3.2. Евразия и Россия

Идеологизированное сознание не хочет или не может принять того, что можно назвать геополитической реальностью конца XX века. Реальность эта состоит в том, что огромное государство, один из ключевых субъектов мировой истории, один из важнейших факторов геополитической стабильности — ныне не существует. Я говорю о государстве, называвшемся Союзом Советских Социалистических Республик и являвшемся де-факто правопреемником Российской империи. На месте этого государства образуется нечто, никакого отношения к тем или иным идеологическим клише не имеющее, нечто, нами до конца не осмысленное. Нечто, становящееся прямо на наших глазах, и если мы хотим понять природу этого становления, то нам придется отказаться от идеологизированного подхода и принять те определения, которые при всей кажущейся непривычности все же больше отражают происходящее, нежели ласкающие слух, но ничего, увы, уже незначащие привычные термины.

РУССКИЙ ВАРИАНТ ЕВРАЗИЙСТВА

Нам придется признать, что запущенный на территории 1/6 части планеты процесс есть не что иное, как социальный регресс, деградация, распад. И этот процесс не есть следствие неисправимых дефектов социальной ткани, не есть наследие коммунистического периода. Он являет собой результат безграмотного и преступного рецепта оздоровления нашего общества, рецепта избавления этого общества от коммунистической заразы. Суть этого рецепта в том, что разрушение всех прежних форм жизни будет идти путем ломки хребтов, административного подавления механизмов торможения (то есть живых реакций живого социального организма на боль, ему причиняемую), а становление новых форм жизни будет происходить за счет живого творчества масс, то есть органически, с использованием естественных потенциалов развития общества. Этот принцип директивной ломки сверху и отпускания процесса становления на самотек есть нечто неслыханное в истории, есть невиданный гибрид эволюционаризма и рсволюционализма, органики и социального конструирования. Он рожден в творческой лаборатории советников М. С. Горбачева, где-то между 1987–1988 годами, и я до сих пор не могу понять, чего здесь больше — беспредельно жесткой злой воли, воли к уничтожению и России, и мира или же аппаратного маломыслия?

Спору нет, концепция мирового заговора слишком элементарна для того, чтобы объяснить геополитические реалии конца XX века. Но и концепция всеобщей безграмотности, вдруг охватившей наши научные и аппаратные верхи, согласитесь, тоже неубедительна.

Вот почему приходится констатировать, что на территории России впервые оказалась опробована модель сброса самой субстанции исторического бытия и замены этой субстанции игрой как альтернативной истории. Причем в процессе этой замены субъект постистории согласился на игру с неисторией и теперь еще и терпит поражение от нее. Именно такой конфликт игры с историей составляет суть переживаемой нами эпохи, и самоопределяться нам в этой ситуации приходится именно в этой невероятно сложной системе бытийных координат. Зловещий привкус игры, лежащий на событиях в Карабахе и Баку, Фергане и Тбилиси, Бендерах, есть знамение чего-то неизмеримо большего, нежели просто заговор сторонников той или иной версии исторического развития. И если уж говорить здесь о некой злой воле, то это воля посягает на историю как таковую, заявляя нам о пришествии хомо люденс — человека играющего. В подобную игру легко «монтируются» самые различные силы. В ней есть место и оголтелому русскому этнократизму, и фанатичному западничеству, и узости тех или иных корпоративных групповых интересов. Она легко использует и фанатизм толп, и падкость вождей на видимые атрибуты величия, и ангажированность интеллектуалов.

Соединяя точки в этой бесхитростной игровой комбинации, можно легко вычислить ее суть и ее, по крайней мере промежуточных, исполнителей.

Тактика, давно уже применяемая мною к подобного рода игровым комбинациям, неизменна. Обозначая игру, адресоваться к истории. Ибо история есть творчество народов в их связи с теми высшими силами, которые как раз и не приемлют игру со всеми ее претензиями и на тотальность, и на конец истории. Вот почему молчание сегодня есть в той же мере измена истории, как и говорливое и суетливое участие в тех или иных играх, под теми или иными социальными масками. Вряд ли может после всего случившегося произойти на нашей многострадальной земле нечто, хотя бы по преимуществу историческое. Скорее всего игры будут продолжены, а сменены лишь личины. Но как ни мало остается истории в том, что происходит сейчас, мы все-таки должны вести речь о ней и от ее имени.

Итак, субъектами истории являются народы, ее творящие. Одним из величайших народов мира является великий многострадальный русский народ, сотворивший, я убежден в этом, особый мир, особую цивилизацию. Вместе с нею он сотворил и нечто большее, чем она, он сотворил концепцию мира миров, концепцию полифонического единства всех цивилизаций мира. Эта концепция, имеющая своим религиозным символом слияние и единство святой Троицы, и есть русская идея в ее глобальном всечеловеческом смысле. Строя русский мир, русскую цивилизацию на основе подобного полифонизма, русский народ заложил и внутрь своего мира некий особый тип союза народов и союза культур. И именно он явлен нам в различных ликах русской Евразии, меняющих друг друга при поразительной устойчивости воспроизводства неких мета исторических вариантов.

Русский мир, русская цивилизация и есть Евразия в том смысле, в котором мы ее понимаем. Пользуясь историческим аналогом из европейского лексикона, я могу условно назвать такую Евразию срединной, то есть Евразией с русским ядром, Евразией как геополитическим эквивалентом понятия русская цивилизация, русский мир.

Предполагает ли подобное определение подавление неких других народов и лишение их собственно исторической субъективности с растворением в русском море, в океане русской культуры и русской духовности? Нет и еще раз нет. Ибо русская идея, русский империум уникальны именно тем, что, погружаясь в них, народы не уничтожают, а, напротив, выявляют и усиливают свойственную им историческую специфику. Уничтожает и унижает народы лишь игра, ибо для игры они есть не субъекты, а объекты, карты и инструменты.

Это, кстати, с предельной беспощадностью выявила та игра, которая с невероятной вульгарностью была опредмечена на нашей территории в последнее трагическое семилетие.

Идентифицирую ли я игру с понятием Запад? Это серьезный вопрос, и отвечать на него следует соответственно. Нет. Запад для меня не является сам по себе носителем всего лишь игрового начала. Он тоже есть субъект мировой истории, непреходящий и непреложный в своем величии. Игрой становится его сущность лишь в одном единственном случае: если он начинает претендовать на универсальность, тотальность, всеобщность, отрицая русскую идею как идею мира миров и с беспощадностью уничтожая Россию. С этого момента Запад подписывает себе смертный приговор, ибо двигаться в истории своим путем он уже не может, а должен растворять, растворяясь.

В этом смысле русский фактор, русская, или срединная Евразия, есть одновременно и отстаивание права Запада на самостояние, и отстаивание права на самостояние всех других субъектов исторического процесса. Именно это право и этот фактор были подорваны той неблаговидной игрой, которая была развернута на нашей территории под видом борьбы с коммунизмом и с «империей зла». То, что речь шла об игре, причем игре с весьма неблаговидными целями, было очевидным для любого мыслящего человека по крайней мере с начала 1987 года. Стоит, кстати, задуматься сегодняшнему руководству Соединенных Штатов Америки, что означало в предшествующие периоды именование одного из членов Совета Безопасности ООН, державы, с которой велись переговоры исторической значимости, державы, чья подпись стоит на ялтинских и потсдамских (!) соглашениях, «империей зла»?

В ответ мы не станем называть Соединенные Штаты «империей зла», хотя они дают для этого определенные основания. Злом та или иная держава становится лишь в момент, когда она принимает концепцию неисторического игрового существования. Если Америка есть один из миров, самостоятельная цивилизация, самостоятельным путем движущаяся в пространстве всемирной истории, то она никоим образом не является для нас «империей зла», и мы готовы помнить имена Рузвельта, Кеннеди, Хемингуэя и особенно Фолкнера.

Но если Америка становится «пакс-Америка», то есть перестает быть собой и растворяется, растворяясь, если претендует она на роль мирового жандарма, то в этом качестве она становится «империей зла» так же, как становится ею и любая держава, будь то германский рейх или красная земшарная республика. В этом смысле мы готовы признать справедливость обвинений в адрес не русской (и не китайской), а именно абстрактно транснациональной и растворяюще-мировой коммунистической идеи. Но основа тотальности есть, конечно же, Запад с его идеей мононачалия мира, противоречащей православной традиции. И начиная с Никейского собора и раскола церквей, мы имеем основания говорить о глубоком расхождении между нами и Западом именно на базе признания и непризнания тотальности абсолюта. Если Запад хочет расстаться со своими суперпретензиями и тем самым спасти себя, то, признав Россию и именно русское евразийство, он должен осуществить глубокую ревизию собственных оснований, и в том числе пересмотреть философию модернизации, признав ее устаревшей и слишком уж производной от неотомизма с его гносеологическими претензиями.

Вот уровень дискуссий по Евразии, который только и должен быть принят нами сегодня, если мы хотим не играть, а быть и пре-существовать, ответствуя от истории. В противном случае лукавое слово «Евразия» начнет творить свою самоубийственную и убийственную для мира черную мессу, противостоять которой Запад и весь мир в целом будут не в состоянии.

ИСЛАМСКОЕ ЕВРАЗИЙСТВО

Мы знаем, что этноконфессиональный баланс в Евразии нарушен. И в этот момент, когда мы выступали и выступаем с категорическим непризнанием беловежских соглашений, называя и продолжая называть их преступными, мы говорим именно о подломе, подрыве и даже сломе этноконфессионального баланса, что приводит к повседневному разрушению всех геополитических реалий современного мира. Движение Украины в сторону Германии ставит русских один на один со всем многоликим исламским миром. При этом русскому национальному самосознанию нанесена глубокая травма в результате игры, развернутой против него в последнее семилетие.

Это обстоятельство фатально требует от нас хотя бы временного геополитического сжатия, ибо сегодня, в условиях враждебности к нам со стороны Запада, мы не можем и не должны стремиться к сохранению многих уже потерявших для нас смысл атрибутов империи. Возможно, мы восстановим их завтра в другом виде, но сегодня это для нас в новой геополитической ситуации может стать непозволительной роскошью.

Рассмотрим, чем это чревато для Запада и для мира? Уже в апреле-мае этого года на юге начнет громыхать серия геополитических взрывов. Первой ласточкой, по-видимому, будет Таджикистан. В условиях, когда эффективный контроль над ситуацией для нас уже невозможен, когда между Таджикистаном и нами находится пространство чужого суверенного государства с названием Казахстан, единственный разумный и отвечающий интересам России выход — есть немедленный увод русских войск из Средней Азии и мобилизация всех национальных сил с целью обеспечения принятия русских беженцев на нашей территории в максимально благоприятном для них режиме.

Отвечать по своим имперским обязательствам в условиях, когда империи нет, мы не должны и не можем. Так сказать, «либо-либо».

Что касается меня лично, то, с благожелательным интересом следя за многими разумными действиями Нурсултана Назарбаева, я тем не менее совершенно не понимаю, почему Россия с такой уж самопожертвенной готовностью должна оберегать южные рубежи его державы и сохранять благополучие Казахстана, проводящего, конечно же, неизмеримо более разумную реформу экономики, нежели фанатичные русские западники гайдаровско-ельцинской ориентации.

Трагически переживая распад СССР и осознавая геополитические последствия такого распада, я тем не менее стою на позиции, согласно которой каждая из суверенных держав, коль скоро она уж так стремится сохранить суверенность, должна получить от этой суверенности не только плюсы, но и неизбежные минусы, и обеспечение стабильности с юга — есть личная забота руководства Казахстана и казахских национальных элит. Единственный вариант, при котором это может стать делом России, — это вариант признания реалий срединной Евразии и самоопределения ряда национальных субъектов, в том числе и к абхазского, в русском геополитическом векторе, что вовсе не унизит, а лишь усилит звучание их национальных культур и меру их исторической субъектности.

Я, естественно, исхожу при этом из того, что антирусская ориентация российского руководства есть временный фантом, всего лишь зловредная геополитическая химера, которая в ближайшее время будет преодолена. И хотелось бы, чтобы это произошло мирно и в рамках существующей конституции.

В этом смысле я полностью разделяю обвинения ряда моих коллег, представляющих исламское сообщество и народы тюркской группы, которые говорят о том, что ориентация в русском поле сегодня крайне затруднена по причине, мягко говоря, размытости и невыявленности оного в российском истеблишменте, вплоть до непосредственного руководства Россией. Что ж, могу лишь посочувствовать и им, и себе и обратить внимание их на то, казалось, очевидное обстоятельство, что жить и развиваться их народам придется не один год и не одно десятилетие, а делая что-нибудь на века, следует, конечно же, оставаться верным великой мудрости Востока, тактичности и тонкости восточных традиций.

Вместо этого налицо еще одна модель игры, предлагаемой русским с некими двусмысленно лживыми реверансами. Речь идет о мозаичной Евразии, где якобы возможен прямой геополитический союз именно региональных элит: ферганской, наманганской, курской, красноярской и прочее. Оставляя в стороне качество этих элит, что лично для меня глубоко небезразлично, я хотел бы обратить внимание на другое, а именно на то, что в этой концепции в очередной раз отсутствует понятие истории, ибо нет национального субъекта, а есть некие, нанизанные на своего рода нитку, постисторическис игровые реалии. Что это за нитка, для меня очевидно. Ниткой здесь является именно исламский проект нового мирового порядка в его ортодоксально-конфессиональной или же тюркско-неоязыческой разновидности. Промежуточной стадией реализации этого проекта является исламизация или отуречивание Северной Евразии. Как ни странно, но вторая разновидность этого проекта получает поддержку и Запада, и США, что, на мой взгляд, не говорит в пользу высокого качества хотя бы только лишь игрового менталитета. Исламская Евразия или Евразия тюрков — великий Туран — вот игровые маски, лежащие в его исламской ипостаси. И эти маски должны быть сорваны.

ТЕВТОНСКИЙ ВАРИАНТ ЕВРАЗИЙСТВА

Я подробно описывал данный вариант в ряде публикаций, вызвавших бурную реакцию в русских патриотических кругах и град обвинений в мой адрес по части раскольничества и прочих ужасов и кошмаров. Я надеюсь на постепенное окультуривание русского патриотического движения, при котором эти круги поймут, что подлинные ужасы и кошмары не столь очевидны и выступают под сладкоречивыми масками. В любом случае модель Жана Тириара с его Европой от Дублина до Владивостока поразительно совпадает с моделью Андрея Сахарова, с той лишь разницей, что на вершине оккупационной пирамиды того или иного европеизма разные политические силы Европы видят себя. Что касается меня, то для меня очевидно, что в условиях геополитической нестабильности вопрос о том, какие силы оседлают евразийство в его прозападной модификации, предрешен, и это будут силы черного тевтонского Ордена.

В равной степени не принимая западнического евразийства в его американской и германской редакции, я тем не менее выступил против германского варианта, поскольку он является наиболее реальным. Тем самым я выступаю против наибольшей опасности для истории и для России. Сегодня она исходит оттуда. Как это кому-то не покажется странным.

Мир, увы, устроен не так просто, как это хотелось бы и демократам, и патриотам, которые едины, увы, в этом своем упрощенчестве и на его основе, как мне кажется, порою даже готовы подписать антиинтеллектуальный консенсус, что для меня, в условиях игровых реалий XXI века, равносильно капитуляции.

Итак, тевтонское евразийство, разрабатывавшееся рекламируемой Александром Дугиным организацией «Ваффен-СС», представляет собой сеть неофеодальных центров на периферии Европы с мощным ядром срединной Европы (миттель-Европа), полностью контролирующим эти неофеодальные центры.

Эта модель вынашивалась германским империализмом давно. Она отчасти была реализована в эпоху Брестского мира, и странно, право же, читать апологетику ей в так называемой патриотической прессе. Вот уж подлинный конфликт между игрой и историей.

ОБЩИЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬ

Тевтонский, исламский, тюркский, а возможно, и ряд других проектов могут приобрести геополитическую согласованность. Возможно, они уже и приобрели ее. Если это так, то конец США, конец европейской демократии и европейской истории предрешен. Кое-кто может радоваться этому, ибо именно европейские, американские: игроки; беспощадно уничтожали Евразию русских. Но, понимая, что следующие игроки будут лишь еще беспощаднее, я продолжаю выступать-с защитой истории.

На практике это означает всяческое содействие нормальному становлению национального самосознания русских, понимаемых мною именно как нация — полиэтнос. Это и есть современный русский национализм, не деформировано-примитивизируемый и выставляемый напоказ в своем гротесково-пародийном обличье, а отвечающий всей сложности задач, стоящих ныне перед русским народом.

Итак, первая задача — такой, современный русский национализм.

Задача вторая — обозначение русского народа как ключевого (в случае его полиэтнического определения!) субъекта в пространстве нынешней Российской Федерации. Русский народ в этом смысле почти уникален, и разговор о его всечеловеческой природе имеет глубокий смысл и отнюдь не спекулятивен. Но это никоим образом не снимает с нас ответственности за определение вектора национальной идентичности русских, за сохранение и упрочение фундаментальных констант их народного бытия. Русская нация как полиэтнос — это более 80 процентов населения Российской Федерации. Этот факт, который топят в речах о «80 Бельгиях», означает, что Российская Федерация могла бы быть унитарным национальным государством и построение жесткой федерации есть именно уступка русской нации другим народам Российской Федерации. Обозначение формулы «нации — строителя государства». Создание единого и неделимого ядра российских территорий с демократичной, в подлинном смысле этого слова, то есть правовой, но достаточно жесткой властью.

Задача третья — стабилизация и развитие на базе единства традиций и государственности.

Задача четвертая — борьба за воссоединение русской нации, то есть большую Россию в рамках хотя бы так называемой «зеленой линии», то есть того варианта, который применяется в решении национальной проблемы на Кипре.

Задача пятая — интеграция в русском поле всех наций и народов Евразии, считающих это для себя желательным и готовых к отказу от так называемой суверенности во имя единства истории. Только такая Евразия — срединная, русская в векторе Камчатка-Адриатика (а не Дублин-Владивосток, как предлагают европейские евразийцы) может быть нами признана и принята и как государственный идеал, и как руководство к действию.

Перефразируя выражение канцлера Германии Коля, я могу сказать, что русские могут занимать в Евразии только исторически присущее им место держателей, либо… либо они обойдутся без Евразии, а вот обойдется ли без них Евразия — это вопрос.

«Россия», 1993 г.