Дело кировских писателей

А тем временем в Кирове, в бывшей Вятке, назревало новое дело. Дело "авербаховки" Ольги Берггольц.

Инициировал его председатель Кировского отделения Союза писателей Андрей Алдан-Семенов, который в начале тридцатых работал с Берггольц, Молчановым и Дьяконовым в Казахстане в газете "Советская степь". Тогда он писал о строительстве Турксиба, собирал народную поэзию – и сочинял казахский фольклор от имени акына Джамбула Джабаева. Возможно, именно поэтому их отношения с Берггольц не сложились. Алдан-Семенов не пользовался ни симпатией, ни уважением своих коллег. В повести "Журналисты" он был выведен Ольгой иронически в образе газетчика, печатавшегося под псевдонимом Байкал:

"…Он появился в европейской шляпе, в огненном кашне, со значительной, грустной миной на молодом курносом лице. Он ничего не писал из командировки, но привез кучу очерков, переполненных междометиями и восклицательными знаками. "Ее плечи отливали шагренем…" – так начинался очерк о бригадирше каучукового совхоза"[66]. С тех пор Алдан-Семенов и затаил обиду на Ольгу.

Когда в Ленинграде полным ходом шли собрания с обличениями "троцкистско-авербаховских уклонов", Алдан-Семенов обвинил Леонида Дьяконова – ближайшего друга Ольги и Молчанова – в связях с "авербаховкой" Берггольц. Правда, он и представить не мог, что, затеяв дело, сам попадет в яму, которую так яростно копал для других.

"Кировская правда" в 1937 году рапортовала: "22 мая состоялось собрание писателей и журналистов г. Кирова. Доклад о борьбе с троцкистскими и иными двурушниками в литературе сделал тов. Алдан, который рассказал собранию о двурушнических делах троцкистки-авербаховки Ольги Берггольц, с которой в очень тесной связи находился поэт Леонид Дьяконов, работник "Кировской правды". В 1934 году Берггольц написала повесть "Журналисты", где беззастенчиво оклеветала нашу советскую действительность, советских журналистов. Герой этой повести Банко – двурушник, фашистский молодчик, в повести выведен как положительный тип, как образец советского журналиста. Образ "Банко" – образ Дьяконова. Об этом сам Дьяконов говорил еще до появления повести в печати.

Связь Дьяконова с Берггольц продолжалась с 1930 года до последнего времени. На днях Дьяконов ездил в Ленинград и снова, как всегда, останавливался у авербаховки Берггольц, жил у нее, пока Берггольц не предупредила его, что разоблачена. В своих стихах Дьяконов искажал советскую действительность, маскируя свою клевету формалистическими выкрутасами. На собрание писателей и журналистов Дьяконов не явился"[67].

После увольнения из редакции у Дьяконова началась сильнейшая депрессия. И тогда Николай Молчанов пишет письмо Сталину, в котором, в частности, говорится: Леонида Дьяконова выгнал с работы "некто Алдан (литературный проходимец и халтурщик). В течение 10 месяцев Дьяконов ходит без работы, его нигде не принимают… Доведенный до отчаяния больной Дьяконов обращался в кировское НКВД с просьбой или арестовать его, или реабилитироваться"[68].

Просьбу услышали. Дьяконов был арестован 14 апреля 1938 года.

Но прежде в результате партийных разбирательств был арестован главный редактор "Кировской правды" Яков Акмин. После мучительных пыток он сообщил, будто бы в августе 1936 года Алдан-Семенов признался ему, что создал террористическую организацию, в которую завербовал Л. Дьяконова, И. Франчески и М. Решетникова. Перед ними была поставлена задача подготовить покушение на Ворошилова и Жданова.

Как ни странно, именно это обвинение, а вовсе не связь с Авербахом стало прологом к будущему аресту Ольги Берггольц.

6 января 1938 года Алдан-Семенова арестовали. "Я вам расскажу обо всем, – заявил он. – Я – враг советской власти. В августе 1936 года мною по поручению Акмина была создана террористическая группа: М. Решетников, Л. Лубнин, Л. Дьяконов, были связи с О. Берггольц, К. Алтайским (Королевым), П. Васильевым. На собраниях отделения союза писателей Заболотский[69], Уланов, Колобов, Васенев, Решетников, Дьяконов вели антисоветскую агитацию"[70].

Дьяконова взяли через три месяца. В протоколе допроса читаем: "…Меня арестовали в апреле 1938 года. Привели в кабинет Большеменникова. Там было еще двое. Эти двое схватили меня и принялись бить по лицу небольшими мешочками из белого полотна, чем-то набитым. Как мне показалось – песком. Фамилию Большеменникова я хорошо помню, и мне припоминается, что он был лысый. Он сидел в большом кабинете с красивым столом. Мне не давали спать. На допросах заставляли сидеть в одной позе и не двигаться. Били так, что из почек шла кровь. Была очная ставка с Алданом, на которой я понял, что меня арестовали по его показаниям. Потом я заболел расстройством психики и ничего не помню"[71].

Его освободили 13 декабря 1938 года со следующим заключением: "Я – младший лейтенант госбезопасности Баталин, просмотрев следственное дело по обвинению Дьяконова, нашел: Дьяконов с 21 апреля по 13 ноября 1938 года находился на исследовании в психиатрической больнице. Конференция врачей-психиатров отмечает, что Дьяконов страдает душевным расстройством. Конференция рекомендует направить его в судебно-психиатрический институт им. Сербского в Москву"[72].

Уже выйдя на свободу, не вполне еще здоровый Дьяконов писал Николаю Молчанову: "Я уже больше месяца дома… И, по своему убеждению и совету врачей, стараюсь не обращать внимания на слышимые мною голоса, так я все-таки не смог понять, отчего я стал слышать эти голоса и почему у них столь садистский антисоветский характер…"[73]

Мать Леонида в письме Молчанову проклинает Ольгин роман "Журналисты", который принес им столько бед. Но именно на показаниях Дьяконова строилось следствие по делу Берггольц, от чего ей было особенно больно…

Вместе с Дьяконовым арестовывают товарища Берггольц и Молчанова поэта Игоря Франчески. Он был племянником художника и музыканта Михаила Матюшина, сподвижника Маяковского, Хлебникова. Матюшин был женат вторым браком на поэтессе Елене Гуро. В его ленинградском доме, когда Игорь Франчески приезжал из Кирова, часто бывали Ольга Берггольц и Николай Молчанов. Квартира, занимаемая Матюшиными, помещалась на втором этаже двухэтажного деревянного четырехквартирного дома, фасадом выходящего на Песочную улицу.

Игоря Франчески подвергли многосуточным конвейерным допросам (следователи менялись через два часа, а подследственных держали на ногах по трое суток), пытали голодом, избивали и унижали. Впоследствии он написал пронзительное стихотворение "Поэма о боли".

Причинить вам боль может каждый твердый предмет.

Причинить вам боль может каждый мягкий предмет.

Даже стул, у которого спинка есть.

Даже стол, у которого спинки нет.

Карандаш, калоша, вода, стакан,

Папироса, если тверда рука.

Если злобный зверь в человеке сидит,

Если дьявол принял человеческий вид.

Словом можно ласкать, молить.

Слово можно для пытки употребить.

Слово в ухо можно вбивать, как клин,

Если этих много, а ты один!

Все предметы по-своему хороши,

Но длинней всякой боли – боль души.

Потом, когда Ольга Берггольц была арестована, некоторых членов кировской "литературной группы" возили в Ленинград на очные ставки с ней. Забегая вперед, скажем, что дело вятских литераторов рассыпалось, как и "дело Берггольц". Арестованных спасла "пересменка", наступившая после отстранения Ежова и прихода на его место Лаврентия Берии.

1–2 апреля 1939 года в Кирове состоялась выездная сессия военного трибунала Уральского военного округа, рассмотревшая дело по обвинению членов "литературной группы".

Игорь Франчески вспоминал: "Объявили – суд идет! Все встали. Объявили состав суда. У всех у нас была 58-я статья, причем такие вещи, как подготовка покушений, терроризм, за что меньше 25 лет по тому времени не давали. А то и высшая мера, которой нас уже несколько лет пугали. Прочитали обвинительное заключение, стали спрашивать. Вначале Алдана:

– Признаете себя виновным?

– Признаю.

Спрашивают Решетникова, он тоже признал. Спрашивают Лубнина, а он в ответ – нет, не признаю! Я тоже отказался признавать свою вину. В зале шум начался, кировские следователи чертыхаются потихоньку".

Из протокола допроса Франчески: "Все обвинения я отрицаю. Мне сказали, показания из меня выколотят. Выколотили через сутки. Били по лицу, давали пощечины, били галошей. Я не хочу быть трусом. Лучше умереть. Я оговорил Дьяконова, Берггольц, Решетникова".

Из протокола допроса Лубнина: "Меня оклеветал Алдан. Следствие не принимало никаких объяснений. Следствие верило Алдану, находясь под гипнозом его показаний. Он все врет и все путает. Меня били жестоко. Не давали спать. Моя задача была – дожить до суда".

Отказались признать вину также Акмин и Колобов. Алдан-Семенов вначале заявил, что "оказался в полном одиночестве среди своих соучастников, но могу только подтвердить свои прошлые показания". Спохватился он на следующий день, 2 апреля: "Мои заявления на предыдущем следствии и на вчерашнем заседании являются клеветническими. В течение двух недель мне говорили только: "Кайся, сволочь!", "Сознавайся, сволочь!", "Голову повернем тебе задом наперед! Мы добьемся показаний кровью и расстрелом!" Грозили, но не били".

Суд продолжался. Приговор – "Колобова, Лубнина, Франчески из-под стражи освободить немедленно и дело в отношении их прекратить. В отношении остальных дело возвратить на доследование"[74].

После доследования приговор по делу вятских литераторов был вынесен 20 июня 1939 года: Акмину – шесть лет, Васеневу – пять лет заключения, Решетникову и Алдану – по десять лет. В 1940 году Решетникову скостили срок до шести лет, в отношении Акмина и Васенева дело за недоказанностью прекратили. Алдан-Семенову тюрьму заменили на лагерь, но срок сохранили.

Леонид Дьяконов вернулся в Киров во время войны инвалидом. С трудом устроился рассыльным торфотреста. Когда в Киров из Ленинграда было эвакуировано детское книжное издательство, в 1942 году стали выходить книги Дьяконова: сначала обработки народного творчества – песни, сказки, колыбельные, потешки, потом собственные стихи. На его книгах выросло не одно поколение кировчан, лучшие его произведения читали по всему Союзу, а повесть для детей "Олень – золотые рога" вошла в школьные хрестоматии.

Игорь Франчески был мобилизован из-за итальянской фамилии в "трудармию". Литературой заниматься перестал, работал главным инженером завода. "В тот день, 8 апреля 38 года, – рассказывала его мать в шестидесятые годы, – навсегда исчез прежний Игорь, веселый, остроумный товарищ, спортсмен, поэт, в стихах которого звучало так много юношеской веры и правды жизни"[75].

Алдан-Семенов двенадцать лет провел в лагерях и оставил воспоминания, которые многие бывшие арестанты сочли лакированными и лживыми. Будучи лагерником на Колыме, он оговорил Юлия Берзина, писателя и переводчика, товарища Ольги по объединению "Смена", который должен был отбывать срок в течение восьми лет. Так, в лагерном деле 1942 года сохранилась запись признания Алдан-Семенова в том, что Берзин говорил ему: "На фронте смерть наступает мгновенно, здесь, на Колыме, лагерь для заключенных сулит смерть, но в рассрочку. Большой эксперимент над кроликами!" Кроме того, Алдан донес, что "Берзин читал ему стихотворение "Сталин и Троцкий" о двух людях, снедаемых честолюбием, жаждой власти, исполненных ненавистью друг к другу, и эта борьба оборачивается миллионами жизней"[76].

Итог этих доносов ужасен: Берзин был расстрелян непосредственно в лагере.

А Алдан-Семенов был реабилитирован, писал книги, многие из которых выходили большим тиражами.

Игорь Франчески вспоминал, что в шестидесятых годах он встретил своего недруга под Москвой в доме творчества писателей "Малеевка". Там отдыхала и работала и Ольга Берггольц. Вместе они "вошли в бильярдную, а там играет Алдан. С Ольгой случилась истерика, она схватила кий, замахнулась на Алдана. Он удержал ее руку. (Но потом она туфлей Алдана избила по морде.)"[77]

Умер Андрей Алдан-Семенов в 1985 году.