А. Зубов, Л. Леров, А. Сергеев РАЗВЯЗКА

А. Зубов, Л. Леров, А. Сергеев

РАЗВЯЗКА

...Телефонная трубка положена на место, и подполковник Птицын, стараясь быть максимально сдержанным, сообщает:

— Звонили из приемной... Марина пришла...

Приемная КГБ... Как часто звонок оттуда сулит чекисту нечто совсем неожиданное — это может быть и такое, что поможет быстро распутать хитроумный клубок нитей трудного поиска, и такое, что еще больше запутает этот клубок, а возможно, заставит начинать все сначала. А сейчас как? Что принесет им, подполковнику Птицыну и его помощнику лейтенанту Бахареву, девушка, ожидающая в приемной.

Операция «Доб-1» несколько затянулась. Уже позабыт инженер Кириллов, завербованный вражеской разведкой в пору его заграничной командировки и арестованный в Москве, когда он во дворе Донского монастыря доставал из тайника предназначенные ему деньги, инструкции, материалы для тайнописи; человек этот отбывает ныне свой срок. С Кирилловым все ясно. А вот кто тот связной, что заложил деньги в тайник? Как найти его? Пока удалось ухватить только одну нить, точнее, ниточку — деньги для Кириллова были завернуты в «Медицинскую газету», на белом поле первой страницы которой карандашом выведен адрес: «Доб-1...» Дом 1 на улице, название которой начинается с трех букв — Доб. А номера квартиры нет... И по этому, не очень надежному, следу — Доб-1 — начал свой поиск лейтенант Бахарев, поиск, который и привел его в семью доктора Васильевой — Анны Михайловны и ее дочери Марины.

И вот звонят из приемной.

— Марина Васильева пришла.

Кто она, Марина Васильева? Просто озлобленная, — для того есть у нее основание, — ершистая, взбалмошная девушка, оказавшаяся в поле зрения господина Зильбера, вражеского разведчика, приехавшего в Москву с паспортом туриста? Или же связная, не первый год выполняющая задания хозяев «туриста»? Поначалу, когда Бахарев, выдав себя за литератора, поближе познакомился с Мариной, все казалось предельно ясным. Отчим Марины, Эрхардт, немец по национальности, исчез впервые же дни войны: учитель немецкого языка оказался немецким шпионом. Под маской учителя он прожил в Москве около пятнадцати лет. Известно, что там, на Западе, он и сейчас пребывает все в той же роли разведчика, только хозяева у него другие: платят долларами. Известно, что в Москву приезжал «турист» Альберт Кох, посланец Эрхардта. Он виделся с Мариной, передал ей привет от папы и сувенир — две шерстяные кофточки. Зильбер, «случайно» встретившийся с Мариной в ресторане «Метрополь», надел ей на палец золотое кольцо с бриллиантом: «...это подарок от папы...» В доме Васильевых часто бывает подруга Марины, студентка медицинского института Ольга — иностранка, обучающаяся у нас в порядке культурного обмена.

Кажется, уже многое известно. И все «гири» подозрений должны быть брошены на чашу весов Марины, все законы логики побуждают Бахарева и Птицына сделать вывод — это она, студентка иняза, неродная дочь разведчика Эрхардта, Марина Васильева, видимо, и есть та связная...

Но чем больше они старались вникнуть в характер Марины, тем больше убеждались: нет, тут не все ясно, не все просто. И контрразведчики должны разобраться в противоборстве фактов и эмоций. Сделать это тем более важно, что Николай Бахарев стал для Марины не просто знакомым, а человеком, которого она полюбила.

...У Зильбера в Москве оказался свой надежный человек, уголовник, бывший одесский контрабандист, в картотеке зильберовских хозяев он числится Толстяком. По поручению Зильбера Толстяк подбросил в студенческое общежитие фальсифицированные газеты «Футбол»: первая страница ничем не отличается от обычной газеты, продаваемой во всех киосках, а на остальных — антисоветские пасквили. Такие же «газеты» оказались в почтовых ящиках одиннадцати квартир в домах подмосковного городка. Чья рука? В свое время с Толстяком был связан знаменитый одесский сапожник Аркадий Победоносенко, делавший хитрые тайники в элегантных туфлях. И вот выясняется: живет профессор обувных дел в том же доме, что и... Марина. И однажды во дворе она передала ему какой-то пакет. Какой? И случайно ли, что передала именно в ту пору, когда Толстяк, друг Победоносенко, подбрасывал грубо сфабрикованные антисоветские фальшивки?

Зильбер — Толстяк — Аркадий Победоносенко — Марина Васильева... Звено — к звену. Кажется, в основание гипотезы, ранее высказанной, можно положить еще один камень.

Чуть позже стало известно, что за пакет был передан Аркадию Победоносенко. Он, человек давно порвавший все связи с контрабандистами, сам явился в КГБ. Явился и положил на стол... туфли. Туфли с тайником в каблуке. Теперь уже, кажется, можно отбросить сомнения! Она, Марина, и есть связная. Это уже не гипотеза, а бесспорный факт. Но туфли, оказывается, принадлежали не Марине, а Ольге. Это по ее просьбе подруга отдавала их в починку Аркадию Победоносенко, «высокопоставленному сапожнику», к которому и не каждый-то имеет доступ.

И еще одно обстоятельство: среди хозяев почтовых ящиков подмосковного городка — пять пациентов Ольги, она там проходила практику в поликлинике. Остальные шесть — пациенты доктора, которой Ольга помогала.

...Уже, кажется, близка развязка. Идет совещание у генерала Клементьева. Тут и Бахарев, и Птицын, и непосредственный его начальник полковник Крылов. Докладывает Бахарев. И о туфлях, и о «Медицинской газете», которую видел в комнате у Ольги. На белом поле газетного листа — Доб-1-38. Газету выписывает доктор Васильева из квартиры 38, а Ольга берет у нее номера с интересующими ее статьями. И о результатах дактилоскопического исследования газеты, хранившейся в сейфе Птицына: криминалисты сличили оттиски пальцев на газете и в разное время собранные Бахаревым оттиски пальцев Ольги, Марины, доктора Васильевой. Полное совпадение. Пора бы уже, кажется, арестовать Ольгу. Но генерал не склонен спешить. Излишняя поспешность может повредить. На ряд сложных вопросов еще нет ответов.

Среди тех вопросов, что остались без ответа, есть один, который особо тревожит его: «А что, если и Ольга, и Марина? Может быть, они действуют вдвоем? Как быть с такой уликой: Марина рассказала Бахареву, кажется, все, что можно было рассказать о своей жизни, утаила встречи с гонцами Эрхардта, утаила историю золотого кольца?

И еще: лейтенанту известно, что Зильбер просил Марину познакомить его с Бахаревым: «Я имею просьбу вашего папы, если это не затруднит вас, привезти ему для книги что-нибудь любопытное из жизни современных советских писателей... Я буду иметь бесконечную благодарность вам, если вы познакомите меня со своим другом». Это говорил Зильбер.

Бахарев сам добивался встречи с разведчиком. У него созрел на сей счет план. Он несколько раз настойчиво предлагал Марине: «Пойдем вечером в ресторан... Люблю эти злачные заведения, грешен!» Это была проверка, пожелает ли Марина использовать столь простую и легкую возможность: они с Колей ужинают, и тут неожиданно появляется бородатый турист, тот самый, что подходил к их столу в «Метрополе».

Марина резко отвергла все предложения Бахарева. И вдруг...

Он был у Марины, когда позвонила Ольга и попросила срочно привезти ее туфли. Зачем они ей так срочно понадобились? Туфель у нее пар десять. Раздумывать было некогда. Марина предложила Николаю пойти вместе с ней к подруге. И вот там-то Марина, так стойко отбивавшаяся от всех ресторанных атак Николая, вдруг сдалась. Он пригласил подруг провести с ним воскресный день на ВДНХ. «Там и пообедаем», — весело заявил Бахарев. Сказал и выжидающе посмотрел на Марину. На сей раз она согласилась. А далее все шло как на хорошо отрепетированном спектакле. Во время обеда появился Зильбер. А вечер Бахарев провел в гостинице, в номере «туриста». У них состоялась весьма заинтересовавшая обе стороны беседа.

Кто же предупредил Зильбера о предстоящей воскресной прогулке на ВДНХ? Ольга, уклонившаяся от этой прогулки? Или Марина, разыгравшая в ресторане сцену яростного негодования, — у нее даже лицо перекосилось от бешенства, когда Зильбер подошел к их столу. Никогда Бахарев не видел ее в таком состоянии. Она не просила, она требовала: немедленно домой! Что это было: каприз взбалмошной девушки, какое-то время сдерживавшееся, а сейчас прорвавшееся чувство ненависти к Зильберу? Или что-то совсем другое? Кто, кроме Марины, мог навести его на след Бахарева? А если Ольга? А если Ольга и Марина?

 

В ответ на приглашение Птицына сесть она не сказала ни «здравствуйте», ни «благодарю». Она сразу выплеснула: «Спасите!» И больше не смогла сдержаться — к горлу подступил комок...

— Не надо, девушка, успокойтесь. Вот так. Я, простите, не очень понял вас: кого надо спасать? — Последние слова были сказаны вежливо, учтиво, но достаточно холодно.

Марина вопрошающе посмотрела на Птицына. Когда она шла сюда, то десятки раз прикидывала, как спокойно, размеренно будет повествовать обо всем: и о том, как ушла на фронт ее мама, и о том, как исчез в неизвестном направлении отчим, и о той страшной встрече в лагере военнопленных советского врача с начальником лагеря господином Эрхардтом, ее мужем, и о «туристе» Кохе, и о подарках отчима. Она расскажет и о странной статье Эрхардта, и о ее подспудно зревших подозрениях, о домогательствах Зильбера и легкомыслии Бахарева. Все было разложено по полочкам. И твердо решено было покаяться в собственной вине, объяснить, почему медлила, почему не пришла тогда, после встречи с «туристом» Кохом, вручившим ей подарки отчима. Но, как часто бывает в таких случаях, все заранее приготовленные слова в последний момент бесследно исчезли. Сейчас она ощущала дрожь голоса, удары крови в висках. А сердце билось так часто, что, кажется, вот-вот вырвется наружу. И когда она уже переступила порог приемной КГБ, ей почему-то казалось, что главное в ее визите — спасти Бахарева. Она так и начала свой разговор с Птицыным.

— Речь идет о близком мне человеке... Бахареве Николае Андреевиче, литераторе. Поверьте, речь идет о весьма достойном человеке. Иначе я не пришла бы к вам.

Сказала и запнулась, смутилась. «То есть как не пришла бы? Она все равно пришла бы сюда, и вовсе не потому, что Бахарев...» — Это она подумала. А говорить не могла. У нее закружилась голова, и она почувствовала странную слабость, охватившую ее после бессонной ночи.

А Птицын все так же вежливо, но холодно и строго продолжал:

— Вы не ответили на мой вопрос, товарищ Васильева, кого надо спасать: вас или упомянутого вами литератора?

Марина тяжело вздохнула и, глядя в упор на подполковника, отчеканила:

— И меня, и его. Я пришла к вам с повинной...

Птицын слушает с живейшим интересом. Он с удовольствием отмечает точность бахаревских характеристик, фиксирует: сейчас девушка, кажется, ничего уже не утаивает. Да, были у нее и сомнения, касающиеся отчима, были и проблески надежды: «А вдруг раскается во всем и вернется?»

— Я его сразу узнала... господина Зильбера... Он был с Альбертом Кохом, когда мы с ним встречались в кафе «Метрополь». Подозрения незаметно, исподволь закрадывались уже тогда. Я догадывалась, что это за туристы. Но сама себе не решалась признаться. Я старалась не слышать голоса разума, а может быть, предпочла игнорировать его. Вероятно, так было легче.

До сих пор она говорила спокойно, ровно, глядя прямо в лицо собеседнику. А тут вдруг сорвалась, опустила глаза, и голос задрожал.

— То был мой первый ложный шаг... А за ним второй... Мы возвращались всей компанией с вечера в медицинском институте. Бахарев предложил пойти в ресторан... в «Метрополь»... Все отказались. А я пошла... А потом случилось страшное... Непоправимое... Я это поняла позже... Не знаю, не знаю, что это было — случайность или преднамеренно задуманное... В ресторане появился Зильбер и пригласил меня танцевать... Я отказалась... Он снова пригласил... Коля настоял... И я согласилась. Мы танцуем, гремит музыка, а Зильбер нашептывает: «Вам привет от папы... Он очень скучает без вас. Я привез вам небольшой подарок господина Эрхардта». И я не успела опомниться, как он надел на мой палец золотое кольцо с бриллиантом, я так растерялась, что забыла про Николая, забыла, что он может заметить неожиданно появившееся на моей руке кольцо. Что я отвечу ему, если спросит: «Откуда оно взялось?..» За столом я перехватила Колин взгляд... пробормотала что-то невнятное, извинилась и вышла из зала... Спрятать кольцо... Боже мой, как это все гадко получилось... Я принесла его с собой, вот оно. — И Марина, достав из сумки кольцо, положила его на стол. — Оно не принадлежит мне. Делайте с ним то, что считаете нужным...

И сразу умолкла. Собиралась с мыслями, вспоминала. И продолжала уже неторопливо, тяжело.

— Во время танца Зильбер сказал, что имеет некоторые пустяковые поручения ко мне от господина Эрхардта. Я спросила: «Какие?» Он ответил: «Не стоит сейчас об этом». И тут же сообщил, что хотел бы показать мне статью отчима, опубликованную в одной из прогрессивных газет Запада. «Господин Эрхардт немного занимается литературой и немного политикой. Ваш папа тоже хочет бороться за мир против империализма и фашизма. Жизнь многому научила его... — И многозначительно добавил: — Конечно, средства борьбы бывают разные... А газету я вам принесу. Нам надо еще раз повидаться. Но у вас, кажется, не принято встречаться с иностранцами в гостинице...» И назначил свидание у памятника Пушкину.

Не знаю, какая неведомая сила заставила меня в тот воскресный день пойти на свидание с Зильбером. Потрясенная встречей в ресторане, я не спала всю ночь, а утром меня охватила страшная апатия, весь белый свет был не мил. Я все-таки отправилась на свидание с Зильбером... Почему? Не могу вам объяснить... Мы встретились у памятника Пушкину, а потом поехали в Архангельское. Гуляли. Обедали... Я не помню, о чем шел разговор за столом. Осталось лишь противное ощущение, что Зильбер пытается залезть в душу, узнать твои мысли, что есть у него какие-то мерзкие планы и он уже отвел тебе какое-то место в них...

И снова умолкла. И снова смотрит на Птицына отсутствующим взором. И вновь всплывают перед ней недавние встречи, беседы... Бородатый, скользкий Зильбер, непонятная Ольга с вечно деланной улыбкой... Марине надо сейчас все вспомнить, обо всем рассказать этому человеку, который так внимательно слушает ее. Обо всем, до мельчайших деталей...

...Архангельское... Ресторан... Зильбер с его разглагольствованием о России, о молодежи, о ее призвании идти во главе масс, бороться за справедливость, демократию и испытующе-выжидательный взгляд на Марину, на молодую парочку аспирантов, подсевших к их столу...

После обеда она попросила у Зильбера обещанную газету. Он изобразил на своем лице смущение: «Не обессудьте, проклятый склероз. Приготовил для вас газету и в последний момент забыл положить ее в карман». Позже она поняла: турист соврал. Газета — это всего лишь предлог, повод для дальнейших встреч. И действительно, он тут же предложил ей через два дня встретиться у Кировских ворот... Она и туда пришла — уж очень ей хотелось получить газету со статьей отца. Но было у нее еще одно важное дело. Марина попыталась вернуть Зильберу кольцо. «Я не хочу получать подарки от чужого человека и очень жалею, что приняла такой подарок тогда, в первый раз...» Зильбер усмехнулся, насильно сунул кольцо в карман ее пальто и стал поучать: «Вам никуда от этого не уйти... Вот вам газета, прочтите его статью, и вы поймете, что ваш отчим не так уж далек от тех, кто стоит на весьма прогрессивных позициях... И, в частности, коммунистов, покинувших свои родные дома, так называемые социалистические государства, чтобы на чужбине бороться за подлинный социализм, демократический социализм... Я не сомневаюсь, фрейлен Марина, и в вашей стране есть люди, молодые люди с горячим сердцем и светлой головой, которым придется по душе статья вашего папы... Да! Это так, есть... Не смотрите на меня удивленными глазами. Я читал статьи этих молодых людей... Я читал их там, у нас, где свобода печати... Я мог бы вам показать очень интересный русский журнал, который издают на Западе — «Грани». Вы нашли бы там прекрасные рассказы и стихи весьма уважаемых и весьма популярных у вас советских авторов, то есть людей, не имеющих возможности печатать свои произведения у себя дома. Это настоящие борцы за настоящую демократию... Я не политик, я ученый, но я есть гражданин. И не могу не преклоняться перед ними». Зильбер предложил ей: «Если фрейлейн пожелает, то будет получать этот русский журнал... Я знаю, что есть в Москве люди, которые с большим интересом читают это издание истинных борцов за новую жизнь в России». И стал рассказывать о программе неизвестной ей зарубежной организации русских эмигрантов. Запомнилось название: НТС — народно-трудовой союз. Она впервые услышала о союзе и о журнале. Но ей не трудно было понять, даже в зильберовской подаче, что это за народно-трудовой союз, а что это за «Грани».

— Зильбер настойчиво рекомендовал мне время от времени почитывать «Грани»... «Вы должны иметь широкий взгляд на окружающий вас мир, — убеждал он. — В «Гранях» вы найдете многое такое, что вам ни есть известно... Я от души желал бы, чтобы вы, фрейлейн Марина, прониклись тем, что мы называем дух времени... Я готов обеспечить вас этим журналом, который есть дух времени».

— По почте?

— Он не уточнял...

— И вы согласились?

— Почему вы так говорите?...

Ее лицо ожесточилось...

— Значит, отказались? Ну, ну... Не сердитесь... Не надо... Молодежь, она ведь любознательная: хочет знать, что за «Грани» такие... А что вы скажете о статье отца?

— Я плохо разбираюсь в политике, тем более в вопросах теории...

— Жаль... Серьезный пробел в вашем вузовском образовании.

— Бахарев тоже так считает. И все же я позволю высказать свое мнение... Автор, — она избегала слов «отец», «отчим», — клеймит империалистов и ратует за многообразие путей строительства социализма. При этом, может быть так мне показалось, ловко маскирует подтекст: из всего многообразия путей он предпочел бы тот, который решительно отметает диктатуру пролетариата и руководящую роль партии...

— О, вы не так уж плохо разбираетесь в политике, если в закамуфлированном подтексте уловили эти «мотивы». Я, кажется, зря ополчился на вузовское образование.

— Это не вуз... Это Бахарев... У нас с ним был долгий спор. И, читая статью, я не раз вспоминала про тот наш разговор... Это был, пожалуй, единственный случай, когда я увидела своего друга в неожиданном для меня облике.

— В каком же? Марина задумалась.

— Легкомысленный и вольнодумный Николай вдруг предстал передо мной, если хотите, политическим бойцом, этаким воинственным агитатором, умеющим убеждать и драться за свои убеждения. А разговор шел на острые политические темы... Я ведь привыкла к тому, что у нас, в институте, наши ребята-активисты обычно уклоняются от таких разговоров, отшучиваются... А Бахарев не уклонился, сам вызвал меня на спор. И тогда я была благодарна ему...

Птицын слушает сбивчивую речь Марины, вспоминая генеральский наказ Бахареву по части «разведки боем».

— Надеюсь, вы догадались принести нам газету? Отлично... Вот и мы сейчас почитаем сочинение господина Эрхардта. А вы, если хотите, можете кофейком побаловаться. Не хотите? Как угодно.

Птицын, неплохо знавший немецкий язык, бегло пробежал статью, тут же занялся тщательным изучением всей газетной полосы. И, к немалому удивлению Марины, стал даже на свет рассматривать ее. Затем он позвонил кому-то по телефону, сообщил название газеты, дату и заголовок статьи.

— Проверьте, и как можно быстрее... Да, да, вы правильно поняли... Напоминаю — фамилия автора Эрхардт... Ну-с, продолжайте, товарищ Васильева. Я вас слушаю... Как дальше развивались события?

— Через несколько дней Зильбер снова позвонил мне и сообщил, что позавчера в Москву приехал его коллега и он видел у него на столе, в номере, газету, в которой опубликована еще одна статья господина Эрхардта. Если она меня интересует, то мы можем завтра пообедать в Сокольниках.

...С утра на улице шел пронизывающий дождь. Она выглянула на балкон. От резкого ветра было зябко. От одной мысли, что надо ехать в Сокольники, видеть, слышать этого лощеного бородача ей становилось дурно. Зильбер вызывал у нее уже физическое отвращение, желание кинуться на него с кулаками, хлестать его самыми оскорбительными словами. И вдруг словно что-то подхватило ее, подтолкнуло — она быстро прошла в переднюю и стала одеваться.

...Он поджидал ее, как и было условлено, у входа в парк. Марина подошла, кивнула головой и, не подав руки, тут же резко спросила: «Вы принесли газету?»

— О, майн готт... Такие есть неудобные обстоятельства. Мой друг неожиданно улетел в Ленинград... Я есть очень огорчен, что не могу выполнить свое обещание. — И тут же счел нужным разразиться целой тирадой: — Жаль, что вы не будете читать этой блестящей статьи господина Эрхардта... То есть вдохновенное слово о величии гуманизма. Увы, иногда им пренебрегают даже там, где он должен стать знаменем людей, которые есть строители новой жизни.

Разговор в Сокольниках не был для нее прозрением. Она уже давно, ощупью, шла к тому, чтобы убедиться, кто есть кто. Она по рассказам мамы все знала об отчиме. Но ведь прошло столько лет! Разве время не властно над людскими судьбами, разве не бывает так, что даже самые закоренелые преступники решительно рвут со своим темным прошлым? Где-то глубоко в тайниках души теплилась надежда. И ей хотелось продлить состояние столь туманного неведения...

— Мне тяжело в этом признаваться... Я виновата... Скажу честно, привезенная Зильбером газета поначалу даже в какой-то мере окрылила меня. Но ненадолго. К чувству смутной надежды примешивалась неясная и с каждым часом обострявшаяся тревога... Не знаю почему, но у меня сложилось какое-то настороженное отношение к этой статье...

— Мы постараемся, — сказал Птицын, — еще до того, как вы уйдете отсюда, помочь вам ответить на тревожащий вас вопрос. А теперь продолжайте...

— Я ее читала дважды... статью Эрхардта... И анализировала: что, собственно, нового добавила газета? А тут еще поведение Зильбера... В Сокольниках он начал действовать активнее, решительнее, почти в открытую стал требовать: «Вы обязаны стать помощницей отчима. Не забывайте, что вы дочь господина Эрхардта...» От требований перешел к убеждению. Зильбер доказывал, что если я буду помогать отчиму, то это облегчит ему возвращение к семье. Потом отказался и от этой тактики. Стал прощупывать мои настроения, снова вещал о высоком призвании молодых бороться за гуманизм, демократию, свободу слова и мнений... Говорил, что мой отец вместе с группой истинно русских патриотов, вместе с коммунистами, бежавшими из социалистических стран, живет теми же заботами, что и самая передовая, по мнению господина Зильбера, часть советской молодежи. И сразу дал мне понять, кого он имеет в виду. Я не помню, как это случилось, но я рассказала ему о нашем студенческом поэте, авторе песни «Заря». Она в рукописи ходила по рукам. Эта песня — я узнала позже от Бахарева — стала гимном группы антисоветски настроенных студентов. У них был свой клуб, свой устав... Студента, автора песни, хотели исключить из института. Не помню в какой связи, но я рассказала о «Заре» «туристу». Зильбер обрадованно воскликнул: «Эта есть настоящий борец, Марина!.. Ваш папа всем сердцем с такими людьми. Это есть, как у вас говорят, продолжатель традиций Чернышевского и Писарева». И он даже процитировал Писарева, напомнил его слова о свежести взглядов университетской молодежи, всегда питавшей непримиримую ненависть к рутине. И вновь повел разговор о каких-то издаваемых на Западе русских газетах и журналах, где можно прочесть произведения советских литераторов, художников, критиков, которые, по его словам, вынуждены уйти в подполье...

— А вы не спрашивали у Зильбера, чем, собственно, вы должны помочь отчиму? О каких поручениях идет речь?

— Нет, не считала нужным даже задавать такой вопрос, мне уже все было ясно. Но он сам, не дожидаясь вопроса, поспешил набросить туманную завесу. «От вас требуются сущие пустяки, Марина... Информация... Обычная информация о самых обычных фактах. В глазах любого человека — коммуниста или социал-демократа, капиталиста или рабочего — факт остается фактом... Категория внеклассовая, вне партии... Я слушала его и улыбалась. Он удивленно спросил меня: «Чему вы улыбаетесь? Разве я сказал что-нибудь смешное?» Я ответила: «Нет, не смешное... Тривиальное... Недавно я имела возможность выслушать примерно такую же точку зрения. Одна из наших студенток доказывала своему другу, что факт неудач СССР в начале войны есть факт бесспорный, какими бы глазами писатель ни смотрел на него. И для советского, и для буржуазного писателя это есть факт неопровержимый. И тогда начался спор, может ли быть классовый подход к факту и его описанию. Друг студентки рассказал любопытную историю о том, как один и тот же совершенно бесспорный факт был по-разному принят людьми, представляющими разные классы.

Осенью 1920 года Петроград посетили два иностранца: он и она. Он, вернувшись домой, написал, что улицы Петрограда находятся в ужасном состоянии, изрыты ямами и автомобильная езда по городу сопряжена с чудовищными толчками. А перед ней эти же улицы, изрытые ямами, предстали в ином облике. Неподалеку от Путиловского завода она увидела развороченную мостовую и баррикаду, сложенную в дни наступления белогвардейцев. И перед ее внутренним взором возникли баррикады Парижской коммуны, священные камни революции. Так один и тот же факт по-разному выглядел в глазах Герберта Уэллса и Клары Цеткин.

Зильбер вначале растерялся, потом улыбнулся: «О, это есть блестящий полемист... Друг вашей подруги есть отличный мастер коммунистической пропаганды... Но я еще более высокого мнения о русской студентке — у нее острый ум интеллектуала, который ищет настоящую правду... Я был бы рад беседовать с такой студенткой...» Ох, как мне хотелось сказать ему, что такая студентка стоит перед ним, а ее друг — это Николай Бахарев, с которым господин Зильбер имел честь познакомиться в ресторане «Метрополь».

— Почему же вы не сказали ему этого?

— Не хотела... Не хотела, чтобы господин «турист» причислял меня к тем молодым, о которых он говорил. Зильбер сделал бы из этого гнусные выводы.

— Вам нельзя отказать в некоторой проницательности, товарищ Васильева. Итак, Зильбер, судя по вашему рассказу, атаковал вас и с фронта и с флангов...

— Да, примерно так... Но было еще одно направление атаки: Бахарев... Только что я объяснила вам, почему не было сказано Зильберу, кто та студентка и кто тот «блестящий полемист». А сейчас я подумала: жаль, что не сказала. Быть может, Зильбер тогда и не добивался бы встречи с ним.

— С кем?

— С Бахаревым...

— Что вы можете сказать о нем?

— Говорят, что настоящая привязанность слепа. Может быть, и так. Но я попытаюсь... На первый взгляд он кажется человеком легкомысленным. Но, пожалуй, это — обманчивое впечатление. Кто познакомится с ним поближе, тот увидит, что он вдумчив, умен, серьезен. Я уже вам говорила...

Марина умолкла, задумалась.

— И все же я смею утверждать, что этот человек несколько легкомыслен. Есть в нем что-то от богемы, от прожигателей жизни. Он любит рестораны, веселые компании, легко тратит деньги — на себя и на других, любит щегольнуть острым словом и острой мыслью. О таких говорят: для красного словца не пожалеет и отца.

— Не пойму — вы в осуждение Бахарева говорите или в одобрение?.. Лично я люблю острую мысль. Самое опасное — стандартомыслие. Оно идет от равнодушия. А ваш Бахарев каков?

— О, нет, он не из равнодушных. Нет, нет... Он человек импульсивный, человек острой реакции. И эта реакция его... Я боюсь, что она будет понята господином Зильбером по-своему. Я боюсь, что он попытается...

Марина хочет подобрать слова, чтобы точнее выразить свою мысль, но не находит подходящих слов. И Птицын спешит ей на помощь:

— Сделать с Бахаревым то же, что он пытался сделать с вами.

— Возможно, что и так... Я не знаю, чем кончился их разговор...

Она несколько растерянно оглянулась по сторонам, словно хотела убедиться в том, что никто кроме Птицына не слышит ее слов.

— Мне очень тяжело говорить вам все это...

Она осеклась, смутилась, а Птицын про себя отметил: «Пожалуй, я начинаю проникать в тайну, которую не отнесешь к категории государственных. Вот уж действительно — молодость не умеет таить своих чувств».

И снова пауза. А Птицын не склонен нарушать молчание. С невозмутимо-отрешенным выражением смотрит он куда-то в сторону и ждет.

— Зильбер настойчиво добивался встречи с Бахаревым, — продолжает Марина. — Я это чувствовала. Я догадывалась, зачем нужна ему эта встреча... Подходящий, с точки зрения Зильбера, объект. Я вам говорила о некоторых чертах его характера... Таким я нарисовала его портрет и в разговоре с Зильбером, когда мы были в Архангельском. Тогда у меня еще не сложилось окончательное представление о «туристе»» А потом было уже поздно. Он действовал тонко и хитро. Не могу не воздать должное его хватке...

И она снова о том же, об ухищрениях «бородача».

— «Турист» избрал другую тактику. Он знал, как я люблю маму. Для меня нет на свете человека более дорогого, близкого... Хотя иным со стороны кажется, что я плохая дочь...

— А как мама относится к вам?

— Обожает, опекает, как ребенка.

— Да, все мамы на свете одинаковы... Ну, а вот, скажем, вы пошли в ресторан «Метрополь». Пошли с человеком, не очень еще близким. Мама знала об этом?

— Конечно. Я, правда, с трудом, но дозвонилась ей в тот вечер. Она дежурила в больнице...

Птицын тут же вспомнил, как они с Бахаревым терялись в догадках, кому Марина звонила по телефону-автомату на пути в ресторан: маме или Зильберу?

— Это очень трогательно. Но я, кажется, прервал нить вашего рассказа. Прошу прощения. Вы остановились на том, что Зильбер повел атаку с другого фронта.

— Да, это было так. — И она все теребит и теребит воротничок своей блузки, будто он душит ее. — Зильбер знал, что я очень дорожу спокойствием мамы... Да, да, это так... И Зильбер заявил, что, если я откажусь помогать отцу, он расскажет маме обо всем и предупредит, что на карту поставлена судьба ее дочери... Законченный негодяй! Когда он пустил в ход шантаж, я сникла и...

— И поддалась?

— Нет, нет... Это случайность...

— Что вы имеете в виду?

— Встречу Зильбера с Бахаревым на ВДНХ.

— Когда, в какой связи?

...Марина долго упорствовала: «Нет, нет, я не желаю идти в ресторан». А Бахарев твердил свое: «Почему ты упрямишься? Я хотел бы отметить твое выздоровление. И, вообще, люблю застолье под звуки джаза».

У нее не было никаких оснований кого-то в чем-то подозревать, но шестое чувство подсказывало ей, что встреча в «Метрополе» произошла отнюдь не неожиданно. Возможно, что все это ложный страх. Но в ресторан с Бахаревым она не пойдет. И решение ее непоколебимо. Она должна помешать встрече Зильбера с Бахаревым.

...И надо же было случиться такому. И эти проклятые туфли, и этот визит к Ольге. Вместе с Бахаревым. Щебечущая, расточающая улыбки хозяйка дома. «Как я рада видеть тебя вместе с Николас». Потом появился ее поклонник Владик. Он приехал из института после занятий. Марина так и не поняла его перепалки с Ольгой. У нее это бывает. Сама же просила Владика узнать о каком-то математике, с сыном которого тот дружит, а теперь, когда он рассказывает об этом ученом — «любит правду-матку резать, сторонник некоторой демократизации нашей жизни», — Ольга грубо обрывает: «Владик, оставь нас в покое с этим математиком. Поставь лучше какую-нибудь хорошую пластинку. Давайте потанцуем, мальчики...» Они танцевали и о чем-то весело, оживленно разговаривали. У Марины было отличное настроение. Откуда? Вероятно, Бахарев был «виноват». И вдруг он объявляет: «В воскресенье мы едем на ВДНХ. Гарун аль Рашид дает обед. Согласны?» Первой подала голос Ольга. А Марина молчала. Он подошел к ней, посмотрел в глаза и спросил: «Так как, Марина? Договорились». Она утвердительно кивнула головой и сказала: «Если это тебе доставит удовольствие...»

И вот ВДНХ. Воскресный день. Осень. Зябко. А народу много. Ольга с Владиком не пришли. Ну и пусть себе. Она была рада. Они отправились в ресторан. Ей было очень хорошо вдвоем с Николаем. И вдруг словно какое-то страшное наваждение... Зильбер стоял рядом и галантно склонил голову в их сторону. И теперь она уже с ужасом подумала: «Как и тогда, в «Метрополе»...»

— Я не знаю, не помню, что произошло потом... Я была как в бреду... Я готова была избить этого бородатого негодяя. Смутно припоминаю, как он уговаривал Бахарева поехать к нему в «Метрополь», в его номер, продолжить их «интересную» беседу... И тут словно кто-то стал трясти меня за плечи: «Очнись, послушай, что затевает этот Зильбер...» И я очнулась... Презрела все условности — конечно, девушка не должна была так унижать свое достоинство. Но я не побоялась унизить его. Слишком дорог мне Бахарев. И когда он вместе с Зильбером подвез меня к дому, чтобы затем проследовать дальше, в гостиницу, я стала умолять Николая: «Не уезжай... Я одна дома... Я хочу в этот вечер быть с тобой, вдвоем...»

Наступила пауза. Молчит Васильева. Молчит Птицын. В это мгновение он по достоинству оценил мужское благородство своего помощника — даже ему, начальнику, он не передал Марининых слов... Александру Порфирьевичу нетрудно догадаться, как тяжко ей об этом говорить. Ему бы сейчас пожалеть ее, посочувствовать, но он не имеет права.

— У вас будут еще вопросы?

— Да... И не один... Вы рассказали сейчас о неожиданном появлении Зильбера на ВДНХ. Но, согласитесь, чудес же не бывает... Ведь кто-то...

Марина встрепенулась и испуганно, громче обычного спросила:

— Что вы имеете в виду? Нет, нет, я не организовывала этой встречи. Вы должны мне верить. — И в голосе ее — отчаяние.

— Конечно, бывают и случайные стечения обстоятельств... Допустим... Но, может быть, случайность проявилась совсем в другом. Ну, скажем, вы случайно, без умысла, невзначай где-то обронили слово о ваших планах на воскресенье?..

Марина задумалась.

— Нет, я никому не говорила.

— Тогда разрешите еще вопрос: как вы считаете — Зильбер встречался с вашей мамой?

— Нет, категорически нет.

— Откуда такая категоричность?

— Я сама все рассказала маме. И все мои сомнения — идти к вам или нет — отпали после разговора с мамой. По ее настоянию я пришла к вам.

— А я-то думал, что вас привело сюда доброе чувство к другу... — Птицын улыбнулся, поднялся с места и подошел к Марине.

— Вы не улыбайтесь. — Она теперь смотрела на него снизу вверх. — Это все очень сложно. Вначале мне казалось, что только одна сила побудила меня прийти к вам — Бахарев. А теперь понимаю, что иначе поступить не могла... При любых обстоятельствах... Но разговор с мамой многое решил.

— Мы-то не хуже вас знаем, какая она мудрая, и сильная...

Марина поняла, что разговор закончен. Встала и спросила:

— Я могу идти?

— Да... Впрочем, задержитесь...

Птицын снял телефонную трубку, набрал номер.

— Как ваши газетные дела, Сергей Петрович? Так я и предполагал — тот же почерк. Благодарю за оперативность. А справку пришлите... Для документации...

И, уже обращаясь к Марине, Птицын сказал:

— Ну вот, еще одна ваша загадка разгадана. Могу сообщить, что газета со статьей господина Эрхардта — чистейшая фальсификация. Ловкая проделка, рассчитанная на простаков. В указанной газете за указанное число нет никаких сочинений господина Эрхардта. Газета с его статьей отпечатана тиражом в один экземпляр. Специально для вас... Вот так, товарищ Васильева. А теперь можете идти. До свиданья. Но нам, вероятно, придется еще раз встретиться. Будьте здоровы...

* * *

Как и следовало ожидать, незадолго до отъезда Зильбера Ольга снова вышла с ним на связь. В Архангельском, в тайнике она оставила для него письмо с закодированным текстом, фотокопия с которого лежала на столе Птицына. Медичка сообщала, что решила не рисковать и не посылать с Зильбером все собранное и подготовленное ею, так как скоро сама поедет на каникулы. Что касается математика, то, по некоторым сведениям, он выступал на ученом совете и частично признал ошибочность своей позиции. Но кое в чем продолжает упорствовать. В чем именно?.. Ольга надеется получить соответствующую информацию через близкого ей студента, который дружит с сыном профессора...

А еще через час в этом же парке появился Толстяк. Переваливаясь с боку на бок, он неторопливо приближался к заветной скамейке. Кругом тихо, ни единой души. Он присел на скамейку, углубился в чтение газеты, которую держал левой рукой, а слегка дрожащей правой шарил в тайнике. Все на месте, отлично! Сейчас он поедет на Белорусский вокзал, положит чемодан в камеру хранения. Вечером Зильбер — ему этот шифр известен — заберет чемодан. И делу конец... Завтра рано утром Зильбер улетит домой, и тогда Толстяк облегченно вздохнет.

В столь блаженном настроении он покидал парк, не подозревая, что завтра уже будет сидеть... перед следователем, и рассказывать, как летом служебные дела привели его под Можайск и в воскресенье, прогуливаясь по лесу, он набрел на веселый пикник молодежи. Его пригласили выпить рюмку водки, за ней вторую, третью... На гостеприимство молодых он ответил широким жестом — через час принес бутылку армянского коньяка, купленного в ближайшем кафе, и в состоянии крепкого подпития стал болтать об Одессе, о дружках, о своих связях и красивой жизни, которой он сейчас, увы, может предаваться лишь в мечтах... Так он познакомился с Ольгой и ее мужем... Супруги оценили «перспективность» неожиданного знакомства. Договорились о встрече в Москве. Там разговор был более откровенным. Толстяк почувствовал, что еще не все потеряно по части красивой жизни. Хозяева хорошо платили за выполнение казавшихся безобидными поручений. И он был вполне доволен своей ролью связного — этот тип уже давно жил по принципу: «деньги не пахнут». А новая хозяйка требовала расширять связи. Так появилась на горизонте дама из технической библиотеки научного института, о которой Ольга сказала: «Она нам пригодится...» Время от времени Толстяк получал подачки.

И вот последнее задание — газеты «Футбол», студгородок, тайник в Архангельском...

 

Толстяка арестовали вечером на Белорусском вокзале. Он не возмущался, не выражал удивления, негодования, хмуро посмотрел сперва на одного, потом на другого молодого человека, обронил перчатку, и сотрудник КГБ, подняв ее, сказал:

— Не надо суетиться... Вот вы и перчатку чуть было не потеряли... Разрешите помочь чемодан до машины донести?..

На следующий день, рано утром, Бородач улетел домой. А через две недели в КГБ поступило сообщение Ландыша — нашей разведчицы, получившей доступ в штаб-квартиру хозяев Зильбера.

Это была запись происходившей там беседы.

Бородач докладывал хозяевам итоги своей миссии в России. Операция «Футбол», по его мнению, осуществлена удачно. Новый связной Медички показал себя достаточно ловким и расторопным. Медичка успешно действует в соответствии с заданиями центра. С ее помощью операции «Футбол» удалось придать более широкий размах. В ближайшее время она прибудет на каникулы и доставит важные сведения. Несколько сдержаннее Зильбер говорил о возможностях дальнейших контактов со студенткой Мариной Васильевой. Однако и здесь усилия не пропали даром. При ее содействии удалось установить контакт с одним московским литератором. Зильберу удалось заманить его к себе в номер и за рюмкой коньяка они вели разговор на острые темы. Был у них разговор и о литературных делах. Характеристика, данная Зильбером литератору, вызвала повышенный интерес хозяев, в частности человека с протезом, он командует: литератор — друг Марины Васильевой и может повлиять на нее. Но это, конечно, не самое главное. Зильберу в упор был поставлен вопрос куда более серьезный?

— Считает ли господин Зильбер возможным в недалеком будущем установить контакт известного деятеля русской эмиграции с Бахаревым?

— Да, сэр! Я допускаю такую возможность. Хотя мой собеседник весьма уклончиво реагировал на соображения, туманно высказанные ему в этом плане. Но мне показалось, что если его новую повесть откажутся печатать в России, то Бахарев не прочь будет воспользоваться моими предложениями.

— Какими? Я попросил бы господина Зильбера подробнее передать эту часть разговора с Бахаревым.

— Слушаюсь, сэр. Я сказал ему, что, будучи ученым, человеком, далеким от политики, случайно оказался в достаточно близких отношениях с редакторами журнала русских эмигрантов «Грани», издаваемого в Мюнхене, и издательства «Энкоунтер» в Лондоне. И прокомментировал: «Об этом издательстве англичане говорят, что оно левее центра и во главе его стоит уважаемый поэт, воевавший когда-то на Гвадалахаре против Франко. И «Грани» и «Энкоунтер» охотно публикуют отвергнутые в России рассказы, повести, стихи...» Тут же я назвал Бахареву фамилии нескольких популярных в России авторов таких произведений. И это, кажется, произвело на него впечатление. Если не считать иронического замечания по поводу «Сказания о синей мухе» Тарсиса: «Неужели читающая публика Запада всерьез принимает этого шизофреника?» Я попытался «отстреляться» шуткой. «Люди, — заметил я, — бывают разные, и было бы не совсем справедливо ожидать, что каждый из нас обладает всеми добродетелями. К тому же прошу учесть специфику наших издательств — коммерция! Все, что вызывает интерес публики, может стать предметом бизнеса. Один из моих друзей в Англии работает сейчас в чисто коммерческом предприятии «Флегон пресс». Когда, скажем, в советском журнале или в «Гранях» появляются произведения, интересующие западного читателя, то «Флегон пресс» незамедлительно размножает их и продает по достаточно дорогой цене. Вам следует с должным пониманием отнестись к этим законам жизни мира бизнеса. Тут ничего не поделаешь, господин Бахарев. В вашей стране тоже есть свои, непонятные нам законы издательского дела. У вас это называется партийностью литературы. Не так ли?» Бахарев в ответ неопределенно пожал плечами и усмехнулся, буркнув: «Да, да, конечно...» К чему относилось это его замечание, я не понял.

— На чем же основана уверенность господина Зильбера в том, что Бахарев воспользуется нашими связями с «Гранями» или «Энкоунтером»?

— Прошу прощения, сэр, но я не выражал такой уверенности. Я лишь изволил заметить, что мне показалось, будто Бахарев несколько заинтересовался моими предложениями. Поверьте, сэр, для этого имеются некоторые основания.

— Я попросил бы господина Зильбера аргументировать их.

— Извольте, сэр. Бахарев спросил меня: «Как практически я смогу отправить свою рукопись в «Грани», если вдруг — пока это лишь игра моего воображения — появится такая необходимость?» Согласитесь, сэр, что подобные вопросы не задают зря. Я ему ответил: «Господин Бахарев может не беспокоиться... Вот вам моя визитная карточка, — и вручил ему карточку с адресом, известным вам. — Когда у вас, господин Бахарев, созреет решение послать рукопись в «Грани», или «Энкоунтер», или во «Флегон пресс», дайте мне знать. Хорошо?!» В ответ Бахарев многозначительно посмотрел на меня и ушел от прямого ответа. «Да, да, я понимаю ваше недоумение, господин Бахарев, — сказал я. — Мне знакома специфика вашей демократии — это не совсем безопасно для вас — писать иностранцу... Мы с вами условимся о маленькой хитрости. Вы напишете мне письмо с просьбой прислать обещанный вам в Москве лечебный препарат... Обратный адрес можете указать любой, какой придет вам на ум... Далее все будет организовано должным образом...» Бахарев с живейшим интересом выслушал меня, а потом неожиданно рассмеялся. «Неужели вы серьезно полагаете, господин Зильбер, что я стану играть в эту конспирацию?.. Впрочем, кто его знает? Жизнь преподносит удивительные сюрпризы. Обо всем вами сказанном надо подумать... Вы дали пищу для серьезных размышлений». Он небрежно сунул мою визитную карточку в карман и тут же перевел разговор на нейтральную тему.

Зильбер умолк, а человек с протезом, глядя слегка прищуренными глазами в бокал с вином, продолжал одобрительно кивать головой теперь уже, вероятно, каким-то своим мыслям.

— Мы еще вернемся, господин Зильбер, к вашему сообщению о московском литераторе. Вы правильно сориентировали Медичку постоянно держать молодого человека в поле своего зрения, изучать его настроения, взгляды. В частности, мы должны точно знать, не отправится ли он в зарубежный вояж, когда и куда.

...Ландыш сообщила, что пока не имеет точных координат Медички, связника и дамы из института. Что касается Марины Васильевой, то о ее координатах, видимо, все известно: она неродная дочь Эрхардта. Он специально прибыл в связи с докладом Зильбера. Судя по некоторым репликам человека с протезом, с Эрхардтом здесь уже не очень-то считаются, и вся работа с Васильевой велась Зильбером по собственному усмотрению, без всяких консультаций с Эрхардтом. Ландыш передала содержание разговора Эрхардта с Зильбером, когда они остались, вдвоем. В голосе бывшего учителя немецкого языка прозвучал упрек:

— Я же предупреждал вас, господин Зильбер, с моей дочерью вам вряд ли удастся установить контакт... Как видите, даже сфабрикованная вами без моего ведома газета не очень-то помогла... Вы не сделали необходимых выводов из информации Коха, из моих комментариев к этой информации... Я уже не говорю о личной просьбе. Я имел честь просить вас, господин Зильбер, не впутывать девушку... Вы не пожелали внять этой просьбе... Потратили много средств, энергии, времени, подвергали риску себя и других... А польза какова?

— Профит еще будет, господин Эрхардт... Смею вас заверить. Контакт с литератором многого стоит. А что касается личных просьб... Что мне вам сказать? Сентиментальность — опасная болезнь...