Н. Белоус «Кочегары»

Н. Белоус

«Кочегары»

Перед строем матросов дивизиона движения, рядом с офицером, стоял худощавый светловолосый старшина с новенькими погончиками на плечах. Рабочее платье из грубой серой парусины, видно еще ни разу не стиранное, топорщилось, делало его смешным и неуклюжим. Казалось; возьми брюки, поставь их — они так и будут стоять одни, без человека.

— Старшина второй статьи Фокин, — инженер-капитан-лейтенант повел рукой в сторону новичка, — назначен к нам командиром третьего отделения котельных машинистов.

Закончив официальную часть представления, офицер подтолкнул легонько Фокина и, улыбаясь, добавил:

— Как говорится в подобных случаях, прошу любить и жаловать!

Молодой старшина покраснел и опустил глаза. Но это длилось одно лишь мгновение. Вскоре смущение прошло, и Фокин начал внимательно рассматривать своих новых сослуживцев. Вот и моряки его отделения. Он узнал их по цифре «3», которой заканчивались боевые номера, нашитые на нагрудных карманах.

В общем строю дивизиона отделение занимало совсем маленький участочек. Всего лишь несколько шагов. Но именно за него, за этот участочек, он, Александр Фокин, полностью теперь отвечает перед командиром, экипажем корабля, перед всей Родиной.

...В кубрике тишина. С подволока падает ровный, мягкий свет синих ламп. Между коек, расположенных в два этажа, неслышными шагами меряет палубу дневальный: Фокину не спится, и он долго наблюдает за дневальным. Это матрос из третьего отделения. Тонкая длинная шея, веснушки. По неуклюжей бескозырке, по тому, как она надета — ровно и почти до ушей, Александр определяет: матрос молодой. Старослужащие, те носят бескозырку лихо, чуть набекрень.

«С чего же завтра начать?» — мучила Фокина мысль. Хотелось как можно скорее взяться за дело. «Прежде всего надо со всеми поговорить, посмотреть личные дела...» Вспоминалось Фокину напутствие командира котельной группы старшего инженер-лейтенанта Панова:

«Отделение, которое вы принимаете, не на плохом счету», — говорил офицер. Но когда он тут же начал перечислять, за что старшине следует взяться по-настоящему, не откладывая, и при этом загибал один за другим пальцы, то их не хватило.

Бывают нарушения распорядка дня — проследить, кто их допускает, пресечь. Не очень дружно живут между собой матросы отделения — позаботиться о спайке. На занятиях скучают — сделать занятия интересными. На комсомольских собраниях отмалчиваются — надо как-то расшевелить моряков, добиться высокой активности. Шлюпку не любят, спортом занимаются мало — значит надо увлечь, показать пример самому. И еще, еще...

И вот теперь, слушая, как похрапывает безмятежно сосед по койке, Александр думал о том, что завтра же соберет матросов, поговорит по душам. Все они комсомольцы — значит поймут его, поддержат.

Будут, пожалуй, и такие, для кого одной беседы окажется мало. Фокин прекрасно понимал это, у самого когда-то не «ладилась служба». Все почему-то выходило не так, как требовал старшина. Закурит — и уже замечание. Здесь, оказывается, курить не полагается. И надо же быть такому совпадению: когда по трапу спускался старшина, у насоса, который обслуживал матрос Фокин, появлялись подтеки масла. Но «пропесочили» Фокина раза два на комсомольском собрании за подобные «случайности», и дело пошло на лад. И закуривал всегда там, где надо, и насос больше не подводил...

«Вначале, возможно, придется наказать одного-двух нарушителей воинского порядка, вытащить их на бюро, оказать помощь отстающим в учебе... — думал Фокин. — Глядишь, через месяц-другой отделение станет отличным».

Утром Фокин первым выбежал на физзарядку. Полной грудью вдохнул свежий пьянящий воздух. И какая же вокруг красота! О борт корабля тихо плещутся волны. По заливу скользят первые лучи солнца. С криком носятся вокруг крейсера чайки. Они то парят высоко над мачтами, расправив свои белые крылья, то, завидев добычу, камнем падают вниз...

Рядом с Александром, выполняя команды, доносящиеся из репродуктора, занимаются матросы его отделения. Среди них трое — новички. Они всего лишь сутками раньше старшины прибыли на корабль. Держатся вместе. И все время оглядываются по сторонам. Высокий, смуглый норовит все потрогать, обо всем сразу же узнать. Другой, полный, белобрысый, лениво вращает руками, приседает, лишь чуть-чуть согнув колени. На лице полное равнодушие. А третий— худенький веснушчатый паренек. Сжав зубы, очень усердно выполняет все упражнения. Даже лоб покрылся испариной.

В кубрик матросы возвращаются шумные, разогретые. Новички цепляются ногами за комингсы: есть на палубе такие металлические выступы. По трапам спускаются медленно, держась обеими руками за поручни. Не то, что старослужащие, которые преодолевают трап мигом, с ловкостью акробатов!

Фокин смотрел на подчиненных ему людей и все думал, думал...

Как к каждому из матросов найти подход? Где он, этот «путь к сердцу», о котором так хорошо пишут в статьях? Совпадало одно в коротеньких биографиях этих юношей: все они носили на груди комсомольские значки. А в остальном непохожие друг на друга. Матрос Брагин — слесарь из депо. Внимательный ко всему, шустрый паренек. Швачко, прибывший на корабль из украинской деревни, — прямая ему противоположность. До смешного медлителен, лень ему лишний раз наклониться, переспросит три раза, прежде чем начнет выполнять приказание. А третий из молодых — Петя Степаничев — школьник школьником. Этот трудностей не видел, к работе не приспособлен. Его, наверное, до самого призыва по утрам будила мама...

Старшина Фокин должен был сделать так, чтобы эти различные парни стали жить на корабле, как родные братья в хорошей, дружной семье. Их надо учить жизни, службе, военному делу.

Уже на второй день озадачил Фокина молодой матрос Степаничев, тот, что стоял ночью дневальным.

— Можно ли перейти из «кочегаров», скажем, в радисты? — спросил он.

Фокин даже опешил. Ведь матрос котла не успел как следует рассмотреть, ни одной вахты в шторм не отстоял, а уже собрался бежать. «Тут что-то не то», — решил старшина. И спросил, почему же матросу не нравится специальность «кочегара».

Разговорились.

— Боюсь, я не справлюсь, — чистосердечно признался Степаничев. — Это ведь работа трудная и... грязная, — добавил он, что-то вспомнив.

А вспомнил он домашние разговоры, после того как родители узнали, что сынок зачислен во флот: «Боюсь, Петя, назначат тебя на пароход кочегаром, — шутил отец, главный врач больницы в областном городе. — А все кочегары черные, одни зубы сверкают...»

Петя понимал, что отец шутит, но образ «кочегара» в замасленной спецовке, с лицом, обильно покрытым угольной пылью, был знаком ему и раньше, из кинофильмов. Шурует в топку уголек, обливаясь потом. «То ли дело радист», — думал Петя. И образ паренька в наушниках, увиденного тоже на экране, вставал перед ним. Сидит себе с важным видом в чистенькой радиорубке, вокруг ни одной пылинки: А все смотрят на него с уважением, ждут с нетерпением, какой кораблю приказ получит он из эфира, следят за его натренированной рукой, заполняющей бланк сочетаниями красивых, ровных цифр. А выйдет на бак покурить — все портсигары к нему протягивают, угощают...

Перед призывом Петя целый год отдыхал. Это было сразу же после школы, когда он провалился на экзаменах в институт. Отец настаивал, чтобы сынок поступил на завод электроприборов. Но добрая, заботливая мама сказала: «Пусть отдохнет ребенок. Вот призовут в солдаты...» Теперь же, на корабле, Петя чувствовал себя очень неуверенно. Многого он не умел, а спрашивать стеснялся.

Товарищи, прибывшие на крейсер вместе со Степаничевым, не боялись своей новой специальности. Бывший слесарь Брагин и не такие трудности видел в своем депо. Швачко, работавший в колхозе прицепщиком, во время уборки и посевной проводил дни и ночи в поле. Научился даже самостоятельно водить трактор.

Но у них были свои недостатки. Брагин никак не мог ужиться с товарищами. Горячий, стремительный матрос ополчался против всех «недостатков», но не всегда умел доказать свою правоту. Он хотел постигнуть все сразу, брался с жаром за любое дело, а силенок не хватало.

Николай Швачко был ленив, апатичен, не видел перед собой определенной цели. В колхозе там было ясно: вспахал, посеял — значит уродится хлеб. А здесь бегай на зарядку, подметай палубу, вращай маховички... Какая от этого польза?

О том, что матрос Степаничев решил «бежать» из «кочегаров», о первых впечатлениях, произведенных на него другими молодыми моряками, старшина Фокин рассказал командиру котельной группы. Старший инженер-лейтенант Панов ответил коротко:

— Такие настроения от незнания. Поработают — полюбят специальность, как и мы с вами. Покажите им всю нашу технику, постарайтесь интереснее рассказать о роли котельных машинистов в бою. Степаничеву уделите особое внимание. Учтите, что ему будет труднее, чем другим.

На другой день старшина построил своих подчиненных и сказал им коротко:

— А сейчас, друзья, пойдем к действующему котлу.

Молодые матросы по очереди осторожно залезали в люк котельного отделения и медленно, боясь сорваться, спускались в глубокую, слабо освещенную шахту. Когда последний «кочегар» оторвался, наконец, от скобтрапа, старшина открыл массивную дверь, что вела в котельное. Воздух, нагнетаемый туда мощными вентиляторами, с шумом вырвался навстречу морякам. Он нес с собой запах мазута, машинного масла, краски. В ушах зашумело от увеличившегося внезапно давления. Степаничев опасливо осмотрелся по сторонам, но, заметив спокойную улыбку старшины, бросился искать слетевшую с головы бескозырку.

— В котельном отделении давление выше, чем снаружи, — объяснил Фокин. — Это необходимо, чтобы в топках была хорошая тяга.

Когда все вошли в помещение, до отказа заполненное механизмами, и старшина плотно задраил дверь, стало немного тише: свист вырывающегося наружу воздуха прекратился. В центре большой громадой возвышался котел. В его топках бушевало белое пламя, пожирая мазут. А вокруг котла стояли большие и маленькие агрегаты, тянулись куда-то хитрые сплетения трубопроводов.

— У нас во всем депо не было столько техники! — с восхищением воскликнул Брагин. Не дожидаясь объяснений старшины, матрос уже успел потрогать горячий кожух паропровода, сосчитать форсунки и даже повернуть какой-то краник на щитке, расположенном перед вахтенным, отчего стрелка манометра быстро поползла вверх.

— Не суйся, куда не просят! — вахтенный матрос хлопнул Брагина по руке.

Степаничев растерянно осматривался по сторонам. «Да здесь целый завод!» — думал он. К большому удивлению Степаничева, матрос, стоявший на вахте у котла, был в чистом рабочем платье, а из-под сдвинутого набок берета выбивались у него огненно-рыжие кудри. Совершенно не похож был он на того настоящего кочегара, о котором говорил дома отец, образ которого крепко жил в воображении Пети. Степаничев облегченно вздохнул и даже улыбнулся.

Фокин начал рассказывать о назначении отдельных приборов и агрегатов. И обращался при этом больше к Степаничеву. Котлы производят пар. А для чего он нужен? Приводить в действие турбины, обеспечивать кораблю заданный ход. В бою ведь главное что? Огонь и маневр. Огонь ведут артиллеристы, а чтобы выполнить тот или иной маневр, нужна четкая работа котельных отделений.

— Как видите, нам в бою принадлежит не последняя роль.

Матросы заметно повеселели. Степаничев тоже приблизился к котлу. Он уже не боялся, что ревущее белое пламя, бушевавшее в топке, вырвется наружу и обдаст своим горячим дыханием всякого, кто осмелится приблизиться к топке.

После этого молодые матросы ежедневно собирались в котельном отделении на занятия. На этот раз котел бездействовал и в помещении было очень тихо. Моряки располагались то у арматурной доски, чтобы изучить расположенные на ней приборы, то у другого механизма, и Фокин начинал свой рассказ. Слушая старшину, наблюдая, как он уверенно готовил тот или иной механизм к действию, матросы и не подозревали, сколько Фокин затратил труда.

Прежде чем рассказать о мощности корабельных машин, о масштабах той работы, которую выполняет пар, произведенный одним котлом, Фокин долго рылся в учебниках и справочниках, делал вычисления, чтобы можно было сравнить это с работой паровоза, трактора, то есть с теми машинами, которые были известны его подчиненным до службы.

Учить других Фокину помогал командир группы. Однажды после сигнала «окончить занятия» офицер отправил матросов в кубрик, оставив на боевом посту одного старшину:

— Хорошее занятие, — сказал он. — Молодец Фокин... Но можно работать еще лучше. Допустим на минуту: я командир отделения, а вы — молодой матрос. И вот как бы я стал знакомить вас с насосом.

Назвав основные детали насоса, Панов показал, как его запустить, а затем спросил: «А ну, кто смелый, кто запустит насос самостоятельно?» И тут же потребовал, чтобы Фокин повторил все показанные приемы. Когда старшина брался за какой-либо вентиль, офицер сразу же говорил: «Этим самым вы достигаете того-то». Все было очень просто, понятно, а главное, очень интересно. За одно занятие матрос мог успеть не только изучить устройство агрегата, но и узнать, как его подготовить к действию, как обслуживать. Конечно, поначалу действия матросов бывают неуверенными. Но со временем они преодолевают робость, приходит к ним мастерство.

— На протяжении всего занятия Степаничев очень внимательно вас слушал, но он не притронулся ни к одному механизму, — упрекал старшину Панов. — И других вы мало заставляли. Один Брагин кое в чем помогал вам. Да и то больше по собственной инициативе.

Однажды, когда изучали правила эксплуатации котла, Фокин рассказал о подвиге черноморского котельного машиниста Гребенникова в годы Отечественной войны. Было это так. В разгар боя лопнула водогрейная трубка котла. В топку поступала вода, медленно садилось давление пара. Эскадренный миноносец начал терять ход. Еще немного — и он превратился бы в неподвижную мишень.

Во что бы то ни стало надо было заглушить трубку! Это можно было сделать, только остановив котел. И тогда матрос Гребенников вызвался полезть в раскаленную топку и заглушить трубку.

На него надели асбестовый костюм. Его обливали из шланга водой. Но это не помогало. Все тело жгло огнем. Нечем было дышать. Сознание мутилось, силы покидали героя. Но он все-таки продолжал работать. И справился с задачей!

Через несколько минут в топке вновь вспыхнуло пламя. Корабль, набирая ход, успешно продолжал бой с фашистами.

Поступок героя увлек «кочегаров». Они увидели, что их труд не менее романтичный, чем, скажем, труд комендора, что и в их работе есть место подвигам. Молодые «кочегары» стали с большим старанием относиться к делу.

Александр Фокин внимательно следил за своими подопечными. Очень часто, сменившись ночью с вахты, Александр еще оставался в котельном отделении на час-другой. Интересно было посмотреть, как тренируется заступивший на пост дублером вахтенного Степаничев, использует ли он каждую милю плавания, каждый штормовой час для приобретения мастерства.

* * *

Утром Фокин вскакивал за десять-пятнадцать минут до побудки, быстро одевался и, захватив гантели, успевал до начала физзарядки выполнить несколько дополнительных упражнений, так необходимых ему для получения на предстоящих соревнованиях второго спортивного разряда по гимнастике. Но увлекшись гантельной гимнастикой, Фокин забыл о необходимости поддерживать строгий порядок в отделении во время побудки.

Николай Швачко каждый день сладко потягивался после сигнала «Вставать, койки убрать!» и снова закрывал глаза. Вначале он опаздывал в строй, а затем и совсем несколько раз не вышел на физзарядку. Начал прятаться в аккумуляторной выгородке — есть на корабле такое темное, тесное помещение.

Так длилось бы еще неизвестно сколько, если бы не матрос Брагин. А началось все на комсомольском собрании. Обсуждали тогда вопрос о задачах комсомольцев в повышении организации службы на корабле. Закончился доклад, отвечено было на все вопросы... И вдруг попросил слова Брагин. Поднялся взволнованный, он еще никогда не выступал на корабле, почесал горбинку вспотевшего носа, провел рукой по жесткому черному ежику. И молчит. Среди товарищей разговорчивый такой, за словом в карман не полезет, а тут молчит. Старшина Фокин начал уже за него волноваться, а сидевший рядом Швачко подмигнул Брагину:

— Крой, Боря!

И эта реплика действительно вывела Брагина из затруднения. Он улыбнулся, словно вспомнив что-то, но обратился не ко всему собранию, а к матросу Швачко.

— Вот ты ободряешь меня, Николай, а я ведь неприятные для тебя вещи собираюсь говорить. — А потом обратился ко всем: — До каких пор комсомолец Швачко будет нарушать у нас распорядок дня? — И начал рассказывать об опозданиях во время побудки, о том, как Швачко несколько раз увильнул от зарядки. А рассказ о том, как Николай прятался в аккумуляторной выгородке, был встречен дружным смехом. Закончил свое выступление Брагин так:

— Мы видим: по неправильному пути идет товарищ, а молчим. Я спрашиваю тебя, Петр Степаничев, ты спишь рядом с комсомольцем Швачко. Видел ты эти безобразия или нет?

— Ну, видел... — Степаничев покраснел так, что даже веснушек не стало заметно. — Но разве мне больше всех надо?

Брагин рассердился:

— Так что же мы теперь, должны смотреть на безобразия и молчать? Этого ты от меня требуешь?

После собрания в каюте командира группы собрались старшины. Фокин забрался подальше: знал, будет разговор о третьем котельном, о вскрытых там безобразиях. И действительно, с него, Фокина, Панов и начал разговор.

— Времени на все не хватает, — оправдывался Александр, когда офицер упрекнул его, что он мало заботится об укреплении дисциплины.

— А разве можно отрывать обучение от воспитания? — сказал Панов. — Нет, эти вопросы надо решать только вместе. Пока не укрепим дисциплину, будем все время ходить в отстающих. Если в отделении нет порядка, никогда не достичь высокого мастерства.

А спустя несколько дней старшина проводил практическое занятие. Тема была простая — приготовить к действию котел.

Одну из вводных получил Николай Швачко. Вначале у него все шло как положено. Но вот старшина ушел в глубь котельного отделения к кому-то из машинистов. В это время матрос посмотрел на Брагина и, видя, что тот занят своим делом, присел на ступеньку трапа, ведущего к подволоку. Чтобы сделать все, как показывал Фокин, надо было несколько раз взбежать по этому трапу, проверить клапаны в таких местах, куда очень трудно забраться, проползти согнувшись по железному настилу.

Когда истекло время, Швачко доложил Фокину.

— Клапаны и паропроводы проверил, замечаний нет!

— Как это нет замечаний? — спросил Александр. Ведь он же сам перед началом занятия открыл один клапан, чтобы проверить: заметит ли это матрос? — Отставить! — резко приказал Фокин.

Матрос удивленно вскинул голову, покраснел.

— Не по-комсомольски поступаете, — сказал старшина. — Сами себя обманываете.

С тех пор Швачко не пытался работать «для виду». Фокин, однако, когда бы это ни было — днем, ночью, в походе, — шел на боевой пост и обязательно проверял работу матроса.

Иногда между ними возникал разговор «просто так», что называется по душам... Проговорился как-то Швачко, что пишет стихи. Случайно проговорился. Но отступать после этого было поздно. Пришлось прочитать Фокину лучшее, что было написано, — «Балладу о комсомольце».

А спустя несколько дней было комсомольское собрание. Говорили о том, что в жизни всегда есть место подвигу.

— Ну в чем я могу здесь себя проявить? — говорил в перерыве Степаничев. — В чем здесь можно отличиться?

— Как в чем? — отозвался Александр. — Недавно я читал стихи одного матроса с нашего корабля — «Балладу о комсомольце». Там очень хорошо пишется о героизме мирных дней — повседневной настойчивой учебе. Стать на первом году службы отличником, классным специалистом, выполнять безукоризненно свои нелегкие обязанности — это, если хотите, тоже подвиг! И очень хорошо сказано об этом в «Балладе». Написать так может только человек, способный на большие дела.

Все переглянулись. Швачко покраснел, заерзал на банке, но промолчал. Лишь после собрания он подошел к старшине и, глядя себе под ноги, произнес:

— Надоело мне быть в отстающих, товарищ старшина. Вот вы Брагина хвалите, а я хочу обогнать его, вызвать на соревнование.

— Какие вы думаете взять на себя обязательства?

— Прежде всего подтянусь с дисциплиной, не буду нарушать распорядок дня... — начал Швачко. Но его сразу же остановил командир отделения:

— Быть дисциплинированным — это ваш долг, в этом вы клялись Родине, принимая присягу. — А потом подмигнул весело и говорит: — А вообще знаете, что мне напомнило это ваше обязательство? Ехал я из отпуска, зашел на вокзал в буфет, а там висят обязательства официанток. И в одном из них первым пунктом значилось: «Не обсчитывать посетителей».

Посмеялись вместе, а потом старшина помог матросу подобрать обязательства, которые тот мог бы взять на себя, вступая в соревнование с Брагиным. Решено было, что Швачко возьмется хорошо изучить специальность, раньше срока сдать зачет на самостоятельное несение вахты и станет отличником.

— А что, — сказал Швачко, — пообещал — сделаю. Буду посещать дополнительные занятия, старослужащих обо всем расспрашивать. А от Брагина не отстану.

Не узнать было в эту минуту этого всегда ленивого, флегматичного парня. Глаза его горели.

— Только учтите, — сказал Фокин. — Соревноваться надо по-хорошему, по-комсомольски. Помните всегда: между вами социалистическое соревнование, а не конкуренция. Как, Швачко, если понадобится, поможете друг другу?

— Я что, — Швачко улыбнулся. — Вот только как Брагин.

Когда Фокин пришел вечером к офицеру Панову, чтобы доложить о том, что сделано за день, тот сказал, чтобы старшина обратил внимание на Кононова — одного из котельных машинистов.

— Ну, за этого я спокоен, — сказал Александр. — Подучу немного и сделаю заместителем.

— Вот это-то спокойствие мне и не нравится. Кононов только в вашем присутствии работает хорошо. Не будете за ним смотреть, оставите хозяином на боевом посту — завалит дело. Молодежь учить надо, но и старослужащих забывать нельзя.

А через несколько дней Александр и сам убедился в правоте командира группы. Шло учение. В отсеки поступала вода; матросы бросались заделывать «пробоины». Едкий дым неожиданно просачивался откуда-то... Ухали глухие удары взрывпакетов. Все было как в настоящем бою. Но вот офицер, наблюдавший за ходом учения, подал Фокину «секретку». «Вы ранены», — прочитал тот и сразу же доложил об этом на командный пункт.

— Отправляйтесь на перевязку! — послышалось в трубке.

И вдруг в котельном отделении все изменилось. Нужно было заделывать «пробоину» в очень тесном проходе за котлом. Туда трудно залезть, а тем более трудно поставить подпоры, закрепить специальные подушки. И Кононов махнул на все рукой. Докладывал по телефону на командный пункт о выполнении вводных, а матросы занимались кто чем.

— Что же мы бездельничаем? — возмущался Брагин.

— А тебе, молодой, больше всех надо?

И тут впервые за все время совместной службы Брагина неожиданно поддержал Николай Швачко.

— Всем нам много надо! А сидя сложа руки отделение отличным не сделаем.

Об этом разговоре узнал Фокин. Да, тут было над чем задуматься.

Вечером к Александру подошел Брагин.

— Бюро созываем, товарищ старшина. С Кононовым решили потолковать.

— Вот это правильно. — Фокин оживился, начал просматривать свою записную книжку. — Я тоже обязательно приду на заседание. Надо с Кононовым принципиально поговорить, выяснить, как он думает вести себя в дальнейшем.

После этого случая Фокин стал пристальнее присматриваться к матросам своего отделения, интересовался биографиями каждого, изучал людей на практической работе, следил, как они выполняют задания, осваивают специальность, несут службу.

Первоначально о матросе Семенюте у старшины сложилось впечатление как о человеке, «не подающем особых надежд». На вахту Ссменюту ставили обязательно в паре с кем-либо из более опытных моряков. На тренировках, получая вводные, Семенюта терялся, допускал ошибку за ошибкой. За эту робость матросы подсмеивались над своим товарищем, а тот еще больше краснел.

«Надо, чтобы матрос поверил в свои силы», — подумал Фокин и поручил ему прочистить фильтры — самое, казалось бы, простое дело. Но и тут матрос допустил оплошность. Открыл полностью пробку: мазут, все еще находившийся под давлением, ударил тугой струей, обдал брызгами и Фокина и самого Семенюту. Послышался чей-то сдерживаемый смешок.

— Растратчик мазута, — съязвил стоявший рядом Кононов.

Старшина оборвал:

— Что же тут удивительного? Любой из вас может допустить оплошность.

Фокин указал Семенюте на ошибку, а на следующий раз снова поручил ему эту работу. И она теперь уже была выполнена правильно.

На первом же походе старшина назначил к себе подвахтенными Семенюту и Степаничева. Надо было дать им возможность поверить в свои силы и способности. Пусть лишний раз убедятся, что специальность котельного машиниста трудная, очень ответственная, но вполне доступная каждому.

Наблюдая за работой Степаничева, Фокин, как бы между прочим, сказал:

— Вы спрашивали насчет перевода в радисты. Если не передумали, буду просить об этом командира группы.

— Что вы, товарищ старшина! — испуганно воскликнул Степаничев. — Я из «кочегаров» никуда не пойду.

— Ну и чудесно, — улыбнулся Фокин. И ему захотелось сделать что-то необычное — обнять или хотя бы пожать руку этого старательного паренька.

— Молодец Степаничев, — сказал Фокин. — Бери пример со Швачко — он сегодня объявлен отличником. Вызывай на соревнование Семенюту.

Стоявший поблизости Николай смущенно потупил глаза. Куда девались его леность, неповоротливость! В соревновании с Брагиным он «на пятки наступал» товарищу. Дважды на контрольном учении показал лучшее время в приготовлении к действию боевого поста. На три секунды обогнал Брагина!

«Теперь, пожалуй, можно и посерьезнее поставить задачу перед новичками», — думал Фокин. И случай для этого скоро представился.

...Вот в строю стоит группа моряков-комсомольцев, одетых в спецодежду. Серьезные, сосредоточенные лица. Старшина Фокин окидывает взглядом отделение — участочек, за который он отвечает. Александр волнуется. Справятся ли моряки? Выдержат ли проверку? Дело в том, что корабль встал на короткое время в ремонт и необходимо произвести чистку цистерн.

Закончен инструктаж. Моряки третьего котельного медленно спускаются в темные, грязные после мазута цистерны. Трудно передвигаться по скользкой поверхности, трудно дышать, кружится голова от испарений.

Брагин сразу же приступает к делу. Протирая днище цистерны, торопится. За ним хочет угнаться Степаничев.

— Не торопитесь, нужно беречь силы, — говорит старшина. — Привыкайте пока к обстановке, а там дело пойдет быстрее...

В перерыв присели на тюк пакли для протирки. Фокин начал рассказывать, как молодой парнишка, работавший в колхозе, мечтал стать героем. Все ждал случая, чтобы совершить что-то выдающееся. А сам в это время занимался будничным трудом, вместе с бригадой выращивал и собирал высокие урожаи. И неожиданно для самого себя стал героем!

— Геройство, — заключил старшина, — это прежде всего труд, дисциплина.

После отдыха снова принялись за работу. И никто не высказал ни одной жалобы на трудности. «Надо — значит сделаем», — думал каждый. И сделали значительно раньше срока. Да, теперь это был действительно дружный, сплоченный коллектив!

* * *

Настал, наконец, день, которого все ждали с нетерпением. Последний из подчиненных Фокина был допущен к самостоятельному несению вахты и занесен в списки отличников. А через несколько дней все комсомольское отделение приказом командира крейсера было объявлено отличным. Это был настоящий праздник для моряков. «Кочегарам» пожимали руки, их поздравляли, фотографировали.

Сбылась заветная мечта старшины. Победа! Но не рано ли радоваться? Ведь предстоит большой трудный поход — еще одно серьезное испытание для котельных машинистов.

И вот по крейсеру раздался сигнал «Корабль к бою и к походу изготовить!». Весь горизонт затянут зловещими, словно грязные рваные паруса, штормовыми тучами. И старшина волнуется. Да и как же не волноваться, если все молодые матросы не были еще в настоящем деле, не видели такого шторма, когда волны даже крейсер подбрасывают, словно игрушку.

Уменьшаются, тают в тумане родные берега. Курс крейсера — в открытое море! В кубриках, на боевых постах оживление. Все возбуждены. «Засиделись в базе», — слышится голос. Фокин оглядывается. На юте, у самого кормового среза, где бурлит, пенится вода, стоит с трубкой в зубах Швачко. Старшина улыбается.

— Смотри, какой «морской волк», — говорит Брагину.

Фокину положено отдыхать до заступления на вахту, но он идет в котельное. Разве в такое время усидишь в кубрике? Качка чувствуется даже в котельном. Александр примостился в сторонке и внимательно следит за Степаничевым. Матрос вспотел, хотя здесь не особенно жарко: вентиляция работает хорошо. С трудом удерживаясь на уходящей из-под ног палубе, он, перекрывая нужные клапаны, регулировал подачу топлива.

В котельное вошел командир дивизиона, а с ним несколько старослужащих матросов из другого отделения. Комдив сделал знак рукой, и пришедшие матросы заняли заранее указанные им места. Это для страховки, на случай, если молодые растеряются.

Инженер-капитан-лейтенант подошел к старшине вахты Кононову:

— Ну что, пар все время на марке? Молодцы! — А затем подошел к переборке. — «Пробоина», — сказал он, начертив мелом небольшой круг. — Перебит паропровод!

— Вывести котел из действия! — скомандовал старшина вахты. Это делается для безопасности личного состава, который находится в котельном. Работа предстояла нелегкая, требовала большой сноровки и умения.

А тут еще по сигналу командира дивизиона выключен в котельном свет. Да и качает так, что подчас теряешь представление, где палуба, а где подволок. И вот в полной темноте надо отыскать каждый клапан, каждый маховичок, заделать пробоину, наложить оклетневку на паропровод.

Фокин весь оживился. Хотя бы он сам был старшиной вахты, а не Кононов... Хотя бы кто-либо другой был на горении, ну Брагин, например. А то Степаничев! Старшина не видел, но ясно представил себе его веснушчатое лицо. И вдруг, облегченно вздохнув, улыбнулся в темноту. «Ну и что же, что Степаничев? — подумал он. — Ведь теперь все отличники!»

Когда включили свет, котел уже бездействовал. Не полыхало в топке пламя, не стучали размеренно насосы. Все инструменты, шланги были уложены на свои штатные места.

— Отлично натренированы моряки! — сказал комдив. — Прямо сверх всяких ожиданий.

Только теперь заметив Фокина, стоявшего в стороне, инженер-капитан-лейтенант шагнул ему навстречу и молча пожал руку.

Александр поднялся на палубу. Здесь его сразу же ослепило яркое солнце. Зловещие серые тучи были уже далеко на западе, и лишь море все еще продолжало бросать на палубу соленые пенящиеся брызги. Волны уже не рокотали, как прежде. Заглушая и шум моря и вой ветра, мощный голос из палубного репродуктора чеканил:

— За отличные действия в штормовом походе командир корабля объявил благодарность... всему личному составу третьего котельного отделения!

А впереди по курсу корабля снова собирались зловещие штормовые облака. Моряков ожидали новые испытания.