аненербе» и СС, на «садистские изощренные эксперименты», что «ставили аненербисты, СС над советскими военнопленными».

Кто не знает, что фашизму сопутствовала изуверская жестокость? Кто станет отрицать газовые камеры, Бабий Яр, Хатынь? Но ведь не менее жестокими были коммунисты, уничтожившие в 20-х годах четырех цветущих русских сословия. Не менее жестокими являются американские либералы, во время иракской войны с большой высоты ковровыми бомбежками истребившие в одночасье сто тысяч иракских детей и женщин. Все идеологии, воплощенные в государственность, омыты кровью. Даже христианство, пославшее конкисту на истребление великих цивилизаций Америки. И если в начале и середине века коммунистическая и фашистская идеи пролили океаны крови, то на закате века именно либеральная идеология стала виновницей колоссальной трагедии — разрушения СССР, порождающего непрерывное кровопролитие, которому не будет предела.

И снова — нериторический вопрос: какое отношение имеет это все к национальному сопротивлению русских, ратующих в том числе и за восстановление великой державы?

Третий раз Кургинян определяет фашизм как сговор с дьяволом. «Да, именно с дьяволом, потому что сила фашизма в его безоглядной, неприкрытой оголтелой адресации к злу!».

В христианской традиции зло и дьявол неизбежно и неразрывно соединены с добром и Богом. И душа обращается то к дьяволу, совершая грех, то к Богу, в покаянии преодолевая свой срам. Есть исчадия зла, исчадия ада — Иуда, Смердяков, Фауст, вступивший напрямую в «сговор с дьяволом». Все это скверно, иногда ужасно, космически ужасно, но это не фашизм. Смердяков — не Гиммлер, Фауст — не Розенберг. И ничто, повторяю, не связывает это третье определение фашизма с русским патриотическим движение, в котором сильны христианские ценности, рассматривающие зло и добро в контексте православной этики.

Четвертое определение фашизма: «Это прежде всего патологическая форма реакции на национальное унижение, на попранность национальных святынь, на дух торгашества, цинизма, корыстолюбия, разрушающих нацию. Фашизм — это извращение высоких измерений человеческого бытия, удушаемых прагматизмом, сциентизмом и мещанством современного Запада».

А что такое непатологическая форма реакции на национальное унижение, попранность национальных святынь? Что является непатологической формой в ответ на избиение национальной аристократии, на утопление в ледовом море национального духовенства, на расстрелы купцов, гимназисток, философов и поэтов? На горящие усадьбы и храмы? На запрет, наложенный на слова «русский», «Россия», на выскабливание национальной гордости, красоты, веры, на подмену ненаглядных родных образов, звуков, словосочетаний чужими речениями, интонациями, символами? Как непатологически реагировать на сегодняшнее вымирание сорока русских губернии? На истребление национальной науки и обороны? На вывоз из России икон, красивых женщин, талантливых ученых, а также молиблена и трансурановых? Как реагировать на отвратительное предательство, поставившее русскую внешнюю политику пол контроль противника, отдавшего русские арсеналы и секретные лаборатории на поток и разграбление врага? Какие непатологические формы сопротивления нам предлагают? Письма в ЦК? Культурные программы в театре? Газетную публицистику? Л может быть, здесь дело решит дубина? Русское национальное восстание, наподобие сербского? когда затрясется мироздание, и закачается Эмпайр Стеитс Билдинг? И тогда мы назовем полуголодных русских женщин, выцарапывающих ногтями глаза у омоновцев сквозь их стальные шлемы, проявлением фашистской патологии? Или голодный бунт толпы, в которой уравнены рабочий и академик, идущие с обрезками труб громить парфюмерные магазины крупнейшего мафиози Москвы? Это и есть фашизм? Уверен, если это произойдет, Кургинян будет в толпе голодных, а не противнее. Он заслонит собой «патологических» женщин от «цивилизованных» карателей. Я знаю Кургиняна.

Далее следует феерический каскад определений фашизма, ни одно из которых, увы, не устраивает.

Фашизм — «…это апологетика смерти. Это воля к смерти. Это возглас „Да здравствует смерть!“».

Нет, это не фашизм. Шопенгауэр, сформулировавший лексическую формулу «воля к смерти» — не фашист. Его «мировая скорбь», побуждающая к сознательному самоустранению из бытия, — не фашизм, а нечто другое. Русская северная колыбельная, когда мать, качая ребенка, поет «Бай-бай, хоть сейчас помирай», — не фашизм. И Аника-воин, идущий на безнадежную брань, прыгающий через подставленную смертью косу, не надеющийся на победу, — не фашист. Это нечто иное., связанное с «белым», северным ощущением подвига, с высшим бескорыстием, наградой за которое не злато, не царский венец или жизнь, а лишь одно ощущение подвига, вызова, брошенного беспощадному бытию.

«Фашизм — это паразитирующая на либерализме, на его лживости и торговле „слезой ребенка“ прямая апелляция к насилию и злу».

Действительно, фашисты именно так реагировали на филистерский либерализм и капитализм. Но точно так же на него реагировали коммунисты. Так же на него реагировал Мао. Так же на него реагировали хиппи и студенты Парижа, начитавшиеся Сартра и Маркузе. Отвращение к ханжескому либерализму, господствующему сегодня в России, — это нормальное отношение всякого нравственно и физически здорового человека, вне категории «фашизм», «коммунизм», «гуманизм».

«Фашизм — это сжигание Вселенной, превращение ее в черное первовещество и уход избранных в иные миры с использованием этой энергии сжигания для их прорыва!»

Но разве это фашизм? Разве Эмпедокл в белоснежной тунике и с золотым венцом на челе, кинувшийся в огнедышащую Этну, — фашист? Разве эсхатология христианства, чающая Страшного Суда, где будет сожжена сгнившая, исчерпывающая себя Вселенная и молитвенная энергия избранных праведников унесет их в иную Вселенную, в Новый Иерусалим, — это все фашизм? Христианское неприятие греховного, отданного Антихристу мира желание этому миру конца, испепеления содомской судьбы, «прорыв», как говорит Кургинян, в иное измерение, в инобытие, куда не всём доступ, не всем врата, — это разве фашизм? И, наконец, кургиняновское: «Фашизм — это царь тьмы, это утверждение первичности тьмы по отношению к свету. И это черный финал истории».

В этом; уверен, не узнал бы себя ни одни из реальных фашистов. Не узнал бы себя ни Муссолини, ни Отто Скорцени. Не узнали бы себя литературные «певцы фашизма» Эзра Паунд, д'Аннунцио, Кнут Гамсун. В них кипели другие энергии и или покорены и укрощены иными кипевшими в нас энергиями. То, о чем говорит Кургинян, есть предельная форма религиозного и философского нигилизма, на практике воплощенного в немотивированном терроре, когда взрывают самолеты и пароходы, небоскребы и атомные станции из одной лишь ненависти к проклятой цивилизации, из которой нет выхода ни в прошлое, ни в грядущее, ни в ал, ни в рай.

Нет, ни одно из определений Кургиняна не описывает реального фашизма, который и впрямь, похоже, не более чем диктатура крупного капитала, замешанная на плохо сваренном соусе герметических и эзотерических преданий.

И все это, повторяю, не имеет никакого отношения к тому, что зовется сегодня русским национально-патриотическим движением.

Самое пугающее, неприемлемое в статье Кургиняна — это призыв к расколу, стимуляция раскола в патриотике. Чистка лидеров, остракизм в отношении тех идеологов, что, по мнению Кургиняна, не годятся. Это уже не философия и поэзия — это жестокая, гибельная политика.

Мы за минувшее страшное время, когда Россия, казалось, потеряла все, приобрели драгоценное — идею общенационального, вне идеологий единства, воплощенную в реальное соединение и коллективное общенациональное действие. Это и только это является залогом воссоздания великой России. Это залог пресечения гражданской войны. Титанические труды по объединению скажутся в следующем веке России, ибо в веке нынешнем мы являем собой рассеченный, растерзанный на части народ, где в непонимании, отрицая друг друга, борются враждующие идеологии. Огромный купол общенациональной любви и боли соединил несоединимое. В наших маршах к Манежу, в наших битвах с ОМОНом участвуют атеист и православный, ревнитель русского язычества и супертехнократ. Оставим на время споры между. коммунистами и националистами, «красными» и «белыми», централистами и земцами — мы обнялись, как братья, и эти объятья не разомкнуть никому. Сохранив Россию, мы сойдемся на наш спор и диспут, и тогда в непрерывном обмене идеями, заблуждаясь, выигрывая друг у друга в духовном и интеллектуальном споре, не отвергая побежденного, не кичась победой, мы создадим идеологию будущей Родины, где изыщется место и огромным традиционным космогониям, и тончайшим культурным оттенкам. Но это потом, после национальной победы. Лидеры, которые сегодня известны в патриотике, вошли в наше движение в разное время, под разными углами, с разным опытом, совершив каждый свой национальный поступок. И все они необходимы и драгоценны, и нет среди них первого и последнего. Наше недоверие друг к другу, наша подозрительность, ненапрасная осторожность — ибо столько раз нас предавали, раскалывали, уничтожали, натравливая друг на друга, — все это недоверие отступает в моменты трагического поступка и боя, который уже завязался на Руси. И здесь все лидеры — будь то в прошлом генерал КГБ или «зэк»-диссидент, вождь КПСС или кадетский политик, писатель-«деревенщик» или директор ракетного завода — все лидеры имеют свою незаменимую роль, свою ношу и долю, и отсутствие любого ощущалось бы как потеря и утрата.

За каждого — за его судьбу, репутацию, благополучие — мы будем сражаться. Ибо этика патриотов — бережное отношение друг к другу, жертва «за други своя», прощение, а не казнь, терпеливое вслушивание, а не агрессивный отпор. Нас раскалывали издревле, и каждый раскол кончался веком рабства. И сегодня мы лучше умрем все вместе, чем попытаемся выжить порознь, за счет друг друга. И ЕСЛИ ХОТИМ ЖИТЬ, то не поддадимся на искушения и никогда, пусть даже на дыбе, не предадим друг друга.

Вот наш ответ на призыв к расколу и чистке, откуда бы этот призыв не раздавался. И Сергей Кургинян с его несомненными заслугами перед патриотами, с его непримиримым сопротивлением к оккупантам подпадает под эту этику. Пожалуй, здесь бы и остановиться, мягко, на дружелюбной ноте выйти из полемики. Однако невозможно не коснуться той претензии Кургиняна на монополию в идеологии, которая нет-нет, да и возникает то в статье, то в интеллектуальном диспуте и которая оформлена в его научно-идеологическом центре, задуманном как «фабрика идеологии».

Мы помним Кургиняна идеологом экономического социального централизма, которым он пытался оснастить последнюю когорту государственников, надеясь на их политическую волю, так никогда и не появившуюся. Их воли хватило лишь на то, чтобы перед концом государства выбраться из-под гипнотического воздействия лжекумира, нарушить субординационный партийный и государственный централизм, сложиться в вялый ГКЧП — да так и исчезнуть, оставив после себя пепелище СССР. Вместе с ними ушла кургиняновская идеология прорыва в постиндустриальное общество.

Мы знаем Кургиняна как «магического коммуниста», стремившегося сформулировать коммунистическую идеологию с включением в нее космистских компонентов, превратить двухмерный земной коммунизм в религиозный — трехмерный, наполнив его сакральной сущностью. Кургинян симпатизировал Богданову с его богостроительством, с его мистической задачей основать коммунистическую идеологию не только на классовой борьбе и экономике, но внести в нее таинственную неистребляемую вертикаль. Что это за богдановская мистика, мы теперь понимаем, знакомясь с его теориями по созданию «общечеловеческой» крови, направленными на выведение единой земной расы. Мы угадываем богдановскую мистику в создании Института мозга, куда был перенесен мозг Ленина для изучения, сохранения и возвращения в телесную оболочку к моменту, когда человечество научится синтезировать жизнь. И сама эта оболочка — забальзамированный Ленин — ждет этого желанного для Богданова часа. Все это похоже на черную магию, на Франкенштейна, на черного пуделя, на воскрешение из мертвых, не дожидаясь судного часа, на «штурм неба», закрытого, запечатанного до второго пришествия. Все это и есть, по существу, магический темный оккультизм, возбраняемый христианством, отождествляемый с сатанизмом.

Мы наблюдаем технотронный интеллектуализм Кургиняна, вошедший в сочетание с некоторыми близкими нам националистическими движениями, которые, по словам наших Противников, ближе остальных к фашизму — лучше прочих организованы, оснащены боевыми фракциями, бескомпромиссны и чисты в исповедовании национальных идеалов. И не есть ли это опасное, с точки зрения самого Кургиняна, сочетание «современных возможностей технической цивилизации с дохристианским отношением в сфере иерархии»?

Сейчас, мы знаем, Кургинян работает, уже почти закончил создание идеологии «просвещенного патриотизма», где цивилизация с ее технократизмом сочетается с почвенничеством. Мы ждем с нетерпением этой работы. Но ждут ее также и те, кто уже объявил себя «просвещенными патриотами». Это Румянцев, замечательный «русский патриот», ставший известным своими стремлениями передать Курилы Японии. Это «державник» Станкевич, смешно намазавший рожицу углем, когда спускался с бастующими в шахту и при этом карабкался к власти по демократической стремянке, разваливая по пути Советский Союз. Это и новый «спаситель России», глава Конституционного суда Зорькин, которого демократия интерпретирует как Сергия Радонежского, — а мы помним, как он требовал государственного суверенитета Татарии, гарантируя ей воздушные коридоры сквозь соседнюю с ней Россию. «Просвещенный патриотизм» предполагает и непросвещенный, то есть наш с вами, голодный, холодный, уличный, баррикадный, митинговый, оппозиционный. Он, этот сытый «просвещенный», — еще одна отвратительная маска, которую торопливо напяливают на себя демократы, под чьей демократической облупившейся личиной еще виден коммунистический подмалевок, а под ним в свою очередь — отвратительная природная рожа ренегата, предателя.

Все это очень тревожит и огорчает, вспоминается за чтением статьи «Если хотим выжить».

Наше глубокое убеждение — идеологи не рождаются в кабинетах и интеллектуальных лабораториях. Там рождаются лишь слабые и гибкие эскизы, которые потом предлагаются великому художнику — истории. Этот художник пишет свое полотно на полях сражений, в застенках, в толпищах и революционных катастрофах. И все, что у него получается, уже не напоминает эти хрупкие карандашные наброски, а огромные, слезами и кровью омытые фрески.

Так и сегодня: идеология будущей великой России — коллективное дело. В этом коллективе, насчитывающем 150 миллионов, — каждый вносит в дело свой сочный мазок — и десантник в осажденном Сухуми, и голодная женщина, сжимающая красный флаг, и могучий митрополит, возглашавший с. амвона. В этом коллективе у Кургиняна почетное место, но он один среди равных. В работе, которую мы все исполняем, нет места гордыне, а есть место великому терпению, братолюбию и жертвенности — качествам, которым, не сомневаюсь, вполне обладает Сергей Кургинян.

«День» № 1, 1993 г.