Глава 10 Волчий переводчик

Январь 2007

Что бы ни сулил традиционный китайский гороскоп, но все, чья жизнь тесно переплелась с судьбой Ромео, будут вспоминать 2007 год как год волка – время сильных потрясений и нарастающего напряжения, когда не оставляло ощущение, что запутанная нить этой истории, поначалу сулящей приятные новые открытия, привела ко множеству проблем, и назад пути уже нет. Всем тем, кто делил с черным волком общее пространство четыре зимы подряд, приходилось бороться со все более жесткими местными реалиями. Намерения изменялись, пути расходились, разногласия возникали, и не только в стане противников волка, но и среди его союзников. А пока все мы пререкались и метали молнии в своих теплых логовах, Ромео был занят вопросами выживания, известными только волкам. Остальное его не касалось.

Стиснув зубы, я стоял у окна на втором этаже и вглядывался в белое полотно озера, залитого лучами январского полуденного солнца. Рядом с утесом Биг-Рок, максимум в полумиле от нашего дома, собралась небольшая толпа – примерно человек двадцать и с десяток собак. Разумеется, повод был мне известен – он находился там же, темнее любой тени на снегу, и привлекал к себе внимание всей этой публики вместе с их собачьими «придворными». Но в отличие от предыдущих лет, это было не стихийное дог-пати, а, скорее, организованное мероприятие, которое продолжалось уже больше часа – и происходило оно не только сегодня, но уже нескольких дней подряд, начавшись две недели назад.

Я настроил бинокль, и, конечно же, в фокусе оказалась неразлучная пара – ходивший размашистой походкой с прямой спиной мужчина и крупный черный лабрадор – Гарри Робинсон и его собака Бриттен. Каждый раз, когда волк отходил от толпы и посматривал в сторону противоположного берега озера, словно собираясь уйти, Гарри приближался к нему на расстояние вытянутой руки и стоял так, пока Бриттен и Ромео обнюхивались и возились друг с другом под прицелами фото- и видеокамер. Когда волк расслаблялся и снова приближался к толпе, Гарри, ведущий этого собачье-волчьего шоу, уходил в тень, предоставляя арену Ромео и его товарищам по играм.

Гарри Робинсон, целых три года проявлявший скромность, если не сказать скрытность, относительно того, что касалось его длительных прогулок с волком, неожиданно сменил свою позицию на противоположную, начав активно демонстрировать взаимоотношения с Ромео, которые невозможно было игнорировать. Выбрав площадку всего в паре сотен метров от парковки, у начала маршрута по Западному леднику, он практически регулярно проводил сеансы близкого взаимодействия с волком для любого, кто мог пройти сотню метров, причем иногда прямо в городской обуви. Конечно, те, кто давно наблюдал за волком издалека, были рады возможности пообщаться с ним поближе разок-другой, но все же контакты Ромео с людьми были избирательны. Несмотря на свое дружелюбие, он был насторожен и даже пуглив в отношении большинства незнакомцев, особенно тех, кто, пристально глядя, шагал к нему напрямик, при этом не имея при себе «правильной» собаки, а то и вовсе никакой. Для стороннего наблюдателя он по-прежнему представлял собой загадочный и опасный объект, который чаще всего рассматривался с приличного расстояния. Но теперь Гарри и Бриттен, непревзойденная команда, неизменно притягивающая к себе волка, предлагала приблизиться к нему, приманив животное и удерживая его на расстоянии тридцати-сорока метров, а порой намного ближе. Чего, черт возьми, он добивался и зачем?!

Однако это было всего лишь первым отделением сюрреалистичного циркового шоу, действие которого происходило на двух аренах. Через несколько минут после ухода Гарри, в послеобеденное время, другой клубок из собак и людей закручивался вокруг волка на противоположном берегу озера, рядом с устьем реки. А некоторые наблюдатели просто прохаживались по озеру, переходя с одного места на другое, словно волк был гольфистом Тайгером Вудсом на турнире «Мастерс».

Фотограф Джон Хайд фиксировал происходящее как раз с того момента, когда Гарри покидал место действия, с начала января 2007 года – практически ежедневно. В течение двух лет, благодаря настойчивому упорству и при помощи двух добродушных соседских лабрадоров шоколадной масти (которых он брал в аренду), Хайд приучил Ромео подпускать себя на невероятно близкое расстояние, иногда настолько, что между ними едва был виден просвет. Ему не нужно было искать волка – Ромео приходил навестить собак, а заодно и его.

Как профессиональный фотограф дикой природы Хайд ценил предоставленную ему редкую возможность и снимал так, словно видит это в последний раз, что и правда могло произойти в любой день. И хотя он следовал за волком повсюду, куда бы тот ни вел, Хайд старался выбирать места с хорошим освещением и выигрышным фоном. Пляж Дредж рядом с устьем реки в солнечный морозный денек был в буквальном смысле идеальной картинкой, куда ни глянь. Больше того, это было излюбленным местом Ромео. Но на этой открытой площадке с потрясающими видами Хайд не мог не привлечь внимания зевак. Работая в местах скопления публики, он с трудом отделывался от тех, кто хотел следовать за ним, чтобы не упустить возможность получить на память что-то, связанное с волком. В итоге, к большой досаде Джона, несколько дней ему пришлось провести в окружении толпы фотографов и зрителей, которые то и дело влезали в выстроенный им кадр, отвлекая Ромео и собак. «Я не хотел ни с кем делить волка, – сказал он мне годы спустя. – Я хотел владеть им безраздельно»[44].

Гарри и Хайд провели один на один с Ромео столько же времени, сколько, должно быть, все жители Джуно, вместе взятые. Помимо регулярных встреч на публике Гарри продолжал свои дальние вылазки, по крайней мере, раз в день, с утра или вечером, чтобы увидеться с волком наедине, обгоняя Хайда по общему количеству часов общения минимум в два раза. Будучи очарованным аурой волка, я знал, что испытывают оба мужчины. Я не винил их, но стоило бросить из окна один лишь беглый взгляд, как сразу становилось ясно, что не так все радужно. Независимо от их намерений – один явно пытался продемонстрировать волка всем, а второй, напротив, отказывался это делать – итог так называемого «шоу Гарри и Хайда» был один: Ромео стал объектом более частого и близкого контакта с человеком, чем когда-либо, в том числе и с теми, кто имел смутное представление о том, как вести себя с волком.

В то же время его неумышленно приучали подпускать к себе целую толпу незнакомцев на расстояние выстрела в упор, пусть эти контакты и не давали поводов для беспокойства даже скептикам.

Жизнь Ромео была подобна сползшему на карниз весеннему снегу – достаточно взмаха крыла пролетевшего мимо ворона, чтобы он рухнул.

* * *

Предчувствие надвигающейся беды усиливалось на фоне политических событий. В декабре 2006 года Сара Пейлин вступила в должность губернатора штата Аляска и сразу же внесла свою лепту в сферу управления дикой природой: каждый лось – консерватор, каждый волк – либерал и все в таком духе. И хотя за пределами Аляски Сару периодически ругали или хвалили за ее решительные действия по регулированию численности волков, эта проблема будоражила здесь всех задолго до ее рождения. Она явилась лишь катализатором процесса незатихающего гражданского конфликта (а точнее – войны), который уже давно поделил жителей Аляски примерно на два равных лагеря[45].

Два предыдущих тайных голосования, проведенных по инициативе граждан, временно приостановили действие программы регулирования численности хищников. Но каждый раз законодательные органы возобновляли ее. А с 2002 года, при губернаторе Фрэнке Меркауски, она еще больше активизировалась. Когда на сцену вышла Пейлин, несколько областей размером со штаты Среднего Запада были уже доступны для отстрела волков с воздуха с помощью частных пилотов и охотников со специальными разрешениями. Назначенные Пейлин чиновники в Департаменте рыболовства и охоты штата Аляска и Комитете по охоте штата были связаны с консервативными группами спортсменов-охотников, существовавшими за пределами штата. Среди них такие, как «Охотники за сохранение дикой природы и среды обитания» и «Сафари Клаб Интернешнл», плюс организация, действовавшая внутри штата, – Консультативный совет по вопросам окружающей среды штата Аляска. Все они ратовали за усиление мер, направленных на сокращение численности хищников. Они считали это научно обоснованным подходом и убеждали всех, что подобное обращение с крупномасштабными сложными экосистемами автоматически увеличит численность лосей, карибу и оленей, на которых можно будет охотиться. А если даже и нет, что с того? Уменьшение численности волков может быть только плюсом.

Законодательной нормой Программы интенсивного управления предусматривалось управление дикой природой «на благо человека», а для них это означало поддержание многочисленности охотничьих трофеев и животных мясной породы в данной местности («максимальный промысловый запас»). Большинство ведущих биологов дикой природы подтверждает, что подобное управление истощает природную среду и обеспечивает практически вечный цикл «бум – спад», влекущий за собой бесконечное регулирование численности хищников, а волки и медведи становятся виновниками неизбежного сокращения популяций животных. Но разве волки и медведи менее ценны и с коммерческой точки зрения, и сами по себе?

Однажды я слышал, как один из самых уважаемых и опытных биологов Департамента рыболовства и охоты ворчал, что «максимальный промысловый запас» – это очередное очковтирательство, недостижимая цель, поставленная далекими от науки людьми, которые ничего не понимают в динамике экосистемы. Но биологи штата, которые ставили под сомнение данный план, быстренько научились держать свое мнение при себе. Противоречащий принципам научной дискуссии, созданный в кулуарах, но вполне реальный приказ подавлял инакомыслие в рамках департамента. И на Аляске, и за ее пределами эта вызывающая разногласия тема становилась все более болезненной, усиленная масштабом и интенсивностью программы, невиданной со времен территориального деления Аляски, когда волков еженощно истребляли нанятые государством на деньги налогоплательщиков охотники, получающие полную ставку плюс вознаграждение за каждого убитого волка.

Инициатива Пейлин, привлекшая внимание всей страны, лишь подлила масла в огонь. Мы с Джоэлем Беннеттом тоже оказались втянутыми в это дело, войдя в число инициаторов тайного голосования, проходившего по всему штату и направленного против того, чтобы задействовать частных пилотов и охотников для истребления волков. Мы также требовали, чтобы регулирование численности хищников в конкретной местности подкреплялось местными научными исследованиями, которые бы подтверждали, что волки действительно приводят к сокращению популяции промысловых животных (зачастую вовсе не хищники, а низкое качество среды обитания и суровые зимы становятся главными факторами сокращения численности лосей, карибу и оленей). В качестве защитной меры уполномоченный Департамента рыболовства и охоты должен иметь вправо предупреждать о возможных опасностях и рисках, которые могут быть спровоцированы локальным регулированием численности хищников, осуществляемым биологами департамента.

Предложение выглядело довольно скромным, хотя, конечно, нас, представителей инициативной группы, изобразили фанатами волков и подставными лицами, поющими под дудку пришлых радикалов, и это несмотря на то что я долгие годы прожил на Севере среди охотников-инупиаков. Шерри, я и десятки других людей по всему штату стояли на перекрестках улиц – от Кетчикана до Коцебу, собирая десятки тысяч подписей, чтобы набрать достаточное число голосов. Все, чего мы хотели, это то, к чему призывали многие авторитетные биологи дикой природы: осуществлять программу по регулированию численности волков, опирающуюся на данные научных исследований, в рамках которых изучалась бы специфика конкретной местности, а не на политические потребности или псевдонаучные заключения.

Подобно всем тем, кто был тогда на передовой этой борьбы, я нажил себе врагов по всему штату и потерял друзей, а еще привык к тому, что на меня сыпятся проклятия людей, которых я никогда не видел. И все же я не планировал становиться единственным официальным представителем инициативной группы. Я надеялся на то, что Джоэль, закаленный двумя предыдущими голосованиями и имевший опыт продолжительной работы в Комитете по охоте штата Аляска, станет нашим уполномоченным лицом. Но его ждали гораздо более важные дела. Его жена Луиза, долго боровшаяся с раком груди, умирала. Он должен был быть рядом с ней, а это означало долгие отлучки в госпиталь в Сиэтле и уход за женой дома. Я, конечно же, понимал необходимость его отсутствия.

Эта последняя кампания в затянувшейся войне с волками Аляски бушевала с 2005 года, и оставался еще почти год до голосования, которое должно было пройти в 2008 году, единственного, в отличие от двух предыдущих, когда нам не хватило нескольких процентов необходимых голосов из-за ряда взаимосвязанных факторов. Не последним из них был стиль изложения текста бюллетеня для голосования (выбранный штатом) – столь заковыристый, что многие голосующие выбрали не тот пункт. Вне всяких сомнений, политика регулирования численности хищников была смещена в сторону права, а был ли этот сдвиг временным или нет, оставалось только гадать. Оглядываясь назад, я постоянно думаю о том, что мне следовало сделать или сказать, чтобы каким-то образом повлиять на ход той кампании.

Несколько недель спустя, в один из майских дней, когда стояла чудная весенняя погода, мы узнали, что наша подруга Луиза умерла у себя дома. Двумя днями ранее мы с Шерри остановились возле идиллического дома у моря, в котором они жили с Джоэлем, чтобы попрощаться. Окна были открыты, и рыжие колибри подлетали к кормушкам, болтая друг с другом без умолку. Мы подошли по очереди, чтобы взять ее за руку. Она то приходила в себя, то отключалась, превозмогая боль, закрыв глаза и улыбаясь нашим голосам. И я вспомнил ее всего несколько месяцев назад, как она, опершись на лыжные палки, вдруг застыла в начале дороги, ведущей к палаточному лагерю. Она смотрела на озеро, в сторону ледника, надеясь увидеть Ромео в последний раз. Позже Джоэль закажет сделанную вручную скамейку из кедра и установит ее на то самое место, чтобы прохожие могли отдохнуть и полюбоваться тем же видом, которым наслаждалась Луиза.

На спинке этой скамейки есть бронзовая табличка с изображением воющего Ромео. Нам хочется верить, что Луиза слышит его…

Хотя на тот момент в юго-восточном регионе и не планировалось никакой «выбраковки» волков, однако Джуно как столица штата была одновременно местом резиденции губернатора и расположения центральных офисов Департамента рыболовства и охоты. Нисходящие сверху концентрические круги преобразований не могли не затронуть мир Ромео. Местных противников волка лишь подстегнула агрессивная официальная риторика: «регулирование численности волков – это не просто разумное и ответственное планирование и управление ресурсами, но также сохранение дикой природы и защита наших семей». В общем, как ни крути, для самого известного на Аляске и самого доступного волка настали тяжелые времена. Его дружелюбная натура только раздражала и даже бесила тех, кто не видел никакой пользы в этих животных, особенно в таком странном существе, противоречащем их собственной злобной природе. Ромео, невольно ставший образцом добрых отношений между волками и людьми, теперь, как никогда прежде, рисковал быть уничтоженным за то, что подавал слишком хороший пример.

* * *

И вот я сидел в совершеннейшем разладе с самим собой и думал, что сказать Гарри или Джону. Я понимал мотивы обоих мужчин: Гарри проводил время с волком просто как со своим другом, в то время как Хайд реализовывал не только профессиональный, но и вообще свой редчайший в жизни шанс. Хайд, конечно же, делал все, что мог, чтобы защитить волка, пока он был с ним, ну а Гарри считал это своей важнейшей миссией. От них меня отличали только собственные соображения и вопрос меры. Я уверен, что для нас троих волк был скорее членом семьи, чем просто диким животным, но для меня он в первую очередь был живым, дышащим напоминанием о том, что я надеялся, да так и не смог спасти, одним из призраков моего прошлого.

Учитывая все, что нас объединяло, любой, вероятно, подумал бы: ну что тебе стоит подъехать к ним, катаясь на лыжах, и поболтать по-дружески, решив все проблемы. Но в отношениях между нами троими все было не так просто. Это покажется странным, но, несмотря на то что мы с Гарри были одними из первых, кто увидел волка в 2003 году, мы еще ни разу не встречались лично. По телефону мы беседовали не более четырех раз, и все в течение 2006 года, сравнивая свои впечатления от двойника Ромео и обсуждая другие моменты. Джона же я знал много лет, но мы редко общались, а когда это происходило, просто вели задушевные беседы, никогда не затрагивая тему черного волка. Между собой Гарри и Хайд были едва знакомы.

Мы все трое издалека виделись на озере месяцами и даже годами, но при этом редко вспоминали о самом факте существования друг друга, словно были кавалерами, претендующими на руку одной экзотической красавицы, что одновременно притягивало и отталкивало нас. Учитывая наше влечение и общий объект интереса, такое сравнение вполне уместно. Игнорируя друг друга, каждый из нас заявлял свое приоритетное право, отказывая в нем соперникам. Если даже мы, три человека, которые знали Ромео лучше всех, не смогли объединить усилия, чтобы защитить его интересы, то кто бы тогда смог и вообще захотел?!

Конечно же, я был зол, день ото дня переходя от раздражения к ярости. Гарри и Хайд проводили слишком много времени с волком ради своего собственного блага, не ища путей выхода для него. Однако это была лишь одна из мыслей, не дававших мне покоя. Другая ей полностью противоречила и заключалась в следующем: если Шерри, я и Анита, как и некоторые другие наблюдатели, предпочли держаться со своими собаками подальше от волка, это вовсе не означало, что другие поступают неправильно, общаясь с ним. Снова и снова я напоминал себе, что это не мой волк и не чей-либо еще. И не важно, что мы все думали. А чего же хотел сам волк?

Ромео, который ждал с раннего утра до позднего вечера каждого из этих людей с их собаками и потом зависал с ними часы напролет, всегда голосовал самим фактом своего присутствия, а когда ему нужно было, он растворялся на горизонте на мгновение или на целую вечность. Утверждая, что Гарри или Джон каким-то образом обманывают его, я тем самым недооценивал недюжинный интеллект самого Ромео, не говоря уже о его магическом даре обращать непростые ситуации в свою пользу. Это было очевидно: вместо того чтобы быть использованным людьми, он каким-то образом заставлял их предоставлять ему то, чего он хотел больше всего – тесных регулярных контактов с дружелюбными собаками, достаточно частых для ощущения продолжительной связи, как в стае. Ромео сам делал выбор, и нам приходилось считаться с его инстинктами и решениями, которые до сей поры не подводили его.

Но с появлением этих все более частых и близких контактов, которые стали почти ритуальными, превратившись в публичное шоу, разве Гарри и Хайд не стали для всех соавторами руководства, обучающего тому, чего нельзя делать с дикой природой, а именно: влиять на естественное поведение волка; приучать к близким и продолжительным контактам с человеком, делая его еще более незащищенным перед людьми с недобрыми намерениями; создавать для него стрессовые ситуации из-за своего близкого присутствия; монополизировать общественное достояние; подавать плохой пример другим и уменьшать его шансы на выживание, отнимая у него время, которое он мог бы потратить на охоту и отдых? Это был анализ, продиктованный здравым смыслом, с ним согласилось бы большинство профессионалов, работающих в сфере охраны дикой природы. И в большинстве случаев эта оценка была в самую точку.

Однако жизненные реалии этого волка, как и все, связанное с ним, были гораздо сложнее. Ромео, которому на тот момент было уже минимум шесть лет, находился в прекрасной физической форме: блестящая шерсть, ясный взгляд, нестертые зубы, широкая грудь и ровная поступь – красивый и здоровый волк, какого еще поискать. Я почти не сомневался, что его вес переваливал за шестьдесят, а в изобильные времена, может быть, даже за шестьдесят пять килограммов – исключительный представитель своего вида по любому стандарту.

Как бы там ни было, но общение с Гарри, Хайдом и их собаками, похоже, повлияло на него самым благотворным образом.

Люди, которые были уверены (как и большинство тех, кто знал волка) в том, что дурной человек с ружьем, ловушкой, машиной, неконтролируемой собакой или неверной оценкой ситуации представлял для волка самую большую опасность, также понимали, что в правильной компании этот риск практически сводился к нулю. Проще говоря, никто не сможет незаконно подстрелить или поймать волка, если рядом будут свидетели.

В то время как сотни жителей Джуно, намеренно или нет, толпились, наблюдая за волком, в моем распоряжении было, вероятно, самое выгодное местоположение, с прекрасным видом из окна и близостью к территории Ромео. Именно Гарри и Хайд чаще всего были теми двумя бойцами на передовой. С прагматической точки зрения было бы сложно найти лучших охранников, чем эти двое: опытные туристы, которые чувствовали себя комфортно и уверенно рядом с Ромео, они знали его манеры и привычки и не терялись, когда нужно было что-то посоветовать или скорректировать поведение зрителей. Но главное – они находились с ним долгие часы, с утра до вечера. Ни Лесная служба, ни Природоохранная полиция штата, ни Департамент рыболовства и охоты, имеющие в своем распоряжении людские ресурсы, не могли и не хотели выполнять то, что эти мужчины делали по собственной воле. И не важно, были ли их мотивы бескорыстными, преследовали ли они свои эгоистические цели или и то и другое, конечный результат – то, что было значимо, если вы действительно заботились о Ромео, – был налицо.

Что касается моей ревности (в конце концов, я понимал, что на их месте мог быть я, общаясь каждый день на расстоянии вытянутой руки с диким животным, которого я любил, как никто другой), я вынужден был раскрыть ладонь и отпустить его. И хотя я все прекрасно понимал, все равно возмущался этими массовыми сценами на озере. Слишком много людей, у которых было слишком мало опыта и недостаточно здравого смысла, подходили на очень уж близкое расстояние даже для самого безобидного животного. Никто не мог гарантировать, что сможет контролировать ситуацию, пойди что-то не так.

Как оказалось, публичные демонстрационные сеансы с волком Гарри устраивал исключительно из альтруистских соображений. Поклонники Ромео обращались к нему как к гиду с просьбами показать им волка. Естественно, Гарри надеялся, что чем больше людей будут воспринимать волка как коммуникабельное существо, тем сильнее будет их желание защитить его и рассказать о нем всем остальным. К тому же Гарри, похоже, соответствовал определению «волчий переводчик», данному местным пилотом, который наблюдал, как он, Бриттен и волк гуляют вместе по склону горы Макгиннис, выше границы леса. Всем, кто спрашивал, Гарри объяснял, что они с Ромео друзья, и это было не хвастовством, а лишь констатацией факта.

Дружба – странное и, по мнению многих, наивное слово для описания отношений между человеком и диким зверем, особенно таким, который может пожирать детей. Даже вопрос с именованием волка сам по себе вызывал негативную оценку чиновников из природоохранных ведомств и самозваных спортсменов-охотников, а также основной массы скептиков. Что волк мог завязывать прочные и нежные отношения с определенными собаками, допускалось как очевидный факт. Но явная дружба с человеком говорила о другом, спорном уровне межвидовых взаимоотношений.

Конечно, дружба может быть и односторонним, невзаимным потоком позитивных мыслей и поступков от одного существа к другому. Если мы вели себя как друзья волка, вовсе не означало, что мы могли считать его нашим другом. Но как тогда объяснить ту настоящую, искреннюю связь человека и дикого волка, истинно близких друзей, каждый из которых получает удовольствие от общения друг с другом?

Когда я, спустя годы, спросил об этом Джона Хайда, он пожал плечами и покачал головой: «Не-е-е, это все про собак. Волк узнавал меня, он привык ко мне и не имел ничего против, но не более того. – И, помолчав, добавил: – Он был чертовски необычным животным… Я даже не знаю, как объяснить эту связь»[46]. В его взгляде промелькнуло нечто большее, что осталось невысказанным.

У Гарри Робинсона была своя, совсем другая история, которая могла показаться фантастическим сюжетом мультфильма компании «Пиксар». Гарри рассказывал тогда, да и сейчас, что они с волком действительно стали друзьями, во всех смыслах, как могут быть друзьями преданная собака и человек, и даже больше. «Бриттен заменяла ему подругу, любовь всей жизни, а я был, скорее, его надежным другом, альфа-самцом, образцом для подражания. Он стал полагаться на меня как на вожака, в том числе в вопросах безопасности»[47].

Независимо от того, насколько уверенным и спокойным был его голос, я знал, что ему можно верить; правда, я так до сих пор и не разобрался, где та тонкая грань между тем, что действительно было, и тем, что только могло бы быть. Но, несомненно, любой, кто наблюдал за Гарри и волком там, на льду, не мог не заметить особой связи между этими двумя. Это было больше, чем терпимость, больше, чем признание, что-то ближе к доверию: похожие реакции, обмен взглядами, позами и общение, которое связывает человека и собаку – язык тела, жесты, зрительный контакт, короткие голосовые команды. Я бы не сказал, что волк стал дрессированным, и Гарри соглашается со мной: это слово подразумевает раболепство, которого не было. В их случае информация шла в обоих направлениях, что делало общение осмысленным. Если считать, что собака на 99,98 процента волк, то тогда и обратное утверждение верно. И методы коммуникации, которые работают между людьми и одним из этих видов, также должны помогать в сенсорном взаимодействии с другим. Согласен, пропасть между пекинесом и canis lupus – хоть и измеряемая в микронах по двойной спирали ДНК – огромна. В рамках селекционного отбора волк отстает от собаки на много столетий и не может стать собакой просто потому, что мы будем относиться к нему так же, даже если он родился в неволе и в его сознании отпечаталось постоянное общение с человеком.

Но ведь и наш волк не был обычным волком, и Гарри был неординарным человеком. Да и всю их историю не назовешь заурядной.

С 2003 года они с Бриттен встречались с волком почти ежедневно, иногда чаще одного раза в день, и, как правило, общались часами. Они вместе бродили, отдыхали и играли – сначала десятки, затем сотни и, наконец, тысячи часов в любое время года и при любой погоде. Как и у всех, кто встречался с волком, их отношения начались с общения волка с собакой, но в итоге эта связь затронула и его, к большому удивлению самого Гарри. «Со временем, – рассказывал Гарри, – у нас с Ромео установились личные отношения, совершенно независимые от тех, что были у него с Бриттен. Обычно по утрам он сначала бежал к Бриттен, а затем подходил и отдельно здоровался со мной»[48]. Приближаясь, он улыбался, слегка повиливая высоко поднятым хвостом, приветственно зевал и игриво наклонялся.

Ромео уже давно не просто мирился с присутствием Гарри, он вовлекал его в общение: подолгу удерживал визуальный контакт, терся о его ногу, когда они шли по тропе, играл с ним, иногда тыкался носом в бедро. Гарри говорил, что никогда не протягивал руку, чтобы дотронуться до него или погладить, хотя мог это сделать много раз, и никогда не кормил его, как некоторые, кто ни разу не встречался с Гарри, полагая, что это единственный способ, с помощью которого любой может приманить и удержать возле себя дикого хищного зверя. По мнению некоторых обывателей, социальных отношений между человеком и волком, взаимодействия ради общения быть не может. Хотя очевидно, что именно такая связь возникала не единожды, а много раз в нашем коллективном прошлом. А как иначе мы получили в итоге видоизмененных потомков волков, которые лежали у наших ног?

«Обычно он подчинялся ряду моих команд, хотя, как правило, сначала обдумывал их, – говорил Гарри. – Он наблюдал ситуацию и анализировал ее… Но он определенно знал, что означает слово «нет!»[49] И хотя сложно представить, что дикий, никогда не живший в неволе хищник слушается голосовых команд, наблюдая в бинокль за теми массовыми сценами на озере, я несколько раз видел, как Гарри жестами показывает что-то волку или тихо произносит какие-то слова, и тот реагирует. Биолог регионального Департамента рыболовства и охоты Райан Скотт однажды отправил Гарри по электронной почте письмо, где он благодарил его за то, что тот вмешался и остановил конфликт волка с крупной собакой, метисом хаски – волк просто выполнил команду Гарри «отступить».

Но что бы ни происходило на глазах у публики, все самое сокровенное случалось, когда Гарри оставался с волком один на один – на лоне природы, без свидетелей. Чаще всего в морозные снежные короткие дни эти трое шли звериными тропами и даже посещали места свиданий волков в холмистом еловом лесу, над тропой по Западному леднику, или в укромных зарослях в районе Дредж-Лейкс – оба участка были основной территорией черного волка. Летом, когда появление волка было настолько редким, что многие считали, будто он куда-то исчезал, их тайные прогулки начинались в сумерках, в три часа утра. Они уходили далеко, бродя по склонам горы Макгиннис, и поднимались так высоко, что видели внизу бороздчатую гладь ледника. Волк и собака бегали вверх и вниз по склонам, обнюхивая какие-то места и оставляя свои метки. Иногда они останавливались, чтобы поиграть, а еще волк периодически убегал куда-то один, а потом возвращался.

Гарри рассказывал, что волк неоднократно приводил их к покрытому расселинами леднику, ведущему к горе Буллард, менее чем в полумиле от склона Менденхолл, и прежде чем продолжить путь в одиночку, обернувшись, разочарованно смотрел на мужчину с собакой, которые не решались пойти следом за ним по этому смертельно опасному ледовому лабиринту, на противоположном конце которого их ждали прекрасные охотничьи угодья. А еще иногда Ромео приносил им тот изодранный теннисный мяч (возможно, один из наших, оставшийся с той первой зимы) или пенопластовый томбуй, которые он припрятал в кустах, и инициировал игру.

Но каким бы невероятным ни казалось описанное выше, это еще не самое удивительное. По словам Гарри, однажды во время их очередной прогулки Ромео почуял что-то впереди. Он ощетинился, потом с рычанием рванул вперед: из-за поворота тропинки, в десятке метров от них, появилась местная бурая медведица с подросшим детенышем. Когда волк бросился на защиту своей стаи, медведица поджала хвост, а Ромео погнал ее дальше. В другой раз Ромео повел себя точно так же, чтобы отогнать, как предположил Гарри, черного медведя[50].

Опять же, насколько эти истории правдивы? Не было свидетелей, которые могли бы подтвердить большую их часть. Однако когда я слушал Гарри, его рассказы изобиловали такими достоверными деталями, от которых нельзя было отмахнуться. Он указывал мне на конкретные места, где происходили те или иные события: выходы на поверхность скальных пород, поросшая мхом прогалина, едва заметная звериная тропа. Он приводил меня туда, где остались какие-то фактические свидетельства: разбросанные козлиные кости на месте пиршества Ромео и ель со свисающими упругими ветвями, на которые обожал налетать волк, хватать их зубами и тянуть (там действительно остались следы волчьих зубов). Все это подкрепляло его версию событий.

Но, оказывается, были и очевидцы – в частности бывший сенатор штата Аляска Ким Элтон, который время от времени сопровождал Гарри, предлагая свою помощь и поддержку[51]. Именно он сделал снимки Ромео, где тот лежит и грызет кости убитого им козла. Джоэль Беннетт и адвокат Ян ван Дорт тоже несколько раз составляли Гарри компанию. Они подтверждают наличие тесных межвидовых взаимодействий между этим мужчиной, его собакой и диким волком.

* * *

Друзья мои, а как насчет других примеров подобного рода отношений между сверххищником и человеком? Существуют десятки подробно задокументированных рассказов о дружбе длиной в жизнь между содержащимися в неволе или подобранными хищными млекопитающими и людьми – от истории Гризли Адамса и его компаньона, «тезки», медведя Бенджамина Франклина, которые разгуливали по улицам Сан-Франциско XIX века, до рыбака из Коста-Рики Чито Шеддена, резвившегося в пруду с обожающим его пятисоткилограммовым морским крокодилом по имени Почо[52].

Эти и другие рассказы подтверждают эмоциональную способность отдельных хищников-людоедов при определенных обстоятельствах завязывать нежную долгую дружбу с человеком.

Но, как говорится, сколько решетку не золоти, тень от нее все равно черная. Бывают случаи, когда жившее в неволе животное полностью возвращается к дикому образу жизни. Так было в ставшей знаменитой в 1970-х годах истории льва Кристиана и англичан Джона Рендалла и Айса Берга, восторженная встреча которых в Африке годы спустя после того, как льва выпустили на волю, была зафиксирована на пленку. Но неизбежная жизнь в неволе и полная зависимость от своего хозяина, включая кормежку, создают иной контекст, связь, отличную от той, что существовала между Гарри и Ромео, который родился в условиях дикой природы и был свободно гулявшим волком, всегда самостоятельно охотившимся и не дававшим никакого повода связывать его появление с едой. Опять же, Гарри начисто отрицает тот факт, что когда-либо кормил волка, хотя он всегда носил в карманах кусочки мяса для Бриттен. «Однажды я случайно уронил полоску мяса из кармана, – рассказывал он, – и Ромео быстро обнюхал ее и не тронул. У него, очевидно, имелось что-то повкуснее»[53]. С другой стороны, волк был рад подобрать потерянную кем-то рукавицу из овчины, потаскать ее и разорвать на кусочки.

Пищевая обусловленность – прикармливание животных, к которому, как мы уже говорили, неодобрительно относятся специалисты в области дикой природы по очевидным, жизненно важным причинам, – способна создать, по крайней мере, подобие дружбы между людьми и хищными животными, и примеров довольно много.

Одна такая особенная история произошла в наши дни на Аляске. Мужчина по имени Чарли Вандергоу, живя на своем отдаленном участке, в течение долгих лет кормил десятки медведей – и черных, и бурых/гризли – и достиг удивительного взаимопонимания со многими из них. А в итоге он был привлечен к уголовной ответственности. Судя по отдельным кадрам его шестисерийного телевизионного реалити-шоу, по крайней мере, некоторые медведи интересовались не только пищей. Отношения человека и медведей, похоже, выходили за стандартные рамки – очевидный факт социального взаимодействия и даже нежной привязанности.

Использование лакомства для закрепления положительного поведения – это общепринятая практика, которую используют дрессировщики, работающие с дикими животными, включая хищников, таких как косатки и гризли. С некоторыми животными у них устанавливаются тесные социальные связи, которые многие называют дружбой, и вполне обоснованно. Очевидно, что тема обусловленности путем прикармливания не так проста и понятна, как кажется на первый взгляд. Но представители природоохранных органов считают такие явно дружеские отношения обманчивыми, лишь отдаленно напоминающими человеческие, и справедливо утверждают, что подобное кормление приводит к слишком близкому контакту и потенциальной агрессии во взаимоотношениях «человек – животное».

Однако и без прикармливания социальные контакты между людьми и дикими хищниками не только возможны, но еще и не так редки, как может показаться. Я могу припомнить, по крайней мере, десяток случаев из собственного опыта, когда по непонятным причинам животное явно предпринимало попытки общения: например, тот волк в Брукс-Рейндж, который подобрал сук и тряс им передо мной, предлагая поиграть; молодой бурый медведь в поросшей травой низине, слонявшийся в десяти метрах от меня: возможно, сначала он пытался что-то выпрашивать, но потом расслабился и демонстрировал дружеские жесты. А еще был горностай, который опроверг все теории о прикармливании, когда принес мне свежепойманную полевку в качестве подношения: он подскочил поближе и оставил ее у моих ног. И лиса, составившая мне компанию во время лесозаготовительной экспедиции, ну и Ромео, рысцой бегущий навстречу, чтобы, как обычно, просто поприветствовать меня.

Поиск в Google или YouTube выдаст десятки примеров позитивного взаимодействия между людьми и дикими млекопитающими – от львов до акул. Лично для меня самым любимым эпизодом «обратного прикармливания» является случай, когда фотографу из «National Gepgraphic» Полу Никлену огромная самка морского леопарда предлагала пингвинов, одного за другим. Но обычно эти контакты были краткими, лишь немногие длились в течение нескольких дней или месяцев, не говоря уже о годах.

Тимоти Тредвеллу за более чем тринадцать лет, несомненно, удалось установить дружеские, личностные отношения с рядом медведей в западной части Национального парка «Катмай» на Аляске. Но Джоэль Беннетт, который регулярно снимал его на природе и стал Тредвеллу близким другом, не торопится называть это удивительное взаимопонимание между человеком и медведями дружбой. «Кто знает?» – говорил он, воздев руки к небу.

Один такой очевидный случай демонстрирует дружбу длиной в более чем четверть века, которая связывала дикого дельфина по имени Джоджо и натуралиста Дина Бернала в Британской Вест-Индии. Их взаимная привязанность, запечатленная на фото и видео, не вызывает никаких сомнений. И хотя кормежка, несомненно, являлась частью их взаимоотношений, она явно не была определяющим фактором. Бернал, который на протяжении нескольких десятков лет был официальным смотрителем Джоджо, выхаживал его после ряда смертельно опасных травм. Они вместе плавали и охотились на лобстеров – Джоджо плыл за его «Скифом». Дельфин и человек кружились вместе в нежном подводном танце. Их история служит примером, доказывающим, что подобные отношения действительно возможны. Дикий дельфин и человек – прекрасно! «Флиппер и подводный мир», не говоря уже о десятках историй о контактах между этими двумя родственными видами, уходящих корнями в древность. Но как насчет дикого волка?

На самом деле существует множество примеров замечательных, дружеских контактов между дикими волками и людьми. Не считая случая с Ромео, я лично становился участником ряда подобных историй, когда жил на Севере, и мои друзья-охотники тоже рассказывали мне о подобном опыте. Но все это были короткие эпизоды, их нельзя назвать отношениями. Что касается основательных, продолжительных взаимодействий, то такие авторитетные биологи – исследователи волков, как Дэвид Мич и Гордон Хейбер, регулярно становились объектами крайне терпимого к себе отношения со стороны членов диких волчьих стай, за которыми они наблюдали, и время от времени животные демонстрировали социальное поведение в адрес людей. Но, следуя стандартной практике в рамках своей исследовательской программы, они выбрали модель без взаимодействия с животными – противоположную той, которую избрал для себя Гарри Робинсон. Гарри, конечно, не был ученым и не претендовал на это звание. Ему не нужно было проверять научные гипотезы и собирать информацию. Он даже не вел простого журнала записей или дневника и почти никогда не брал с собой фотокамеру. Его намерения были просты. Он хотел быть другом Ромео, который казался ему отчаянно одиноким. «Я делал это для волка, – сказал он. – Он зависел от нас»[54].

* * *

Надо сказать, что мой собственный опыт заставляет меня принять всю историю Гарри целиком и полностью. Несмотря на то что я наблюдал за волком почти каждый день, по десятку раз за день, с конца осени до середины весны, я ограничил близкие, инициированные мной контакты примерно до шести раз в год, продолжительностью не более часа. Я посчитал, что волк видел уже достаточно много людей, и самое лучшее, что я мог сделать, это подать правильный пример и держать дистанцию. Те разы, когда я нарушал данное правило, можно было объяснить простым отсутствием воли. В любом случае, если рядом со мной были собаки, я уже не позволял им подходить к волку. Несмотря на это ограниченное общение и отсутствие поводов для нашей подчеркнутой холодности, он все равно мчался к нам через озеро, чтобы поприветствовать, словно мы оставались в числе его любимцев, и какое-то время рысцой бежал рядом с нами.

Ромео точно знал, кто мы такие, и, судя по его реакциям, помнил наши прошлые отношения даже теперь, годы спустя, – Дакоту, теннисные мячи и все остальное.

Сейчас я могу подтвердить, что некоторые волки обладают острой памятью и желанием поддерживать межвидовые связи, на примере моих отношений с Изидой, рожденной в неволе и прирученной волчицей, жившей в заповеднике дикой природы Крошеля, в Хейнсе, штат Аляска. В первый раз я взял ее на руки, когда ей было четыре недели, и позанимался с ней активно, но всего несколько раз. А теперь, когда ей исполнилось четыре года, она явно демонстрирует, что помнит меня, судя по ее радостным, заискивающим приветствиям (прошлым летом она выделила меня из толпы туристов). И это несмотря на месячные перерывы между моими визитами. Как-то раз случайно она принесла мне игрушку, которую я бросил ей, – очевидно, врожденное, а не заученное поведение, так как Стив Крошель сказал мне, что ни он, ни кто-то другой не играли с ней прежде.

Если я был один и передвигался неторопливо, Ромео позволял мне приблизиться к нему на расстояние пары метров, не проявляя при этом никаких признаков беспокойства. Обобщенная толерантность или дружелюбие по отношению к знакомым собакам – это совсем другое. Когда я останавливался и садился, он часто сокращал дистанцию и демонстрировал дружескую расположенность при помощи языка тела: наклонялся, позевывал, спокойно смотрел в глаза и иногда по-волчьи улыбался, даже если рядом со мной не было собаки. Его реакция на большинство незнакомцев была совершенно иной.

Как-то раз я предложил свою помощь фотографу Марку Келли, моему хорошему приятелю, которому на тот момент так и не удалось сделать ни одного приличного снимка Ромео. Однажды мы заметили, что волк лежит возле устья реки. Я велел Марку держаться пока в стороне и ждать моего сигнала, а сам двинулся на лыжах по направлению к животному. Остановившись примерно в ста метрах от него, я сел на валун на берегу, и буквально тут же Ромео потянулся, зевнул и рысцой направился ко мне, чтобы поприветствовать, а потом улегся примерно в двадцати метрах от меня. Как только он устроился, я махнул рукой, и Марк потопал в нашу сторону, не глядя на волка, как я учил. Но не прошел он и половины дистанции, как Ромео заметил его, вскочил и рысцой побежал в заросли ив. Марк в итоге сделал свой снимок, но лишь по прошествии времени – когда он ходил вместе с Джоном Хайдом и его собаками.

Но иногда, по причинам, известным ему одному, Ромео сближался с почти незнакомым человеком. Мой сосед Ким Тарли, по его собственному признанию, имел несколько контактов с волком, помимо периодических общих встреч на озере. Однако в один апрельский день между ними произошло что-то очень необычное. Тарли и его жена[55] Барбара, ярые приверженцы активного образа жизни и соучредители Клуба альпинистов города Джуно, совершали утренние лыжные пробежки по озеру девять дней подряд. Каждый день они видели Ромео, лежавшего на одном из своих привычных мест. Но на десятый день волк встал и рысцой побежал вслед за ними, ведя себя так, словно он, как сказал Ким, «наша собака, следующая за нами по пятам. Я думаю, ему просто было одиноко, и он захотел присоединиться к нашей компании». Супруги и волк пробежали вместе полный круг в четыре мили. Ромео остановился только тогда, когда они покинули озеро. «Никогда в жизни со мной не случалось ничего подобного», – задумчиво говорил Тарли. Когда я вспоминаю Кима и то, что происходило между мной и волком в те годы, тихие признания Гарри кажутся мне не только правдоподобными, но и весьма вероятными.

Из всех моих встреч с волком – даже тех, которые были более насыщенными и драматичными, – я постоянно вспоминаю именно эту. Одним теплым апрельским днем Ромео, Гас и я дремали на льду рядом с устьем реки. Я снял лыжи и положил голову на рюкзак, Гас положил голову мне на бедро, а Ромео положил морду на вытянутые передние лапы. Был один из тех тихих безветренных дней, когда слышно, как с хрустом обрушиваются снежные шапки, а ледяная корка снежного наста так блестела в лучах солнца, что мне казалось, будто мы парим в облаках, окутанные светом и теплом, идущим снизу. Волк время от времени приоткрывал один глаз, чтобы проверить обстановку, а потом снова проваливался в короткий полуденный сон, и я делал то же самое. Нас разделяло, пожалуй, метров шесть. Он доверял мне, поэтому мог спокойно закрыть глаза и спать рядом или положить голову мне на ногу, как Гас.

И так мы лежали, представители трех разных видов, объединенные сложной, зачастую горькой историей, наслаждаясь обществом друг друга, теплым солнышком и еще одной проведенной вместе зимой.

Тот день навсегда останется со мной – как одно из тех чистых, застывших мгновений из наших снов. Когда мы с Гасом, наконец, встали, Ромео сделал то же самое, зевнул и потянулся, а потом снова лег и смотрел, как мы скользили по снегу обратно, возвращаясь в тот чуждый ему мир, из которого пришли. Я помню, как обернулся, как будто в последний раз, чтобы увидеть уже только черную точку на снегу. Я все вглядывался, надеясь запомнить навсегда…